smoke and mirrors

Человек, расширяющий свои границы, в итоге находит их.

Солнца почти не видно из-за тяжелых тучных облаков, что медленно, о, черт, издевательски медленно ползут по горизонту, и лишь изредка подсвечиваются в оттенки красного. Море не спокойно, о, огромные волны разбиваются о мостовую, да так, что холодные брызги долетают до деревьев, что растут близ брусчатки. Холодны ветер яростно и беспощадно хлещет по зеленым листьям, раскручивает их со скоростью света и безжалостно срывает с веток, запуская в полет в один конец. А они, вольные зеленые странники, направляют несуществующие белесые крылья и поддаются соблазну, после канув в лету — утопая в темно-синей глубине. Страшно. Не как во время кошмара, когда ты уже просыпаешься в поту, комкая влажные простыни и срываясь на испуганные стоны, когда твое воображение рисует темную тень, мелькнувшее меж шкафов, нет. Когда ты ждешь, напряженно ждешь, понимаешь, что произойдет что-то ужасное, напрягаешься, дрожишь, нервно сглатываешь, задыхаясь, когда сердце отбивает безумный ритм о грудную клетку, но всё равно ждешь, потому что нет выхода. Джесс уже не верит в то, что Бодхи придет, спасет, будет натянуто улыбаться, хмуриться, отбирать сигареты и смотреть так, как никто не может. Будет грубо сжимать ее пальцы, а после, осознавая, что причиняет боль, но не может иначе — лишь ослабляет хватку, устремляя взгляд в закат. Прошло два невероятно долгих часа с того момента, как он мог действительно прийти, но горизонт все сильнее затягивался облаками, а волны все росли, окрашиваясь в черные цвета, выгдядели действительно уничтожающими, и, кажется, уже давно в море, там, где начинает бушевать шторм, сверкая яростными молниями, наверняка уже умирают люди, оказываясь погребенными под собственными суднами, что неминуемо идут ко дну, с диким скрежетом впиваясь в песчаное дно, что ходит ходуном, взметая сотни маленьких песчинок-кинжалов, рассекая толщи воды. Холодные порывы ветра сбивали с деревьев листву, да так, что после они крутились в маленьком ураганчике на земле, изредка отсчечивая золотом, когда одинокому лучу удавалось проскользнуть сквозь решетку грозовых облаков, рассекая влажный воздух и едва подсвечивая капельки, что взлетают в воздух, когда очередной вал разбивается о мощные клыки берега, сбивая маленьких крабиков. Джессика запускает пальчики в карман джинс, вытягивая сигарету, и поджигает ее. Такое мерзкое состояние, когда липкий страх одиночества сковывает яростно бьющееся сердце, а глаза заволакивает неприятным густым туманом, и хочется расплакаться, горько и отчаянно, навзрыд, вот так, просто, сесть на землю, обхватив колени руками, и расплакаться, совсем как в детстве, когда лишают самой лучшей игрушки, говоря, что это во благо, снова заливая сладкий десерт горькой ложью. Горький дым обжигает легкие, и рыжая закашливается, на секунду жмурясь. Непривычно. Теперь непривычно то, что до этого было таким родным. Девочка печально усмехается, а потом, крепче сжав сигарету меж пальцев, вдавливает горящую часть в тыльную сторону ладони, сдавленно шипя, ругаясь, но не смея отдёрнуть руку — так легче. Совсем не много, но легче, перекрывать душевную боль физической, а потому Джессика хрипло стонет от боли, но лишь сильнее вжимает обжигающую часть в ладонь, после — отнимая руку и слегка поглаживая большим пальцем маленький шрам. Не легче. Совсем. Только больнее, потому что шрам, словно пресловутая татуировка, теперь всегда будет напоминать о произошедшем, всегда. Рыжая снова усмехается, качая головой, а после, снова затягиваясь, сморит на кровавое солнце, что отчаянно царапает тяжелые тучи, рассекает адамантиевыми когтями толщу пепельно-черных небес, и, на секунду освещая землю яркой вспышкой, снова утопает в чугунной клетке из штормовых вихрей, кажется, теперь навсегда. Снова больно. Там, где уже перестает волнительно биться сердце, смирившись с тем, что он не придет. Больно, когда шрам снова дает о себе знаешь, шипит, когда маленькая соленая капелька достигает ладони и скатывается на ранку, неприятно обжигая. Но это снова не та боль, не та, с которой можно просто смириться, потому что она уже давно привычна. Эта боль — особенная, потому что Джессика не хочет подыхать от одиночества, она не хочет видеть бесконечно одинаковые лица людей-роботов, что продолжают сво неосмысленный путь своей жизни, выполняя все автоматически. Они — пустые. Как чертовы банки из-под колы, что бесполезно валяются на земле, со звоном отскакивая от брусчатки. Они — ненастоящие. Куклы, марионетки, судорожно взмахивающие ручками, когда кто-то сверху тянет за нужные ниточки. Зато настоящий он. Грубый, резкий, пленительный, похожий на льва, что отбился от стаи, но не упал, не перестал бороться, наоборот — добился своего положения и стал настоящим Королем нового мира. Он невероятный, красивый, величайшая загадка человечества, сплошной абсурд, но... Но Джессика любит абсурд. Два громких шага звучат где-то совсем рядом, а рыдая не успевает обернуться. — Я же просил тебя, блять, не курить. — Бодхи рычит, громко, утробно, теперь — по-настоящему зло, выдергивает сигарету из руки девушки, зажимая меж пальцев и затягиваясь, после аккуратными колечками выпуская из себя горький дым. — Сложно делать то, о чем просят? Несносная. Он выглядит отвратительно. Он красив, всегда красив, словно греческая скульптура неизвестного мастера, сошедшая с пьедестала, но... О, нет, он выглядит не просто отвратительно, ужасно, страшно, уничтожающе, и сердце девушки замирает на многие мгновения, кажется, и вовсе не бьется, забывая, как вообще это делать, а обеспокоенный взгляд скользит по лицу. Серая футболка измята, пропитана кровью и так неправильно красиво облепляет мускулистое тело, каждый изгиб рук и бедер, но даже вид идеального пресса и мощной груди не спасает от боли, которая возрастает в геометрической прогрессии, разрывает душу на многие части, бросает на острые камни, убивает, когда зеленый взгляд скользит по брови, что рассечена, губе, которая разбита, и следы крови красивыми струйками ползут по шее, остаются тоненькими завитками неизвестного художника, скрываясь где-то под воротом футболки, бордовым контуром очерчивая линию ключиц. Он выглядит разбитым, таким опустошенным, действительно мертвым, и даже отчаянные попытки скрыть боль за миллионами масок, строя бетонные стены и возводя барьеры, впуская во взгляд чертово безразличие, пустоту, непробиваемую, не спасают его от Джессики, которая видит, все видит, уже на трети день научилась по-настоящему видеть, изучая огромными темно-зелеными глазами, что сейчас сливаются с цветом огромных волн, мерцающих ракушками где-то в глубине. Она и правда смотрит, щурится, так, словно имеет гребаное право смотреть. Так, словно уже давно его знает, может помочь, смотрит, а в темно-зеленых глазках — бесконечное отчаяние, волнение, волнение за него, чёрт возьми, такое огромное, необъятное, теплое, что сердце зверя, закованное в камень и металл, пропускает череду жизненно-важных ударов. Бодхи понятия не имеет, зачем вообще вернулся сюда. Вечером, опаздывая, катастрофически опаздывая, но всё равно вернулся. Еще тогда, небрежно кутаясь в свою кожанку и до боли сжимая руль своего байка, так, что сбитые костяшки прознает бесконечная боль, он до конца не мог понять, почему же едет сюда, в крови, задыхаясь от боли и отчаяния, когда мог вернуться в коттедж, расслабиться, пригласить девочек с яхты, заказать алкоголь и... И не мог. Не имел права, потому что теперь чувствовал нечто странное. Теплое, мягкое, так ласково отхватывающее его руку, спину, шею, связывающее с этой маленькой несносной бестией. Он только сейчас понят, что это за странное чувство, которое постоянно дает о себе знать, иногда ласково потираясь теплой цепью о гурбую кожу, подкидывает сладкие воспоминания, когда эта девочка смеется, прижимаясь своей спиной ближе к его груди, когда она улыбается, так счастливо, расправляя руки и, обхватывая его пальцы, несется с ним на скейте вперед, когда эта девочка неосознанно целует его плечо, после испуганно вскрикивая и падая в шелковую траву. А он улыбается, вспоминая вчерашний день, улыбается сквозь боль в губе. Теперь он понимает. Связь. Нерушимая. Связь с той, кто изначально был с ним, всегда, маленьким теплым ростком грея сломленное сердце. Еще тогда, когда вселенная расширялась от недавнего взрыва. А потому он не мог не вернуться. Он не хотел приносить боль, он не хотел видеть ее в этих огромных, таких искренних глазах, он... Он хотел. Это так неправильно, но он хотел, бесконечно сильно, так, что зубы сводило. Каждый день слышать о том, что она волнуется, обхватывая его плечи и ласково оглаживая пальчиками каждый шрам. Прокручивать в голове ее мелодичный голос и задыхаться от этого "будь осторожен", искреннего, бесконечно преданного и нежного, которого не существовало вовсе. Прижимать хрупкое тело к себе и так же преданно обещать, что он будет жить, ради нее, только для нее, единственной. Он хотел спасения. Простого, человеческого спасения. Не боли, что огромной молнией растекается в них обоих, останавливая работу всего организма и отравляя сознание. А рыжая задыхается, всхлипывает, словно ребенок, нет, маленький котенок, судорожно втягивает в себя соленый морской бриз, протягивает дрожащую руку, желая дотронуться до мужчины, стереть капли крови, заглушить боль от каждого шрама, будь то старый или новый, просто, заживить, поцеловать каждую рану, позволяя коже затянуться, чёрт возьми, хотя бы на секунду дать ему понять, что она готова помочь, всегда готова, что он не один, и никогда не был, потому что она была с ним, всегда, изначально, когда чертовы атомы во всей вселенной стали сжиматься, образуя галактики, что кровь на руках совершенно ничего не меняет, что он по-прежнему нужен, что она так невероятно-сильно хочет его спасти, но... «Удачно сдохнуть от одиночества, Бодхи Рук» — громогласный шепот в темноту и пустоту, тот, что уничтожает. Рассекает воздух, резко, словно удар кожаной плетки, а Джессике стыдно. Больно. Мужчина отступает на шаг, создавая огромную пропасть, мгновенно обрывая и так хлипкий деревянный мост, расширяя бездну и заполняя ее отчаянием и болью. Он сам выбирает свой путь, но рыжей кажется, что виновата она. И снова больно. Это неправильно. Но, порой, когда думаешь над выбором, всегда выбираешь то, что нужно, а не то, что правильно. Выбираешь, и лишь потом понимаешь, что ты натворил. — Руки. Нет. — Сталь в голосе как никогда сильна, она звенит, громко сталкивая пласты железа в горле, он почти рычит сквозь зубы, сжимая руки в кулаки, после засовывая их в карманы джинс, пытаясь стереть горячие капли с разбитых костяшек, видимо, неосознанно — не хочет ее пугать, хотя именно это и делает, а в глазах — черная пелена, которую даже эта девушка не сможет растянуть. Бесконечная боль. Дым, огромными клубами возвышающийся над сгоревшим лесом, оповещающий о том, что теперь здесь пусто. Тьма. Слишком плотная, мутная, только его. Только его демоны, жестокие, опасные, подчиненные самой Смерти, и он даже не позволяет помочь. Он не позволяет, а Джессика всё равно хочет, отчаянно хочет, игнорируя то, что он может быть опасным. Плевать же. — Бодхи... — Почти отчаянно шепчет Джессика, безвольно опуская руки. Почему-то так отчаянно больно, так щемяще, и в груди снова яростно бьется сердце, бьется ради него и из-за него, потому что кровь новыми пятнами поступает на фтуболке, потому что он жмурится, шипит, снова отходя, а рыжей больно, хотя они знакомы от силы три дня, но... Но почему-то так отчаянно хочется его обнять. — Давай просто помолчим, Джессика Колдер? — Холодно произносит мужчина, опираясь руками о поручни, и устремляет взгляд на едва видимый горизонт. Взгляд, лишь сильнее наполняющийся вихрем эмоций. Он снова закрывается, уходит, скрывается, и это... Это, чёрт возьми, выбивает из колеи. Это больно. Невыносимо больно. Так, словно боль от всех переломов, ссадин, ударов и порезов соединилась в одну, штормовую, уничтожающую. Рыжая задыхается от удивления и ярости, вздрагивает, когда не понимает, откуда этот нахал достал ее фамилию, но всё же крепко сжимает губы, почти сквозь зубы тяжело дыша, но дыхание — обрывистое Холодный ветер взбивает рыжие кудри, что светятся алым светом в лучах багрового солнца, и брюнет поворачивает голову, задумчиво наблюдает за девушкой, проводя языком по нижней губе. Она красивая, смертельно красивая. — Ты делаешь мне больно. — Я знаю. — Хрипит мужчина, и в голосе, кажется, отражается все. Такая простая, до жути незамысловатая фраза, но наполненная таким глубоким смыслом, что невольно начинаешь дрожать, понимая саму суть. Уголки мраморных губ на секунду вздергиваются вверх, и Бодхи протягивает окровавленную руку к маленькому личику и накручивает мягкую прядь на палец. Кровь с костяшек впитывается в локоны, и он грустно усмехается, снова, разглядывая ее лицо. — Блять, ты такая красивая. Он не смеется, даже не улыбается, он усмехается, и вряд ли это можно назвать усмешкой, а он продолжает накручивать мягкий локон на палец. Величайшая загадка человечества, скопление истинной боли. — Ты сложный. — Я знаю. — И снова простая фраза хлестким ударом рассекающая воздух. Ухмылка разрезает сухие губы, кажется такой вымученной, и он, похоже, извиняется, за всю ту боль, что радушно дает каждый день, а потом он резко подается вперед, прикасаясь к нежным губам. Сминая отчаянную улыбку. Поцелуй, полный грусти и боли, поцелуй, как чертова печать, что теперь навсегда, потому что она — и правда единственная. Первая и последняя, кто остановил сердце раненого зверя. И хрупкие ножки подкашиваются, когда горячий язык проникает в чертовски влажный ротик, изучая, скользя так мягко и грубо одновременно с тем, как сердце забывает нормальный ритм. Забывает раз и навсегда. Потому что теперь рядом она. Тяжелая ладонь путается в чертовски мягких волосах на затылке, и Бодхи прижимает ее еще ближе к себе, так, чтобы согреться от жара ее тела, так, чтобы совсем близко, так, чтобы без слов поняла боль. Поняла, приняла. Помогла избавиться. И осознала, что ему и правда жаль. Он просто не умеет извиняться. Бодхи целует жадно, грубо, резко, и в то же время так щемяще-мягко, сладко, горячо, стараясь запомнить каждый миллиметр этих нежных губ, стараясь не причинить больше боли, потому что она и так натерпелась. Кусает нижнюю губу, оттягивает, ловит своим ртом тихий стон и улыбается, понимая, что счастлив. Совсем на краю горизонта возникает багровое солнце, вспивает пламенным костром, что продолжает утопать в тяжелых облаках и рассеивать кровь по горизонту, света которого едва хватает подсветить ярко-рыжие локоны, что вновь взбиваются холодным ветром. С неба срывается пара капель, воздух внезапно так резко холодает, и пахнет сыростью, так четко, что ты невольно задыхаешься, а потом бесконечный ливень с грохотом опускается а землю, смывая всю кровь. Все отчаяние. Всю боль. Он все еще целует. Горячо, влажно, сладко, так невероятно восхитительно и чертовски нужно, прижимая хрупкую девушку к себе, свободной рукой до боли обхватывая узкую талию, скользя ладонью по узкой полоске голой кожи между кофтой и джинсами. — Солги мне, что все будет хорошо. — Судорожно шепчет Джесс, утыкаясь носом во влажную шею. — Все будет хорошо, Джессика Колдер. — Хрипит Бодхи, утыкаясь носом в рыжие волосы, что так сладко пахнут морем и дождем.

***

— Б о д х и. — Джесс тихо бормочет имя по буквам, пробует на вкус, снова и снова, словно пытается разгадать тайну, быстро набивая на клавиатуре нужные символы. Холодный ветер проникает в чуть при открытое окно, а грохот близких волн приятно ласкает слух, особенно тогда, когда особенно огромный вал разбивается о каменный берег. Экран ноутбука подсвечивает озадаченное лицо, а Джессика медленно водит большим пальцем по припухшим губам, щурясь и вчитываясь в текст. Ей нужно знать. Ей важно знать. Ей чертовски сильно нужно знать, кто он такой. Она знает, что отношение не изменится. Просто... «С «Бодхи» так же ищут: Восьмерка Азаки, Джонни Юта, последние преступления группы экстремалов.» Джессика хмурится, открывая первую попавшуюся статью, замечая, как подрагивает от волнения указательный палец. «Бывшему спортсмену-экстремалу Джонни Бригену, известному как «Юта» под ником на Ютубе, нынешнему агенты ФБР поручено дело о экстремалах-преступниках, что совершили уже четыре преступления, известно пока о пяти погибших, данные уточняются.» Рыжая нервно смеется, отрицательно мотая головой и открывая другую статью. Смех становится все громче, отскакивает от глухих стен и превращается в бесконечность. Юта? Да не может быть, он же... «Стали известны имена троих преступников, что ограбили алмазный фонд. Это некие Бодхи, Роуч и Громмет, вся остальная информация еще выясняется.» Джессика открывает рот, скользя глазами по следующей статье. По спине бегут мурашки, а верить новостям всё равно не хочется. «Эти преступники следуют философии Оно Азаки, только вот интерпретируют ее по-своему.» И лишь одна ссылка на Инстаграм-профиль. Девушка дрожащей рукой открывает последнюю фотографию, чувствуя, как слезы обжигают щеки, когда она видит фотографию родной мостовой, багрового заката и две соединенные руки. Она разрешила сделать ему фото. После долгих уговоров. Потому что он сказал, что на память. Он просил. Впервые за три дня. И подпись. Та, что рушит все стены. «you made me a believer.» — Чёрт возьми... — Джессика задыхается, не в силах подавить рвущиеся рыдания. Так не честно. Всё же было хорошо. Совсем не честно. И отправляет одно единственное сообщение в личку профиля.

***

В коттедже на окраине леса кипит жизнь, и четверо мужчин быстро пакуют сумки, перебегая из комнаты в комнату. — Бодхи, у тебя сообщение. — Кричит Роуч, а мужчина небрежно вешает полотенца на бедра выходя из душа, раздраженно вздыхает, понимая, что это очередной спам, а потом резко вздыхает и замирает, открывая запись.

Кому: sky_walker; От кого: redhead.jess. Ты лжец, Бодхи Рук.

Ты лжец.