smoke and mirrors

— Ты существуешь вне системы? — Нет. Мы в системе. Но у нас свои правила.

Сегодня небо более хмурое. О, нет-нет, едва различимые, голубые клочки купола Земли проглядывает сквозь пушистые облака, которые невероятно быстро несутся по небу, сменяются на тяжелые тучи, иногда окрашиваясь в оттенки золота. Ветер свистит в ушах, а запах моря сегодня резко обостряется, становится почти едким, приторно-соленым. Солнце медленно ползет к горизонту, иногда скрываясь за тесными пятнами кучевых облаков, но до заката еще часа два, только… Только вот Джессика пришла сегодня намного раньше, буквально сбегая из надоевшего покосившегося домика в небольшом лесу. Она и сама не знает, почему именно так быстро завязывала шнурки на кроссах, путалась в собственных волосах, наспех расчесываясь. Может быть для того, чтобы быстро скурить все три сигареты и уйти домой намного раньше, так и не задохнувшись от боли, разочаровавшись в том, что Он не пришел, а может быть и потому, что все-таки хотела увидеть того самого Бодхи. Холодного, мрачного, что обязательно отберет сигареты и отругает за то, что она снова курит. Именно поэтому в заднем кармане снова три сигареты. Рутина надоела. Уверенный шаг начинает сбиваться сразу же, тоненькие ножки спотыкаются о корни деревьев, как меж зеленой листвы начинает проглядывать каменная набережная, а солнце мгновенно выглядывает из-за облаков, ослепляя, и девушка тормозит, прикрывая маленькой ладошкой глазки. Почти больно. Здесь, когда лес заканчивается и переходит в камень, запахи смешиваются. Пахнет поздним летом, тюльпанами и скошенной травой. Едва ли теплый порыв ветра доносит до девушки слова такой чертовски знакомой песни Эда Ширана, и Джесс сквозь зубы бормочет любимые строчки, жмурясь на солнце и пытаясь разглядеть силуэт. Что-то не так. Это определено не Бодхи. Юноша в белой майке сидит на стальных поручнях, прижимая гитару к груди и вглядываясь в закат, все еще чудом удерживая равновесие и не падая. Волосы цвета дневного солнца сверкают, кажутся почти золотыми, красиво ложатся на порыв теплого ветра, а такие молодые черты лица навевают мысли о том, что ему не больше двадцати пяти. Чертов нахал, как он вообще сюда пришел? Это заброшенная набережная, о которой никто не знает, это заброшенный пирс, который вычеркнут с карт, это ее место! — Господи! — Голос девушки срывается на хрип, сердце останавливается, на многие мгновения, когда рыжая слышит сзади шорох веток, а в следующую секунду тяжелая ладонь сжимает хрупкое плечо, резко разворачивая. Почемуонсноватакойкрасивый? — Не кричи, глупая. У тебя сейчас сердце разорвется. — Бодхи хрипло смеется, издевательски улыбается, и девчонка на секунду верит, что лед в глазах трещит, а под ним — воды бескрайнего океана, на самом деле, такого теплого, но все это — мимолетное видение, потому что мужчина продолжает грубо сжимать маленькое плечико, а потом резко дергает в сторону, утягивая в направлении моста. Не думает о боли. — Ты останешься мне должной, потому что я подумал и решил, что умирать от одиночества — отвратительно и совсем не круто для такой, как ты. Захлебнешься в ненависти ко мне, а пока… — Голос звучит чертовски безразлично, холодно, и рыжая хочет плакать от этой интонации, когда брюнет резко толкает девушку в спину, выставляя на показ новому человеку. — С ним невозможно не поладить, наслаждайся. Хриплый шепот касается маленького ушка, и Джесс вздрагивает, задыхается, забывая, куда смотреть. Ощущает тепло мощного тела прямо за собой, и, почему-то, совсем не хочет знакомиться с этим гитаристом. Она хочет… — Хэ-эй, а вот и маленькая Фанта. — Весело говорит юноша, прислоняя гитару к металлическим прутьям, в последний раз так ласково проскальзывая длинными пальцами по струнам, и, подходя к девушке, подхватывает ее, словно пушинку, крутит в воздухе под ее громкий визг, после отпуская. — А-ах, черт, у меня отказали уши. Блондин шипит, легонько хлопая себя по правому уху, жмурится, хотя улыбка все еще скользит по его розовым губам, пока рыжая возмущенно смотрит на высокого крепкого юношу, пытаясь отдышаться и собрать себя по кусочкам. Это, должно быть, шутка такая. — Кто ты такой, чёрт возьми? Какая, господи, фанта, и что он вообще здесь делает?! Чертов ублюдок! — Джессика задыхается от злости, открывая и закрывая рот, словно рыбка, выброшенная на берег, а Бодхи опирается рукой о мощное плечо юноши, и оба хрипло смеются, смотря на маленькую, по сравнению с ними, девочку. Это, не смотря на всю злость, мило. Это правильно. Это… Так красиво, когда брюнет смеется.— Что вы оба здесь делаете? Вон, блять! — Ты еще ножками потопай. — Блондин протягивает руку, желая коснуться рыжих кудрей, но тут же отхватывает мощный шлепок по руке и шипит, недовольно цокая языком и качая головой. — Чёрт возьми, ладно. Я Юта, Джонни Юта, твой новый друг. Джессика, кажется, просто умирает от нахлынувшей ярости, задыхается, жмурясь при ярком солнце, и когда понимает, чьих рук это дело, кидается на Бодхи, сжимая кулачки, но Юта вовремя перехватывает хрупкую фигурку за тонкую талию, удерживая лишь одной рукой, даже не напрягаясь. Все еще смеясь. — Эй, Рыжик, тише, иначе получишь Оскар за лучшего антагониста. — Джонни улыбается, искренне, светло, совсем по-доброму, и ярость сразу тонет в внезапном порыве некоего счастья. У нее что, друг есть теперь? Ненормально. Так не делается. Так вообще никогда не делается. А потом снова больно. Тонкая, невообразимо тонкая игла снова и снова входит в сердце, создает отчаяние. Ей просто показалось, что Бодхи смеется. Потому что сейчас на идеальном лице вновь безразличие, и он отворачивается от них обоих, скрещивая руки на груди, смотря на золотое солнце, которое медленно путается в волосах Юты. — Э, нет, Бодхи, помнишь про наш спор? Ты обещал поставить нашего волчонка-одиночку на скейт, а я даю музыку, так что рано одеваешь на себя маску. — Блондин хлопает мужчину по плечу, снова прыгая на поручни и подхватывая гитару. Чертов кот, которому не страшно падать. Брюнет закатывает глаза, еле слышно матерясь, но всё же поворачивается к девушке, продолжая хмуриться. Но почему-то на душе, там, где должен быть непробиваемый, невероятно холодный и острый ледник так тепло, что слышно, как капает талая вода, превращающаяся в океан. Одно резкое движение — и мужчина поддевает ногой скейт, подкидывая его и в ту же секунду сжимает его в руке, пальцами играя с колесами. В глазах — снова лед. В голосе — сталь. И Джессика искренне не понимает, зачем все это, если ему — по барабану? Словно маленький ребенок, которого насильно заставляют готовить ужин. Он делает, но с таким выражением лица, что хочется поднять с земли камень и прописать по идеальному лицу. — Вставай. Рыжая хмурится, подходя ближе и неуверенно ставя хрупкую ножку на скейтборд, пошатывается, когда тот едет вперед, но всё же поворачивает голову в сторону, смотря на мужчину. Не понимает, так искренне не понимает, почему ему не смешно, почему ему не весело, почему на лице — чертово ничего, пустота, что так идеально видна сквозь толстый лед. — Зачем тебе это? — Ты же счастлива. — Я не… — О, блять, даже не отрицай этого. Я вижу тебя так же хорошо, как вижу всех людей. — Бодхи закатывает глаза, скрещивая руки на груди и слегка придерживая скейт ногой. Назойливая, неугомонная, дерзкая и наглая, невероятно бесит, но видит насквозь. Ей кажется, что он назло. Вот так просто берет и отвечает, пытается надавить больнее, причисляет к бесконечному множеству таких же рыжих девушек. Лжец. Не правда. Да? — Этому тебя он — Азаки — научил, да? Видеть людей, делать их счастливыми? Звонкий вопрос резким ударом разрезает тишину, застывает с тихим треском, так, что, кажется, даже ветер утихает, звенящая листва замолкает, и весь мира напрягается в ожидании взрыва. А она не боится. Эта маленькая, дерзкая девочка улыбается, едва заметно, отчаянно пытаясь опустить уголки губ вниз, она улыбается, щурясь в лучах солнца и небрежно заправляя рыжий локон на маленькое ушко, чуть наклоняя голову, как чертов котенок, так, словно мужчина просто обязан ей ответить. Брюнет задыхается от собственной ярости, зубы скрипят от желания съязвить что-то болезненное, такое, чтобы она отшатнулась, ударила его и убежала в слезах, не смела смотреть, так, будто он и правда ей обязан, и просто чудо, что на лице лишь увеличивается доза безразличия и холода, становится почти бесконечной, истинно бессмертной, но… — Вставай. — Сталь в голосе звенит громче океана, что сегодня забывает про штиль, увеличивая волны, и кажется, что завтра будет шторм. Огромные волны разбиваются о выброшенные на берег кораллы, теперь не кажутся такими чистыми, поднимают со дна тонны песка. Тишина. Звенящая. Пугающая. Резкая. А Джесс снова улыбается, почти усмехается, бесконечно сильно, прокручивая в руке сигарету, совсем незаметно, почти нервно, но, всё же, улыбаясь. А так может только она. Улыбаться в лицо Бодхи. Без страха. И, кажется, даже Юта замирает, прислушиваясь к брошенной девчонкой фразе, бросая настройку гитары. Улыбки — как ни бывало. Меж бровей снова пролегает едва заметная морщинка. Светлые волосы темнеют. И, кажется, эти двое знают что-то, что не стоит знать рыжей. Джессика хмурится, неуверенно вставая обоими ножками на скейт, а потом плавно отталкивается от асфальта. Адреналин так приятно гуляет по крови, когда доска на секунду подлетает, натыкаясь на трещинку в брусчатке. Джонни начинает играть, тихо нашептывая слова, снова знакомые. — Боже, это что, Джейми Кэмпбелл Бауэр? Джонни Юта, ты определенно мой новый друг. Громче, ну! Блондин заливисто смеется, начиная петь громче и наблюдает за хрупкой девочкой. Джесс тоже смеется, расставляя руки, но в следующую же секунду колесико скейта попадает в большую трещинку, и девушка летит на брусчатку, тихо вскрикивая. Бодхи на секунду вздрагивает, прикрывая глаза, касается пальцами переносицы, а потом тяжело вздыхает, подходя к пострадавшей и вытягивая ее за руку с камней. Неуклюжее, странное существо. Почему-то так неправильно прекрасное. «I’m like a child, a boy, young man, about twenty three». Юта определенно вошел в кураж, громок напевая слова и скользя по струнам. Идеально. А рыжая смеется, крепче сжимая руку мужчины и поднимая скейт. Весело. Легко. Прекрасно. И плевать, что этого сейчас разорвет от безразличия и злости. «And I believe in us, cause you believe in me». Мужчина делает то, от чего отучивал себя годами, позволяет чужим людям касаться его. Опускает скейт на камень, снова вздыхая. Бодхи встает на скейт одной ногой, протягивая удивленной девушке руку. Несмышленая, рыжая… «And I’ll wait for you in the dark». — Вставай. Кто-то же должен тебя держать, неуклюже создание. Давай же, я не настолько много вешу, чтобы мы вдвоем проломили эту хрень. — Бормочет брюнет, с таким небрежным видом протягивая руку. Так, словно этого избежать нельзя. Идиот. «Arms outstretched comforting lover». Джессика хмурится, все-таки поднимаясь на скейт. Вздрагивая, когда грубая кожа рук касается ее. Снова и снова вздрагивая, когда ощущает тонкие полоски шрамов на пальцах. «My bones may be falling apart». Мужчина крепко сжимает ее руки, поднимая их в воздухе, и рыжей хочется смеяться, потому что все это смутно напоминает позу из «Титаника». И все это так глупо, так неправильно, но от этого улыбка лишь сильнее скользит по алым губам. Ей это нужно. Она, кажется, счастлива. «But I’ll wait for you come this summer». Юта успевает до боли пошло усмехнуться, подмигивая новой знакомой и играя бровями, а потом брюнет стремительно отталкивается от мостовой ногой, успевая прижаться к хрупкому телу, и они едут вниз, к деревьям. Джессика смеется, счастливо улыбаясь, и ее даже не смущает горячее дыхание, что так приятно опаляет шею. Всё так, словно должно быть. Всё так по родному. По-семейному. Всё так, словно они давно знакомы, словно… И девушка готова поклясться, что чувствует, как горячие губы прижимаются к ее шее, растягиваются в дичайшей улыбке, а потом маленькое колесико попадает в ту же трещинку и они оба летят на траву, и все, что успевает почувствовать Джессика — теплые и сильные руки, что в одно мгновение обвивают ее тонкую талию, переворачивают, чтобы не было больно, а потом… А потом звучат последние аккорды, и ее мордашка врезается в мощную грудь. О, чёрт возьми… Он смеется. Бодхи смеется. Так громко и искренне, и это смех, хриплый, приятный, в одну секунду становится таким родным, а рыжая незаметно прижимается ушком к груди мужчины, впитывая в себя эту сладкую вибрацию. Момент, когда лед и правда трещит, а капель разносится миллионным эхо по Земле. Слишком хорошо. Слишком, что бы быть хотя бы на долю секунды правдой. «And I–I-I–I, will always love you-u-u». Хриплый, лажающий и такой неправильно-высокий голос Юты обжигает обоих, и Джессика в одну секунду слезает с Бодхи, а потом они вместе кричат, вытягивая из травы средние пальцы: — Заткнись! Они прощаются уже тогда, когда солнце последними лучами ласкает мостовую, а на берег набредает приятный полумрак. — Было приятно познакомится, Фанта. — Шепчет Юта, обнимая рыжую и целуя в висок. Он слишком добрый, непомерно добрый и восхитительный. — Береги себя. Последняя фраза, брошенная почти незаметно, так тихо, вынуждает Джесс напрячься, но когда вопрос уже хочет сорваться с губ — блондин исчезает в зеленой листве. — У тебя глаза светятся. — Хриплый голос обжигает сознание, и рыжая редко оборачивается, смотря на брюнета с улыбкой. — А ты снова злой. — Девушка усмехается, совсем беззлобно, а потом поддается порыву и обнимет Бодхи, чем бесконечно обескураживает его. — Спасибо тебе. Ее голос теряется где-то у него в ключицах. Джесс вздрагивает, растягивая невероятную улыбку, когда слышит тяжелый вздох и чувствует, как широкая ладонь осторожно опускается на ее поясницу, едва заметно прижимая ближе. — Задыхайся от ненависти, рыбка. Прощай. Он снова уходит, даже не обернувшись, а Джессика улыбается, кидая последний взгляд на океан. Протягивая руку в карман джинс, но там — пустота. Он забрал сигареты. Все три. Посдений луч солнца скрывается в темных водах. Слишком тихо. Грядет шторм.