Разбойник и друидка

      Витольд фон Эверек не принадлежал к числу тех слабаков, что смиряются с собственной судьбой. Наоборот, всю свою жизнь он бросал ей вызов. Будь то мелкое дельце с упертым купцом или же налет на хорошо укрепленную деревню, Витольд всегда выбирал самый рискованный план, обещавший, если, конечно, план выгорит, солидную прибыль всем участникам.       Не всегда все случалось так, как планировалось, но фон Эверек не отчаивался. Как-нибудь доползал домой, зализывал раны, а затем вновь планировал очередной дерзкий налет. Ему, конечно, не доставало острого ума и смекалки Ольгерда, чье имя заставляло срать в портки всех жителей окрестных деревень, но надо ли много мозгов, что бы заправлять небольшой шайкой младших детишек мелких дворян?       Так или иначе, но бросать вызов судьбе было для Витольда фон Эверека делом принципа, доказательством того, что он все еще жив. Но однажды, как сказал бы какой-нибудь оксенфуртский умник, обстоятельства изменились. Ему раскроили башку, его мозги растеклись по богами забытому подвалу, а вместо бескрайних полей Редании теперь он обитал в затхлой фамильной гробнице вместе со своими многочисленными родственниками. Которые не постеснялись проесть огромных размеров плешь. И даже не за преждевременную и отнюдь самую доблестную кончину, а за то, что он, видите ли, не успел даже ублюдков наделать, не говоря уже о вполне законных наследниках!       — Ладно Ольгерд! — сокрушался дед Кейстус — У него всегда всякой чушью была голова забита, да и жив он еще, авось успеет наделать детишек. Но ты то! И с головой вроде все в порядке, и причиндал на месте, так что, неужто мозгов не хватило присунуть бабе, да так что бы она понесла? Дело же невеликое.       — Оно и понятно, что не хватило, — вторила бабка Онората, — небось мозги его до сих пор в том погребе сохнут. Это ж надо было додуматься в подвале от засады прятаться! На дерево бы залез, и проку бы больше было.       — Как же, было бы! — не преминул высказаться дядя. — Его бы в раз сняли оттуда стрелой. А ты, Витольд, молчи. От того же козла семье было бы больше пользы, чем от тебя при жизни. Он хоть молока не дает, но вот козу в нужное время уж точно обрюхатит, да и зарезать его можно, в голодный год. А от тебя какой был прок?       Не то чтобы Витольду нравилось терпеть порицания от кучки призраков, померевших хрен знает сколько лет назад, но время шло, и препираться с ними становилось все скучнее и скучнее. Со временем он перестал отвечать им совсем, предпочитая оставаться в ненавистном каменном гробу и вспоминать о прежних днях, когда он был жив, счастлив, свободен. Воспоминания уносили его прочь из клятого богами склепа, поэтому Витольд не сразу понял, что начал все чаще проваливаться в небытие. А как понял, даже не попытался что-либо изменить. Он… смирился. Трудно бросать вызов своей судьбе, когда ты всего лишь невидимый никем бесплотный дух. К тому же, было бы как-то странно доказывать самому себе, что ты жив, когда ты уже давным-давно помер. Да и чем, собственно, небытие хуже никчемного существования в виде призрака, не способного даже выйти из каменного склепа?       Наоборот, с каждым днем небытие казалось все лучшим и лучшим решением. И Витольд решил уйти. У него это даже почти получилось, но в самый неподходящий момент его не пробудил ведьмак. Пробудил кровью Ольгерда. Но он не явился. Потому что в тот момент Витольду были безразличны причины, побудившие ведьмака придти в богами забытый склеп. Потому что Ольгерд никогда добровольно не отдал бы собственную кровь. Потому что убийца его брата должен был умереть самой мучительной смертью. И разъяренные родственники, в общем-то, вполне подходили в качестве заслуженной кары.       «Приди на зов ибо и я тебе не враг». Не враг, как же! Ведьмарю небось мутации выжгли все мозги, раз он, придя сюда с кровью Ольгерда, надеялся уйти живым. Благо, предки считали так же, а потому, не вняв словам пришельца, бросились на него кто с чем. Вот только ни бесплотное состояние, ни явное преимущество в числе их не спасло: серебряный клинок разил молниеносно и безжалостно, развоплощая дорогих родственничков одного за другим. Что несколько увеличило расположение Витольда к чужаку. Чего только стоила физиономия Алексия, этого самовлюбленного кретина, в момент, когда ему отрубили голову. Опять. Будь он сам жив, аплодировал бы стоя, после того, конечно, как отправил бы ведьмака на тот свет. И ни запредельная скорость, ни два клинка не спасли бы убийцу Ольгерда от такой участи. Впрочем, прошедшая битва настолько развеселила фон Эверека, — подумать только, осквернить склеп смертью его же обитателей! — что он все же явился перед мутантом хотя бы для того, чтобы выразить благодарность за такое веселое представление. Перед тем как убить.       К счастью или нет, но до драки так и не дошло. Ведьмак оказался не таким уж ублюдком, а Витольд меньше чем за сутки вновь понял, каково это быть живым. Понял и еще сильнее возненавидел то, чем он стал после смерти. Но теперь уход в небытие уже не казался панацеей. Вновь познав вкус молодого вина, пьянящего чуть меньше, чем прелести молодых девиц, он захотел жить. Так сильно, так отчаянно, что только вмешательство того проклятого ОʼДима помогло избежать ведьмаку ощутить все прелести полноценной одержимости. И, честно, его не волновала даже возможная реакция Шани и то, что, в сущности, Геральт был хоть и до невозможности занудным, но вполне нормальным мужиком, с которым не грешно выпить чарку-другую меда. Живым не понять всей прелести полученного дара, а мертвым не наверстать и не вернуть того, что они потеряли. Так уж решили боги.       Но Витольду было наплевать на невидимых самовлюбленных херов, решивших, что будет так или иначе. Оказавшись после праздника надежно запертым в собственном гробу, без права даже побродить по родовому склепу, он не сдался. Теперь уже ничто не смогло бы его остановить. Плевать на то, что ему давно раскроили башку! Плевать на то, что тело его скорее всего давно уже сгнило! Он еще жив, а значит рано или поздно выберется. Сначала из гроба, а потом как-нибудь и из склепа. Благо времени для этого была целая вечность.       Так и шли день за днем, ночь за ночью. И стены его каменной тюрьмы начали поддаваться. Сначала чуть-чуть, а затем все сильнее, пока однажды не сломались под напором, выпуская наконец своего пленника наружу.       Витольд вывалился из гроба с оглушительным грохотом. Но готовые вырваться проклятья так и застряли в его горле: холод каменного пола и боль от падения ошеломили его. После нескольких лет существования в виде бесплотного духа, какие бы то ни было ощущения были слишком яркими и неожиданными. Шатаясь, фон Эверек поднялся на ноги и оглядел до отвратительного знакомый фамильный склеп. Привычное присутствие надоедливых родственников не ощущалось, что было явлением более чем странным. Не проведи Витольд не один год в бесплотном состоянии, поверил бы, что здесь и нет никого. Чего уж точно никак не могло произойти. Причина всех этих странностей могла быть только одной. Только вот в нее фон Эверек не мог поверить. Не хотел. Слишком уж это было хорошо для того, чтобы быть правдой.       — И что мне, сука, теперь делать? — вопрос обращенный к неведомым и вечно молчаливым богам как всегда остался без ответа. Лишь распуганное воронье вторило своим карканьем гуляющему по склепу эху.       Но Витольд уже не обратил на это внимание. Его взгляд был прикован к лежавшей у развороченного гроба сабле. Той самой, с которой он встретил свой последний бой. Ее стальной блеск в тусклом свете манил его похлеще любого сокровища. Осторожно, словно боясь спугнуть, фон Эверек попытался до нее дотронуться. И какого же было его удивление, когда сабля послушно легла в ладонь. Словно это было чем-то совершенно обыденным. Словно он сам был живым.       Все еще не веря, он сделал пару выпадов, с наслаждением вслушиваясь в то, как сталь рассекает воздух. Ему это не снилось. Ему, черт возьми, точно это не снилось! Еще раз, красуясь непонятно для кого, Витольд взмахнул саблей и рассмеялся. Он все-таки был жив!       — Слышали, уебки?! — прокричал он, обращаясь ко всем тем, кто совершенно точно слышал его. — Я жив, блять! И хуй вы мне теперь что сделаете!       Ответом ему было только гуляющее эхо, но совершенно не трудно было представить, как перекосилось лицо у той же бабки Онораты, блюстительницы традиций и этикета.       Постояв еще немного, фон Эверек засобирался. Ему не хотелось еще дольше задерживаться в давно опостылевшем склепе, а потому, подпоясавшись любимой саблей, он как был, то есть в чем мать родила, направился к выходу, где подходил к концу очередной летний день. Настроение у Витольда было приподнятое, и даже лежавшая на каменных ступенях определенно мертвая старуха совершенно его не портила.       Лишь у самого выхода фон Эверек оглянулся, окидывая взглядом место, служившее ему пристанищем на протяжении нескольких лет. Все такой же заброшенный родовой склеп сейчас не казался таким уж отвратительным местом. Куда хуже были жители, населявшие его. Отвесив всем своим родственникам, которые, несомненно, проклинали его сейчас каждый на свой лад, прощальный шутовской поклон, Витольд направился навстречу так неожиданно начавшейся вновь жизни, полный еще туманных надежд и планов.       И надо было что-то сделать с трупом.