Бабочка

С началом декабря Эвен начинает верить в рождественские сказки. Исак рядом, не убегает, не закрывается и посылает его куда подальше значительно реже. Они вместе. Реально вместе. Без "не знаю" и "что-то типа". Исак знакомится с Микаэлем и ребятами из команды, каким-то непонятным образом для Эвена находя с ними общий язык. Это происходит так естественно, что как-то раз Эвен просто приходит в университет, а Исак закатывает в фирменной манере глаза, объясняя Мику, какой тот придурок. Они начинают везде ходить втроём, будь то столовая или прогулка до дома. Иногда они даже забивают на Эвена, когда у того тренировка и занимаются какими-то своими делами. И будь это не Микаэль, Эвен бы точно сел за убийство. Просто они подружились. Просто его лучший друг сказал, что Исак — это лучшее, что могло случиться в жизни такого говнюка, как Эвен. В декабре всё оказалось намного проще, чем выглядело дождливой осенью. — Пройдёшься со мной завтра по магазинам? Они лежат на постели Исака, наблюдая, как переключаются огоньки гирлянды, подвешенной на потолке. Позавчера Эвен проклинал эту вещь, пока прыгал со стула на стул, вешая так "чтобы красиво". За окном нет снега, но воздух уже становится морозным, а небо кажется чище. Почти половина вещей Эвена ютится в шкафу у Исака, а пара его толстовок резко перешли к новому хозяину, потому что: "Это теперь тоже моё. Тебе жалко что ли?". Эвену кажется, что ему своей жизни не жалко будет, если Исак и её попросит. Но пока всё останавливается на вещах. Исак лежит головой на животе Эвена, закинув ногу на ногу, находя эту позу самой любимой и удобной. Выводит на руке, которая покоится у него на груди, кривые линии и выглядит спокойным. — Заманчивое предложение. Что-то купить хочешь? — Маме подарок. Внизу хлопает входная дверь и слышится тонкое: "Мальчики, я дома". Как-то так же легко и естественно мама Исака приняла Эвена, заменяя "Исак" на "мальчики". Почти постоянно. Эвен привык здороваться с ней по утрам, спрашивать, как дела и нужна ли ей помощь. Ему кажется порой, что у него появилась ещё одна мама. Исак на их переговоры только закатывает глаза, но всё равно улыбается. Мама у Исака такая же хрупкая, как и он сам, только волосы у неё каштановые, а глаза тёмно-зелёного цвета. Ещё она чудесно готовит и знает половину медицинского справочника наизусть. Эвен не представляет, сколько всего ей пришлось вытянуть на этих узких плечах. Отец отказался от "дефектного" ребёнка почти сразу же, и первые три года она растила сына сама. Потом снова вышла замуж, и отчима Исак очень любит, да и судя по рассказам, он тоже относится к нему, как к родному, но профессиональная деятельность почти постоянно гоняет его по командировкам. Эвен этого мужчину ещё ни разу не видел. — О, это отличная идея. Пойдём, конечно. Они болтают о том, что можно было бы купить, но понимают, что идей ноль, так что ориентироваться будут на месте. В декабре Исак одевается в два раза теплее, но всё равно мёрзнет. Даже дома ходит в футболке и толстовке, тогда как Эвену не холодно даже и без них. Когда Исак засыпает, он жмётся ближе, кладя голову на грудь, закидывая на Эвена руку, и коротко целует. У них не было секса или его имитации, но целовать Исака в волосы, гладить по острым плечам и лопаткам, накрывая одеялом почти до ушей, кажется не такой уж и плохой альтернативой. Эвен думал, ему будет сложно "не хотеть", но всё оказалось проще, когда Исак позволил о себе хотя бы заботиться. Эвен теперь засыпает с мыслью о том, что завтра они снова чуть ли не проспят, что Исак снова будет укладывать свои порядком отросшие волосы кучу времени, а в конце психанёт и просто натянет шапку и капюшон, думает о том, что скоро начнутся каникулы, и можно было бы куда-нибудь съездить на пару дней, а ещё о том, что подбородок Исака упирается куда-то под ключицу, причиняя немного дискомфорта. Только вот... Эвену всё это нравится. Нравится просто засыпать и просыпаться рядом и чувствовать себя наконец-то счастливым.

***

В конце недели неожиданно идёт дождь, на который Исак матерится и требует нормальную зиму. Ливень перекрывает все их планы с прогулкой, поэтому они, осмотрев комнату, единогласно решают, что пора бы навести в ней порядок. Мама Исака на смене, поэтому они ведут себя совсем не тихо, когда кидаются вещами, ругаются за тряпку и спорят, кто же будет мыть полы. Уборка комнаты плавно переходит в уборку дома, и замечает это Эвен, когда протирает пыль на книжном шкафу в гостиной. — Напомни мне, почему я тут играю в Золушку? Исак подпирает угол шкафа, закидывая тряпку на плечо, смотрит как-то странно снизу вверх на Эвена, оценивает что-то и выдаёт безапелляционное: — На твой размер хрустальных туфелек не делают, прости. Эвен упирается локтем в одну из полок, кидая тряпку Исаку почти что в голову, получая в ответ то ли "мазила", то ли "дурак". — Я тебе больше скажу, в бальное платье я тоже вряд ли впихнусь. — А ты хотел бы? Исак медленно ведёт взглядом по корешкам книг, будто ищет что-то, и в конце концов достаёт толстый блокнот в мягком переплёте. Он кажется слегка потрёпанным и явно давнишним. — Надо же... Сохранила. — Что это? — Сказка. Перелистывает страницы с каким-то особым трепетом и нежностью. Что-то читает, улыбается и не спешит возвращать блокнот на место. — Про Золушку? — Почти. Про Принца из Белого королевства. — И как его зовут? Принца. — Догадайся. Исак играет бровями, смеётся, откидывая блокнот на диван и собирая их набор по уборке. Когда он выходит за дверь, то Эвен смотрит на потрёпанную книженцию ещё пару минут, прежде чем открыть. "Принц родился ясным солнечным днём. Было это в июне. И все так радовались его появлению, что даже зима пришла навестить маленького мальчика, подарив ему волосы цвета снега, весна принесла в дар глаза утреннего рассвета, осень добавила своей хрупкости, а лето одарило самой яркой улыбкой на свете..." Эвен узнаёт этот почерк, сжимая листы сильнее, и это слишком для того, чтобы быть правдой. — Эту сказку мама придумала. Специально для меня. Исак стоит в дверях, грустно улыбаясь. Но это не печаль, а какая-то добрая меланхолия. Это сказка про него и только для него. Белый принц из Белого королевства. — Почитаем? — И допишем? — Кем я в ней буду? — Захватчиком территории. Улыбается, забирая блокнот себе, и идёт наверх. Уже у ступенек зовя Эвена с собой. Этот мальчик действительно из сказки, и он готов впустить Эвена в свою историю. — А Мика сделаем оленем? — Рождественским? — Нет, просто оленем. Смеётся, прихватывая карандаш со стола и заваливаясь на кровать. Хлопает рядом с собой по одеялу и начинает читать. Рассказывает про то, как у Принца появился лучший друг. Сбивается каждый раз, когда говорит про сражения за Королевство, то есть про тот каждый раз, когда болел. Сражений было так много, что Эвен прижимает Исака к себе, дышит в макушку и что-то читает сам. Рассказывает про то, как Принц учился кататься на лошадях и велосипеде. И вот она его жизнь, как на ладони. Вся. От самого рождения. И это настолько личное, что Эвен боится пропустить даже запятую. Нет тех слов, которыми Эвен смог бы выразить свою благодарность за эту историю. — А ещё в этом королевстве никогда не идёт снег. — Почему? Исак задирает голову, смотрит на горящие огоньки, думает совсем немного, когда выдаёт свой большой секрет: — Когда пойдёт снег, Принца не станет. Он потеряется. Белый на белом. И его просто не станет. Эвену нужно несколько судорожных вздохов и чужой ритм безумно колотящегося сердца, перед тем как забрать блокнот и пролистать до конца. Пустые, ещё не исписанные страницы. — Это случится не скоро. — Так, что? Пишем про вероломный захват? — А это был вероломный захват? Они ни разу не говорили о том, почему Исак ответил Эвену. С последним-то всё ясно. Тормоза слетели не в ту сторону, в которую нужно было. Про то, что "хочу" Эвена неожиданно даже для него переросло в "я влюбился, кажется", Исак уже давно знает. А вот обратную сторону медали они не обсуждали. — Почти. Помнишь нашу первую встречу? У зала. — Ага. Я тогда подумал, что у тебя нет головы и что я окончательно чем-то укурился. — А я тогда минут сорок орал Магнусу в трубку, что день был безнадёжно испорчен каким-то мудаком, который меня разглядывал. — Серьёзно? Исак угукает, выворачивает в руках и смотрит прямо в глаза, улыбается насмешливо и ведёт кончиком носа по щеке. — Зарос слегка. — Не съезжай с темы. Как из мудака я перешёл в разряд парня? — В разряд парня-мудака, ты хотел сказать? — Эй! Эвену нравится, как Исак кривится, когда кусаешь его за нос, как вяло пытается отбиться, когда обнимаешь его, перекрывая пути к отступлению. — Давай, рассказывай. — Ну... Мне стало интересно до каких изощрений ты дойдёшь после того, как выклянчил мой телефон. А потом мы в кино пошли, и там ты... Ну, заботился обо мне вроде как. Не знаю. Просто твои акценты на моей внешности действительно не были раздражающими. Мне нравилось тебе нравиться. Как-то так. — Ты мне и сейчас очень нравишься. — А знаешь, когда я понял, что сам влип? — М? Лампочки на гирлянде замирают в одном режиме, а ливень за окном с новой силой начинает бить в стёкла. Исак ведёт пальцами по лицу Эвена, будто изучает. Очерчивает нос и губы. Коротко целует и говорит то, за что Эвен готов отдать душу. — Когда в тебя баскетбольный мяч попал, и ты упал. Я не видел, насколько сильно, только твоё падение. И мне тогда страшно за тебя стало, что ли. Потом, конечно, когда ты начал размахивать руками и с кровоточащим носом что-то там утверждать, стало спокойнее, но те пару секунд, пока ты лежал, были не самыми приятными. Исак замолкает, а Эвен не может убрать с лица улыбку. Облизывает в миг пересохшие губы и целует. Обнимает сильнее. И это лучшая сказка в его жизни. Та, которую он вряд ли заслужил, но которую не хотел бы заканчивать ещё очень долго. Та сказка, где вместо принцессы у него самый необычный принц во всех вселенных.

***

— Хэй, всё в силе? Эвен понимает, что Исака снова нет на занятиях, и это может значить, как то, что он на практике, так и то, что заболел. Теперь он уже не боится ему звонить, сразу же набирая знакомый контакт. К сожалению, угадывает Эвен со вторым вариантом. — Я заболел. — Где ты, блин, умудрился опять? Я день тебя не видел. Может, Эвен излучает какой-то антивирус? Нормально же всё было, пока он чуть ли не жил у него. — Ну, зима же. Обычное дело. — Что-нибудь в аптеке надо? — Шутишь? У меня домашняя аптечка круче, чем аптека за углом. И не приходи, а то заразишься. Или меня ещё больше заразишь. Тебя ж, засранца, ничего не берёт, а меня может и хватануть. Эвен? — Да вот думаю, послать тебя или нет. Ну, ладно. Ты только спать там ложись. Хорошо? — Наглотаюсь таблеток и спать. Всё по схеме. А ты чем займёшься? — Пойду задротиться в интернете и писать доклад. Кашляет в трубку, смазано прощаясь, а Эвен реально думает всё послать и прийти. Останавливает только здравая мысль, что, возможно, Исак хочет побыть один, без лишних звуков и людей. Он и так болеет слишком часто, чтобы забивать на такие незначительные просьбы. И как-то не тревожит это всё. Заболел и заболел. Поправится. Ночью от Исака приходит куча смс о том, что он устал болеть, что он хочет на улицу, и вообще слишком много "хочу" от парня, который редко когда что-то требует. Эвен начинает подозревать, что у матери Исака стальные нервы. Он жуткая зануда, когда болеет. Точнее, ещё хуже, чем обычно. И это как-то трепетно раздражает. Не бесит. Хочется слушать его вредности и представлять, как сидит там в одеяле с красным носом и бумажными платочками. Почему-то под какой-то плаксивый фильм. Усмехается сам себе. Если Исак узнает, что его представили с плаксивым фильмом в обнимку, то у Эвена начнётся хоррор в реальном времени. Да он его просто убьёт. А потом скажет, что так и было. Милый, нежный мальчик Исак с тесаком. На этом моменте Эвен понимает, что с докладом пора завязывать, потому что мысли совсем бредовые.

***

Isak to Even (08:15): Эв... Я это... В больнице, если что. Even to Isak (08:16): В смысле?! Isak to Even (08:20): Температура ночью поднялась. Ну, и мама с этим не медлит обычно. Even to Isak (08:21): Скоро буду. Isak to Even (08:22): Эй, у тебя же пары. Вечером зайдёшь. Even to Isak (08:25): Ой, заткнись. Пожалуйста. Эвен уже собирается развернуться прямо перед учебным корпусом, когда ловит на себе непонимающий взгляд Микаэля. Наверное, надо бы объяснить, с чего это он такой нервный и бледный стал за пару секунд. — Исак в больнице. — Что-то серьёзное? — Вроде нет. Отмажешь? — Без вопросов. Если что, на связи. Эвен думал, что болеющий Исак — это небольшая и вредная проблемка. Так вот — нет. Болеющий Исак в больнице — вот это настоящая проблема. Потому что он здесь не вредничает, не умничает, а включает свою защиту на максимум, выслушивая врачей, подставляя вены под капельницы и совершенно не замечает Эвена. Будто их откинуло в самое начало. Исак холоден, меланхолично отвечая на все вопросы. Только вот Эвен видит, как сжимаются бледные кулаки с каждым "надо будет сдать следующие анализы", как Исак закусывает губу с каждым "ваша история болезни". — Исак? — Что? Эвен приходит уже третий день подряд. Сидит на стуле в углу и уходит через полчаса. Исак делает вид, будто ничего не произошло. Совсем ничего. Молчит и почти не разговаривает. — Поговори со мной. — О чём? Как охеренно лежать под капельницей три часа? Не охеренно, чтоб ты знал. — Исак... — Уходи. Он не может встать и прогнать его, потому что лежит под этой самой пресловутой капельницей. Он может только отвернуть голову. И это, наверное, нечестно, потому что Эвен может позволить себе намного больше движений. — Да хрена с два. Он садится рядом, трогая губами измученные вены и замирает. Аккуратно кладёт руку на коленку и просто ждёт. Кажется будто Исак похудел за эти пару дней на несколько килограммов разом, но тогда бы тут все били тревогу. Просто он выглядит слишком измученным. Как будто переключили рубильник. Раз. И выключили. — Я устал. Устал от этих стен. Они везде одинаковы, знаешь? — Ты поправишься. Это же грипп. Какой-то грипп тебе уж точно по силам. Я уверен. Эвен пересаживается на кровать и утыкается носом в согнутые в коленях ноги. Вместо привычных скинни — просторные спортивки, и только толстовка на законном месте. — Это же моя толстовка, да? — Ага. — Я рядом. Слышишь? — Мама сказала, что ты ей вчера помогал... — Да, там по мелочи. — Спасибо. Улыбаться получается слабо, но всё же получается. Они справятся. Эвен понимает, что Исак болеет часто. Что он сам устал от этого. И что нужно быть рядом. Эвен надеется, что он справится. Потому что он очень хочет этого. Справиться.

***

Исак оттаивает. Постепенно. Час за часом. Просит притащить ему ноутбук, переписывается с Магнусом, даже ругается один раз с врачом. А ещё наконец-то смеётся. Эвен сидит в почти что ставшей родной за пять дней палате, рассказывает про то, как они с Микаэлем вчера помогали устанавливать ёлку в холле университета и сколько игрушек разбили попутно. Рассказывает на что они больше похожи после. Прижимает к себе Исака, слышит его смех. И даже бледно-бежевые стены кажутся ярче. — Что говорят? — Семь дней обязан отлежать. Да и температура ещё скачет. А так нормально. Устаю быстро. — Поспишь? — Высплюсь. Тут больше особо ничем не займёшься. — Ладно. Эвен сидит до победного, не желая уходить, пока его не выгоняет медсестра. Они целуются прямо у неё на глазах, потому что им слишком мало времени. Эвену почему-то кажется, что у них слишком мало этого времени. Мало. Он пишет Исаку, как только выходит за двери больницы, получает в ответ улыбающиеся смайлики вперемешку с гневными, потому что "она смотрела на твою задницу", и вроде успокаивается. Ближе к полуночи получает стандартное "спокойной ночи" и в ответ обещает зайти завтра после пар.

***

Первое, что Эвен замечает, поднимаясь на этаж и сворачивая, это то, как у медсестры, которая вчера его выгоняла, выпадают все бумаги из рук, и она поспешно убирает свой взгляд. Следующее заставляет сердце Эвена сделать кульбит: мама Исака стоит у палаты, забирая что-то из рук врача, рядом с ней ещё одна медсестра, услужливо предлагающая присесть и воды. — Что происходит? На него смотрит только врач. Просит сначала успокоиться, а потом совершенно спокойно начинает говорить... Слишком много слов. Слишком много лишних. Не знают, как. Во сне. Ему не было больно. Он будто просто уснул. Эвен запоминает только: Остановка сердца.

***

Из больницы выходит на негнущихся ногах, даже не помнит, как ловит такси. Адрес не свой. Не понимает. Не укладывается всё это в голове. Вот сейчас позвонит, напишет. Вот прямо сейчас... Телефон упрямо молчит. — Эв? Микаэль заспанный, со следами от подушки на щеке, встречает его полным непониманием. — Эй, что случилось? Как ответить... Что сказать... Не может даже думать об этом. Не смотрит на друга. Никуда конкретно не смотрит, проходя в комнату и садясь прямо на пол у кровати. Кусает губы и щёлкает костяшками пальцев на руках. Хруст. Хруст хруст. — Э-эвен. Микаэль стоит прямо перед ним, присаживается, а дотронуться боится. Эвен не представляет, как выглядит со стороны. Как с большого прихода от травы? Ничего не понимает, не говорит и лишь дёргается время от времени. Чувствует, как друг сжимает плечо, с настороженностью заглядывая в глаза. Одними губами шепчет: — Нет его. — Кого? И у самого Микаэля что-то срывается на двух слогах. Понимает сразу. — Нет... Представляешь. Смотрит теперь прямо в лицо, а по щекам текут такие предательские слёзы. Корявыми дорожками жгут кожу и ни черта не приводят в чувство. Хватается за плечи друга, сжимает, скорее всего, до боли, и кажется, куда-то падает. Куда-то, где очень темно. И нет белого. Совсем. — Нет. Его. Блять. Нет! Орёт уже кажется, чувствуя, как Микаэль сильнее сжимает такое разом разбитое тело. — Нет! Нет... Нет... Как заведённый повторяет, а слёз так много, что пропитывают чужую рубашку и кажутся чужими. Не плакал ведь никогда. Никогда до этого. Даже не спрашивает, что налито в стакане, когда выпивает разом. И будто отключили всё: звуки, краски, движения. Всё серое. Всё ни о чём. Микаэль стелет ему в своей комнате, негласно разрешая остаться на безграничный срок. И ничего не спрашивает. Спасибо.

***

Не идёт на похороны. Не может. Живёт у Микаэля, потому что даже к себе домой вернуться не может. А ведь Исака там не было. Никогда не приходил. Будто знал. Будто хотел оставить Эвену хоть что-то, что не будет с ним связано. Не ходит в универ, да и вообще на улицу не выходит. Микаэль не трындит про "это всё пройдёт" и прочую ерунду, которая не подействует. Возвращается с занятий, отмечая в тетрадях Эвена задания и рассказывая про то, что было за день. Ни разу не произнося имя Исака. Позволяет устроить у себя в комнате полный срач из раскиданных вещей. Наверное, это жутко — находиться в комнате с человеком, который почти не разговаривает, замирает взглядом на одной точке и перемещается словно зомби. Эвен пытается взять себя в руки, но получается пока не особо. Он не может поверить. Не может. Не хочет. Видел его последний раз с планшетом в руках, смеющимся, с растрёпанными волосами и свисающей на плече толстовкой. И запомнил таким. С яркой улыбкой, прищуренным взглядом и живым. Живым, чёрт возьми. Почти ни с кем не общается, но регулярно звонит матери Исака. Не знает, зачем. Просто убедиться, что она, каким-то невероятным образом, держится. Отвечает ему ровно, спрашивая в ответ, как он сам. Отвечает на удивление бодро. Будто была готова. Хотя, наверное, и была. Эвен не может представить каково это — постоянно иметь в виду, что всё может закончиться именно так. В любой момент. — Эвен, здравствуй. Звонит сама, через неделю. Начинает как-то очень осторожно, и Эвен чувствует себя ничтожно. Она справляется. Он — нет. — Здравствуй. — Ты... Не мог бы прийти? Мне нужно передать тебе кое-что. Замолкает. Ждёт ответа, а у Эвена ногти впиваются в кожу почти до крови. Должен прийти, должен. — Можем встретиться в другом месте. Нет проблем. — Нет. Нет. Всё нормально. Я приду. Вечером. Кажется, даже выдыхает после того как произносит. Кажется, дышать чуть легче. — Хорошо. Буду ждать.

***

Стоять перед этим домом снова странно. Хочется развернуться и позорно сбежать. И никогда не заворачивать за угол, ведущий к этому месту. Крыльцо припорошено инеем, а воздух заметно холодеет. Конец декабря оправдывает своё имя, заставляя сильнее кутаться в бесчисленные толстовки и кофты, натягивая шапку сильнее. Пальцы давят на звонок скорее инстинктивно, нежели по желанию. Слышатся торопливые шаги и тонкое: "Иду". Когда мама Исака открывает дверь, Эвен жалеет, что ухватиться ему не за что. Осунувшаяся, бледная, да и с такими же кругами под глазами, как и у него самого. Сама всё делала. Одна живёт сейчас в этом доме. И он, чёрт возьми, должен был ей помочь. Чувствует какую-то ответственность перед этой невысокой женщиной. Благодарен ей за то, что для Исака она делала невозможное. Улыбается ему, совсем слегка, самыми кончиками губ, а в руках держит какой-то пакет. — Как дела? Глупый вопрос, но всё же. — Я переезжать собираюсь, — не смотрит ему в глаза почему-то. — Не могу здесь больше находиться, Эвен. Просто не могу. И обнять её кажется самым правильным. Как бы там не пошло дальше, он всегда будет готов помочь ей, а она, видимо, ему. — Это правильное решение. Я всё понимаю. Помочь с вещами? Кивает на коробки сзади, в которых уже собраны вещи. Эвен замечает несколько ещё раскрытых и шнурки ярких кроссовок. Сглатывает и надеется, что глаза щипает от морозного воздуха. — А, — кивает на вещи, не знает, как правильно сформулировать вопрос. — Отдам в центр социальной помощи. Вещи ведь хорошие. Исак всегда аккуратно всё носил. Да. Отдаст. Конечно. Всё правильно. Оглядывает с порога лестницу, ведущую наверх и крючки на стене для вещей. Пустые. Всё в коробках. Убрано и почти забыто. — Ты если зайти хочешь, то я не против, знаешь же. Зайдёшь? Отрицательно машет головой, даже не дослушав до конца. Не хочет подниматься. Не хочет видеть пустую комнату, которая из волшебства на чердаке превращается в пыль воспоминаний. Пусть в его памяти останется такой же живой, как и Исак. С разрывающимся дикими мелодиями телефоном, разбросанными толстовками, книжками, с очками на тумбочке и открытым ноутбуком на столе. Пускай останется такой, какой он видел её в последний раз. Так легче. Отчего-то так легче. Самообман. Понимает это прекрасно, но позволяет своему сознанию удерживать в воспоминаниях только такие моменты. Со смятыми простынями, влажными после душа волосами, зеркалом, перед которым Исак крутится крутился около получаса по утрам и швырялся в Эвена язвительными комментариями. Пусть всё запомнится именно таким. — Это тебе, кстати. Я думаю, это больше твои вещи, так что не могу их оставить у себя или отдать. Протягивает наконец-то пакет, который по весу довольно лёгкий, и который Эвен берёт почти несгибающимися руками. Замёрз. Наверное. — Что здесь? — Сам посмотришь. Ты можешь выкинуть или оставить. Это твоё, Эвен. Что-то обрывается внутри, что-то толкает снова обнять почти чужого тебе человека, кусая щёку изнутри и переставая дышать. Непрошеная солёная вода застывает в глазах. И даже моргнуть боишься. — Всё наладится, мой мальчик, всё наладится у тебя. Говорят совершенно о каких-то посторонних вещах, неловко прощаясь минут пять, или около того. Мама Исака переезжает в Швейцарию, где сейчас и работает её муж. Он, кстати, только на похороны и приехал. Да и неважно это. Скоро в этом доме будут другие люди, скоро комната на чердаке может стать просто чердаком.

***

Поворот. Университет. Поворот. Всё мимо: люди, эмоции, магазины. Всё не к нему. Сжимает в руках пакет, не зная, что там. Но чувствует, что-то очень важное. Что-то такое, что должен открыть при нём. Две недели прошло. Пора бы. Холодные гранитные плиты, тонкий слой снега, имена людей, которые больше не будут произнесены. Ровные дорожки и ряды могил. Идеальная симметрия смерти. Находит почти сразу же. Небольшой белый камень, его имя, которое не решается прочитать даже про себя. И две даты с чертой между ними. Умирать страшно? Нет. Страшно, когда умираешь не ты. Страшно стоять перед безмолвным камнем и понимать, что на пресловутые шесть футов под землёй лежит тот, которого месяц назад ты целовал. Неосознанное желание упасть на колени и начать рыть землю. Холодную, промозглую, мёртвую. Стоит так, сбиваясь со счёта времени. Просто стоит и смотрит. И ни одной мысли внутри. Как вырезали всё. Криозаморозка. Где-то очень-очень вдалеке слышится Jingle Bells. Рождество послезавтра. Смотрит на пакет, болезненно ухмыляясь. — Подарочек, да? И камень твёрдый, неживой, больно упирается в позвоночник даже через куртку. Садится прямо там, боком, вытягивая ногу и ставя пакет рядом. Так и не знает, что там лежит. — Какого хуя, Исак... И так легко оказывается — говорить с ним. Ведёт пальцами по присыпанному снегом мрамору и пару сантиметров по земле. — Слышишь? Какого хуя, милый... Бьёт кулаком по земле, даже не чувствуя столкновения. Руки от холода посинели и еле сгибаются. Дышит на них, а дыхание кажется таким же замёрзшим. Разминает через лёгкую боль пальцы и наконец-то открывает пакет. Всего две вещи: толстовка и блокнот с карандашом внутри. Толстовка чёрная, свёрнута рисунком внутрь, но Эвен уже понимает, что там. Чёртова бабочка в стиле Тима Бёртона. Скажи честно, ты купил её просто так или... Ты там как-то сравнивал меня с бабочкой, помнится. Коллекционер. Это толстовка твой фаворит. Мне она нравится. Мне тоже. Знаешь... Я в ней не боюсь. Тупо, но да. Не боишься чего? Вообще, всего. Взглядов этих, сожаления и непонимания. Всего, понимаешь. Не боюсь. Почему именно в ней? Ты будешь смеяться. И всё же? Это как будто ты рядом. Хах. Исак? М? Я рядом. Всегда рядом. И сейчас тоже. Только ты внизу, а я наверху. Ирония жизни. Потому что ты всегда был выше. Морально. Сильнее и выше. И камень вроде бы чуть теплеет, когда прислоняешься к нему щекой. Белый... Всегда белый. Твой цвет всегда белый, Исак. — Если бы ты сейчас ожил, я бы тебя ударил. От всей души бы втащил. Смеётся отчего-то, поджимая губы. Втащил бы, а потом целовал до состояния обморока. Целовал и обнимал так, чтобы ни один костлявый палец старухи с косой не смел подобраться. Если бы... Кладёт толстовку на колени и раскрывает блокнот. Сказка. Его сказка про Принца из Белого королевства. Небольшие закорючки, рисунки и буквы, которые настолько витиеваты, что сразу и не разберёшь. Листает до самого конца. Последние записи в больнице сделал. Нервными какими-то кажутся. Неужели знал... "В королестве было так жарко, что Принц плавился. Сгорал изнутри, мечтая увидеть снег..." Чёрт. Захлопывает резко. И дыхание усиливается в несколько раз, а пульс отбивает ненормальный для него ритм. Знал. Чувствовал. Понимал. Знал, блять! Подскакивает резко, смотря на могилу так, будто не помнит, как здесь очутился. Злость накатывает волнами, подминает под себя. И вот, снова на коленях. Толстовка остаётся лежать всё там же, а блокнот от падения раскрывается листами вниз. — Ну, ты и сука... Нена... Нет. Совсем ведь нет. Снимает резким движением и шапку и капюшон, расстёгивает куртку. Жарко. Не должно быть так. Не должен снова плакать. Но слёзы другие. Тихие, безмолвные, как и само это место. Затихают на десятом выдохе, оставляя только холодящие льдинки на коже. — Я люблю тебя, знаешь? Говорит это и вешает толстовку на угол надгробного камня, заботливо расправляя капюшон и рукава. Поднимает блокнот, отряхивая ещё не успевшие испортиться от влажного инея листы и открывает самую последнюю страницу. Почти не думает, знает, что должен написать. Знает, как закончить историю белоснежного мальчика-фрика с хрустальными крыльями за спиной. С неба совершенно неожиданно начинает хлопьями валить белоснежный снег. Как его ресницы. И словно маленькие бабочки покрывают землю с каждой секундой всё больше и больше. Оглядывается, задирая голову, ловя на губах парочку белоснежных снежинок, которые тут же таят, целуя. Так же нежно... Черта. Многоточие. Вдох. "... и в Белом королевстве неожиданно пошёл снег. Прощай, мой снежный мальчик. Прощайте, Белый Принц".

***

И когда охранник будет проходиться по ровным дорожкам навечно погребённого в тишине места, то он заметит ярко-белый камень. Совсем невидимый из-за выпавшего снега. И только чёрная кофта со странным рисунком и чёрный блокнот будут выделяться на идеально выбеленном фоне. И что-то заставит его пройти мимо, сохраняя то безмолвие и ту историю, которую хранят эти вещи. Хранят для того, чьи снежные ресницы навсегда закрыли невероятные глаза цвета зимнего неба.