The Last Drop

Плач, судорожные вздохи, дрожащие в невозможности перестать плечи и рвущаяся наружу боль — вот и все, что осталось после секса, промелькнувшего в сознании сжеванным комком воспоминаний. В них Рыжик все-таки выгнулся, зарядив его светильником по голове. В них Тянь сжал до боли напряженные запястья и притянул к себе, осыпая плечи глубокими следами от зубов. Зажал сзади, не давая даже двинуться в сторону двери, и прошептав: «Посмеешь хотя бы подумать, чтобы сейчас уйти, и я сломаю тебе руки», навалился сверху, пресекая любые попытки вырваться. Рыжик орал. Сильно; будто пытался образумить Хэ не делать этого снова. Вгрызался в шею, вызывая перед глазами тысячи фейерверков, бил кулаками, стараясь как можно сильнее встряхнуть помутившийся рассудок, видимо, переместившийся глубоко в задницу. Пытался хоть как-нибудь утихомирить бушующую ярость, клокочущую в полуобороте от его пальцев. Но, взглянув в почти черные, ничего не выражающие глаза, вмиг отпрянул, поняв, что ничего из этого уже не поможет. Это не Хэ Тянь. Точнее не тот Хэ Тянь, которому можно просто ебануть по лицу, плюнуть и сказать, чтобы тот наконец отлепился. — Сука, не смей… Хэ пытается прижаться, чтобы обнять, но мокрая от слез рука лишь сильнее отпихивает грудь, стараясь отодвинуться как можно дальше. — Не смей меня трогать… — сбито хрипит Мо, пытаясь увернуться, когда Тянь снова тянет его на себя. Волосы сбились на подушке, кое-где слипаясь от пота, под глазами появились темные провалы, а губы скривились в неясном бормотании, из которого можно было понять только «Куда?» и «Лисичка…». — Я что сказал? — Не уходи… — этот придурок умудряется перевернуть мир только двумя словами. — Я… — Что «я»? — нервно шепнул Рыжий, соскребая впившиеся руки. Нихуя: держится как за соломинку. — Говори внятно, урод… — Я… И остатки предложения теряются в сонном булькании. Рыжик готов сигануть с крыши, только бы понять, какого хуя тут творится. А главное — нахуя. Лучше бы он проигнорировал двадцать пять сообщений с просьбой прийти (если «Если ты не припрешься, можешь попрощаться со своей целой физиономией!» вообще можно отнести к просьбе). Пошел бы домой, купив что-нибудь для ужина и подрался с кем-нибудь, до конца спустив свою злость. Но он, блять, совестный. Нахуя, спрашивается, он все-таки пришел, трижды проклянув себя за осознание его блудливости? Нахуя не оттолкнул, когда тот прижался сзади, сорвавшись из-за его проклятий? Нахуя до сих пор не ушел, собрав манатки и послав в жопу парня, который клубком скрутился у ног, не давая толком пошевелиться? Тварь, которая дважды его изнасиловала. Которая ебала ему мозг так часто, что казалась, он поплывет, оставив после себя лишь остатки поцелуев и синяков на теле. И которая, твою мать, продолжает что-то невнятно бурчать, потираясь носом о его бедра, оставляя что-то мокрое. Даже во сне еблан продолжает издеваться: сначала заставляет сжиматься от страха и гнева, а потом практически кипеть от смущения. Почему-то всегда кажется, что он не может быть таким: все время черствый и холодный ублюдок, имеющий в арсенале нескончаемое количество шуточек. Писанный, мать его, красавец, на которого вешаются все, кому не лень. Хэ Тянь - "человек регулярного блядства", который просто не может быть уязвимым. Казалось, нет. Но вот он. И желания его спихнуть отчего-то не находится. Шань раздраженно выдыхает, глядя на осколки разбитого светильника, и переводит взгляд на мудака, за челкой которого просачивается темно-вишневое пятно. Похуй, он это заслужил, дважды проигнорировав его выкрики. Но стоит вглядеться на источник мокроты на простыни, как сердце вмиг пропускает удар, а руки начинают беспорядочно дрожать, выписывая амплитуду, известную только самому Богу. Он же, сука, совсем протек! — Пусти меня! — орет Рыжик, пытаясь разжать сомкнувшиеся вокруг талии пальцы. Тело под боком ни на сантиметр не шелохнулось. — Кому говорю, пусти! — молчание. — ХЭ ТЯНЬ! — Рыжий, ты что, охуел? — сонный шепот под боком, заставляющий мысленно потерять сознание от хриплых недовольных ноток. Вроде, нормальный. Господи… — Если хочешь уйти, то не держу, но хотя бы не буди. — Да ладно, — гневно шипит Рыжий, — если бы я мог, то сразу бы смотался! — Ну дак чем проблема? — уже более осознанное. — Подними свою тощую задницу, оденься и иди. Ключи на полке. — Да посмотри, блять! — Зачем? — Да затем!  — Может уже хватит повторять одно и то же, а? — уже полностью проснувшийся Хэ злобно посмотрел на перекосившуюся рожу Рыжего. — А то скоро, кроме как «сука» и «блять» вообще говорить разучишься. — Не ебет, — плюет Шань и поднимается, опираясь на край злосчастной тумбы. Ноги отказываются держать, нутро распирает так, что хочется взвыть, хватаясь за поясницу. Хэ рассматривает подростковую фигуру и старается молчать о том, что Шань стоит абсолютно голый. Видно каждый засос, каждую царапину, которые в потемках лишь сильнее выделяются, отливая синевой. То, на что похожа его кожа сейчас, действительно пугает. — Где мои вещи? — сдавленно фыркает Рыжий, хромая к середине комнаты, и осматриваясь на наличие оных. Искренне надеясь, что они в достаточном виде, чтобы доковылять в них до дома до прихода матери. — На полу, — равнодушно отвечает Тянь, утыкаясь в потолок. — Должны быть. — Их там нет. — Найди. — Я тебе что, ищейка? — недовольно рычит Рыжий, наполовину поворачивая голову. — Говорю же, их там нет! И затыкается. Когда Хэ медленно выдыхает, доставая сигарету и поднося к губам, что-то застревает в диафрагме. Тонкий шлейф тянется к потолку, растворяясь в воздухе, пронизывая его удушающими нотками табака. Связывает по рукам и ногам неким чувством, не дающим спокойно кричать и получать под дых. Хэ закрывает глаза, повернув голову в сторону панорамного окна, и снова затягивается, позволяя ярким огонькам переместиться дальше. Медленно поднимается и практически прилегает к стеклу, касаясь лбом ледяной поверхности. Она, наверное, чертовски холодная. Но разве это важно? — Значит, на кухне. Я особо не следил, — он слегка отрывается, скользя взглядом по напряженной фигуре, и усмехается своим мыслям. — Если хочешь, я могу принести. — Иди нахуй. — Стоило ожидать. — Нахуй. Тишина. Одна минута. Другая. Мо сам не понимает, чего ждет. Что Хэ возьмет и будет извиняться? Да скорее на Землю упадет астероид. — Мо, эта девчонка… — Да не сдалась она мне! Заткни пасть и дай мне вещи! Я думал, что хуже уже не будет, но сегодня ты побил свой ебанный рекорд! — орет так, что закладывает уши. Да что с ним не так? Что вообще не так с этой гребаной вселенной?! Хочется уйти. Да Мо уже мысленно пробежал тысячу километров, чтобы не видеть этого ублюдка. — …сама на меня бросилась. Прикинулась, что подвернула ногу, рядом куча девок стояла, ужасно хотелось свалить. Выдался случай. Кто же знал, что она на меня с поцелуями набросится? Я даже опомниться не успел, как на себя потянула, думал, как тебя вечером встречу. А как дошло… — Понравилось? — шипит Рыжий, надменно скривившись. — Мне бы тоже понравилось, отвечаю. — Черт, — он издал вялый смешок. — Сначала подумал, что ты понял все правильно, но потом… На звонки не отвечаешь, сообщения бессмысленны, а как узнал, что ты с кем-то подрался, вообще из ума выжил. И… Этот ужин пытался сделать, чтобы объяснить, успокоить, знаю же, что придешь не смотря ни на что. А когда ты взбесился, — хрипит Хэ, болезненно скалясь. — Блять, Рыжий, прости… Прости. — Мне никто, кроме тебя не нужен. Ни бабы, ни мужики. Я говорил об этом. Пожалуйста, поверь мне… Верить. Это же так просто, правда? Снова поверить твари, которая изнасиловала против его воли, ебала ему мозг так часто, что казалось, он поплывет от злости и неиссякаемого раздражения. Которая привязала к себе, как чертову дворнягу, из-за чего у Рыжего в сердце образовалось нечто такое, что терпеть и тем более рассказывать он никому не в силах. И что потом? Какая-то сучка снова его поцелует? Вопьется клещом в губы, зарываясь пальцами в волосы? Он с ней переспит, а потом с самозабвенным «верь мне» припрется к нему домой? Если Тянь кого-то найдет, ему станет похуй. А у Мо все рассыплется пеплом. Сожжет, разорвет, закопает напрочь то, что всего минуту назад теплилось в душе крохотной надеждой. Ему даже не надо стараться представить: «все будет хорошо» — поцелуй. «Малыш Мо, хватит ершиться» — она спускается к локтям, обвивая широкую спину. «Я люблю тебя» — смотрит на Мо, презрительно хмыкая. В голове тысяча и один фейерверк от одной только мысли об этом - даже больнее, чем сраная боль в спине и заднице. — Я не верю. Мо действительно не верит. Ни капли, блять. Если он доверится, то однажды все пойдет по пизде. Это аксиома: красивый пацан — красивая баба. Ему нехуй тут делать и стоять здесь. Даже трогать нехуй. — Пожалуйста. Но серые глаза говорят об обратном. — Я никогда больше не притронусь к тебе, когда ты не захочешь. Буду сидеть и упрашивать, наблюдать за твоей неподражаемой мимикой, — «только трогай меня». — Заткнись. Я сваливаю, — рычит в ответ, но не двигается с места. Смотрит. — Буду таскать тебе видеоигры каждую неделю и приносить сендвичи в постель, — «только просыпайся со мной». Готовить чай и кофе, когда тебе захочется, — «только сиди со мной». Дарить самые прекрасные подарки и баловать, как принца, — «только принимай их». «Пожалуйста…» — Я тебе не принц. — Неа, — качает головой. — Самый настоящий. Шань ничего не может сделать, когда уебан продолжает его уговаривать. Будто есть какая-то гарантия, что он действительно может ему поверить. Смотрит — «можно. Можно, блять. Только делай это». И это успокаивает все, что до этого билось в истерике. До аморальности. Два мужика - это пиздец. Они друг ж сейчас друга чуть не прикончили: у одного кровоподтеки и пробита жопа, у другого - течет крыша, - дальше еще хуже. Но Шаню не привыкать. И не такое бывало. Он не может запретить встречаться с девушками вслух. Это пиздец. Он лучше зашьет себе рот, чем скажет подобное. Но «я согласен» — тоже пиздец. Мо еще не настолько ебнулся, чтобы говорить такое напрямую. А если… — Курить бросишь? — Что?.. Хэ на секунду замирает, неверяще размыкая губы. «Я правильно понимаю то, что ты имеешь в виду?» Мо гримасничает тоже. «Только, блять, заставь сказать это, и я сваливаю». И Тянь ухмыляется. Сначала с опаской, затем все шире. Шань не успевает моргнуть, как сигарета тут же скрывается в пепельнице, а его буквально сносит. — Да раз плюнуть, Золотце! Завтра же едем за кольцами! — Какими, блять, кольцами?! — Чтобы ты не ревновал, надо же показать, чей я. — Иди нахуй, не буду я их на руке носить! Палевно же! — Тогда на шее, ближе к сердцу. Ты там давно уже поселился. — Иди нахуй! — А вот это сегодня. Рыжик готов сигануть с крыши, только бы понять, какого хуя тут творится. А главное — нахуя. Лучше бы он просто проигнорировал это дерьмо, оделся и пошел домой, продолжая жить дальше. Лучше бы просто продолжал его ненавидеть и посылать, получая кровоподтеки и ссадины. Лучше бы вообще не знал. Но Тянь, обнимающий со всей силы и целующий скулы, выглядит слишком красноречиво. Можно было, серьезно. Но он не сможет без него. Если бы кто-нибудь спросил Мо, нахуя тот чуть ли не ломает ему кости, стягивает одеяло с простынью, и, подойдя, накидывает махровый плед, он бы не ответил. Просто бы пялился, как Хэ разматывает бинты, и послал его в жопу, когда тот попросит обмотать ему голову. Как идет на кухню сделать чашку чая, и в груди отдается таким счастьем, что становится трудно дышать. И заржет, когда Тянь, переступая через разбросанную утварь, долбанется о косяк. Потому что сейчас это совсем не удивительно.

***

Чай горячий и обжигающий. Как их отношения. Приторный и в то же время бездонный в мании сделать еще один глоток, зная, что обожжешь глотку. И, возможно, именно сейчас, глотая терпкую, насыщенную жидкость, Мо осознает, что полностью увяз в этом болоте из дождя, надменности и никотина. Погибает, растворяется, затягивая Хэ в сумасшедший поцелуй. Опрокидывает его под себя, слизывая с губ горьковатую влагу. Глядит в мгновенно помутившиеся глаза, приникая к телу и выдыхая «Не лапать, блять!». Ерзает, заставляя Тяня рвано выдыхать, сжимая кулаки и откидывая голову. «Башкой не махай!» Думает только — это болото утащит их обоих. Сожрет. Либо станет кристально чистым озером, в котором будет видно абсолютно все. Вплоть до последней капли. Кажется, Мо все-таки не против. Жаль только, что телефон остался в сумке.

***

И пока они будут страстно целоваться, где-то очень печально протухнут помидоры.