Вживую

      Ацуши нежно вел влажными ладонями от самых стоп, втирая крем в чужие икры, ласкал коленки, чуть сжимая бедра, оглаживал бока. Он уже переместился к паху, и Рюноске зарделся, прикрыв рот тыльной стороной ладони — потому что хотел больше, потому что еще чуть-чуть, и у него снова встанет от совсем недавней разрядки, но он пытался держаться, шумно тяжко дыша, впивался пальцами свободной руки в черную кожу дивана в попытке нащупать опору и терпел, ведь сессия еще даже не началась. Им не повезло выступать последними: в маленькой уютной гримерной теперь совсем не было людей, даже управляющие куда-то смылись, и предательский гул сердца было слышно на всю комнату, совсем как в первый раз. Волнующийся Акутагава — константа этой игры, и Накаджиме совершенно не хотелось ворошить переменные, он упивался его волнением и втихомолку покусывал внутреннюю сторону щеки, наслаждаясь его умилительным видом.       Рю чуть поморщил нос — запах резины был специфический — и выдохнул, чувствуя, как латекс стягивает ноги, приятно скользя по коже, крепко сдавливает в своих упругих тисках. Ацуши осторожно расправил складки темных резиновых колготок и потянулся за черным боди, обрывающимся корсетом под грудью; Акутагава продел ноги, поднялся, развернувшись спиной так, чтобы Накаджиме было удобно затягивать шнуровку, и скрипнул зубами от того, как приятно латекс врезался между ног. Плотно. Тесно. Как будто в клетке собственных желаний.       У латекса есть значительное преимущество перед веревками — он везде, вторая кожа, его чувствуешь каждой клеточкой тела и отчаянно с ним борешься, сопротивляясь каждым мускулом, но все равно с треском проигрывая, невольно ему уступая. Он сковывает, плотно прилегает, поглощает в себя, не позволяя двинуться без осознания того, что ты в его власти, горячей, тесной и совершенно безвольной.       Абсолютное подчинение.       Рюноске, переведя дух, помог Ацуши надеть черные латексные бриджи; швы были отделаны красным, ширинка — украшена заклепками, а длинный ремень на поясе вился хвостом, и возникало озорное желание дернуть за него и притянуть к себе. Акутагава тонко улыбался, массируя чужие предплечья, размазывал крем по плечам и груди Накаджимы равномерно, внимательно, где-то на краю сознания желая не просто касаться, а целовать, кусать его ключицы и оставлять багряные засосы, выражая свою зависимую любовь. Он честно хотел, но по молчаливому согласию игра уже началась.       Господин холоден и сосредоточен.       Вдел руки в рукава, осторожно распрямляя латекс, втянул грудь, позволяя Рюноске застегнуть молнию на спине без проблем, от ребер до шеи — прозрачный топ плотно лег на красивое стройное тело и приятно сдавил кожу. Накаджима взял тюбик крема, смазывая свои ладони, принялся аккуратно натягивать черные блестящие перчатки, разглаживать пальцы, поправлять краешки на плечах — село идеально. Ацуши обернулся; Акутагава уже прижимал к груди остальную часть костюма, неловко пялясь на своего Господина, потом спохватился и помог надеть его: черный воротник облепил шею, только застегнулась молния, красный подол едва выше колен покачивался от каждого движения, а живот соблазнительно открывался в вырезе, и Рюноске отчаянно хотелось прижаться щекой к этому свободному участку кожи, потереться и игриво облизнуть кончиком языка. Он затянул черные ремешки на чужой груди, отступил, сглатывая слюну. Скоро их должны были позвать.       — О, Рю, — проговорил Накаджима и взял со стола ошейник с кольцом; Акутагава вздрогнул — весь был на нервах. — Забыл.       Парень подошел ближе и затянул на его шее ошейник, даже смог нормально застегнуть его в перчатках — привык, уже давно наловчился.       — Как ты? — побеспокоился Ацуши, и Рюноске рассеянно кивнул.       — В норме, — коротко ответил он и спрятал взгляд. Почувствовал гладкие пальцы в латексе на своем подбородке. Покорно поднял голову.       — Что за неуважение, — холодно поинтересовался Накаджима, сурово глядя на него — таким взглядом можно было вспарывать животы и насиловать девственниц.       — Все хорошо, мой Господин, — ответил Акутагава с придыханием и почувствовал, как сердце вновь забилось от волнения.       — Лучше, — кивнул Ацуши, грубо оттолкнув его голову от себя. — Но от наказания ты не отделаешься, понял?       Рюноске прерывисто вздохнул и опустил голову, пряча блуждающую улыбку, закусывая губы. Накаджима прекрасный доминант — чуткий и любящий, но в меру строгий: всегда знает, как ударить больней, и нарочно бьет чуть послабее, создавая незримые границы, его забота умиляет и возбуждает одновременно. Вот черт. Акутагава снова завелся.       В дверь деликатно постучали.       — Вы одеты? — послышался голос. Ацуши усмехнулся, присев на краешек стола, и отставил руки назад, игриво глядя на приоткрытую дверь.       — Да, входи, — ответил парень, и Куникида впорхнул внутрь, прикрыв за собой дверь. — Мы скоро?       — Пять минут, — сказал мужчина, поправляя очки. — Как костюм?       — Хорошо. Думаю, можно было бы сделать сплошные рукава, а не использовать длинные перчатки.       — Дазай тоже так сказал, — кивнул Доппо, — даже предлагал открепляющиеся рукава на молнии, но он пока не знает, как воплотить это в жизнь.       Рюноске не был сосредоточен на этой пустой беседе. Смотрел на Ацуши, пропуская мимо ушей разговор о заклепках и шипастых плечах, впивался взглядом в обтянутое латексом тело и думал о том, что Господин выглядит, как подарок в глянцевой красно-черной упаковке — ее хотелось разорвать и отбросить, выкинуть, оставив только самое сочное и самое желанное.       Вкушать со всей любовью и трепетом. Смаковать на алых искусанных губах, как самый сладкий пряный деликатес.       «Пора», — донеслось словно из-под толщи воды; Ацуши взял со стола поводок, направляясь к взволнованному Акутагаве, зацепил карабин на его ошейнике, и потянул за собой, вытаскивая в темный прохладный коридор, направился к нужной двери, за кулисы. Музыку, наполняющую клуб, приглушили. Накаджима уверенно сделал шаг на сцену.       Десятки голосов замолкли, десятки глаз устремились на них: всем было интересно, кто же теперь будет развлекать их на заднем плане в ближайшее время, кого на этот раз изобьют плетью, а кто будет эту плеть держать. Ацуши и Рюноске были знакомы постоянным клиентам — их страсть была бесстыдна, а на всеобщем обозрении прекрасна: красивые тела, красивые движения, пылкая уверенность, которую они набирали с каждой новой сессией, а также разнообразие — подвешенный на красных шелковых веревках Акутагава с широко разведенными ногами, закованный в цепи Ацуши, отодранный кожаным флоггером, заливисто и громко стонающий на все помещение. Их сессии были запоминающимися.       Сейчас на середине сцены стояло красное кресло.       Алый атлас расстелился перед ним, лучисто поблескивая в приглушенном свете множества хрустальных люстр, рядышком валялся стек, словно забытый кем-то, ожидал своего часа широкий паддл из красного лакированного дерева, а подле лежал фиксатор, в котором так и хотелось упрятать чужие руки, стянуть и сдавить их до легкой покалывающей боли. Накаджима резко дернул за поводок, Рюноске упал на мягкую ткань и тут же поднялся, пугливо прижавшись спиной к передней части кресла, задышал часто и неровно, словно загнанный в угол трусливый зверек, а Ацуши подошел ближе, склонился над ним, упершись ладонью в красную гладкую обивку и придвинулся близко-близко, чуть ли не дыша ему в макушку. Провел свободной рукой от бедра до ягодицы. Укусил за кончик уха, опустив голову.       Отстранившись, Накаджима поймал краем слуха облегченный, хотя и разочарованный вздох, выпрямился, глядя на Акутагаву сверху вниз, притянул к себе, коротко поцеловав в губы, и взялся за кожаный фиксатор, чуть встряхивая его, аккуратно расправляя. Рюноске не заставил себя ждать: повернулся, отведя руки за спину, вздрогнул, только ткань обхватила их, и прикрыл глаза, прерывисто выдыхая — он чувствовал тесноту всем телом, от самых ступней, стянутых латексом, до самых рук, попавших в плен мягкой кожи. Как только Ацуши закончил стягивать ремни, он сразу вдавил Акутагаву грудью в мягкое сидение, облизнул его шею, заставляя простонать так тихо, словно шепотом, и схватил за челюсть, вынуждая поднять голову, устремить взгляд в далекий потолок, где виднелись балки и прожекторы.       Ни единого чертового слова. Молчание — золото абсолютного доверия.       Они занимались этим так давно, что по одному только вздоху могли определить, дошли ли они до своего предела или нет, можно ли продолжать или лучше не стоит. Между ними — исключительная больная эмпатия, въевшаяся под самую кожу, они — части одного целого, понимающие друг друга без слов, по одному только звуку, по единому писку.       Акутагава выгибался в чужих руках и млел, не смея смыкать дрожащих век, трясся и поджимал плененные черной кожей пальцы. Его оттащили назад, уложили на коленях животом вниз с оттопыренной задницей на всеобщее обозрение зрителям, которые, в общем-то, продолжали свои разговоры и попивали алкоголь, но все равно бросали на сцену невольные взгляды и задерживались глазами на этой колоритной парочке. Накаджима огладил его ягодицы — сквозь латекс чувствовалось недостаточно близко, но чересчур откровенно — второй рукой прикрыл его глаза и замахнулся для удара, смачно шлепнул по бедрам, продолжая бить в том же духе, часто, быстро, но не то чтобы сильно. Рюноске вскрикивал, но давил свои звуки в зачатке — кусал губы, стискивал зубы, сглатывал скопившуюся слюну.       Господин касался его — сколько заботы, сколько внимания — но этого было недостаточно, хотелось кожа к коже и абсолютно обнаженными, мокрыми, может, даже измазавшимися в том креме и приятно скользящими друг по другу. Такое обыкновенное желание и горящие от легких ударов бедра плавили мозг и заставляли изнывать и грязно сочиться. Стояк уже отчаянно и болезненно ныл. Ацуши потянулся за паддлом.       Теперь Акутагава не мог сдержать ни вскриков, ни стонов — ощущая частые тяжелые шлепки на своих ягодицах, он думал... Нет, он не думал. Растворялся в ощущениях, хватая прохладный воздух горячим ртом, дергал скованными руками, ластясь к ладошке в перчатке, что закрывала его лицо, сдавленно стонал, выговаривая одними губами: «Гос... подин... Господин, мой Господин...» Эта его слабость — текучая, больная, сладостная, а еще открытая всем присутствующим, бесстыдно распахнутая перед ними, словно плащ какого-то эксгибициониста, доступная всем и каждому: «Смотрите на меня! Слушайте меня! Мой Господин так прекрасен и делает со мной такие грязные вещи — завидуйте мне!»       Словно услышав его мысли, Накаджима ударил в последний раз особенно сильно, будто в наказание, отбросил деревяшку и смял ладонью его болящие ягодицы, огладил, сдавил, вырывая из искусанных уст протяжный страдальческий стон. «Мучайся», — в мыслях, а рука переместилась с глаз на макушку и нежно потрепала мягкие волосы. Рюноске трясло. Ему было больно и радостно, с ресниц скатилась пара соленых капель, но это — ничто по сравнению с ласковыми любимыми ладонями Ацуши, с его коленями, упирающимися в низ живота, с этой гулкой пульсацией в ягодицах и между ног. Он уже предчувствовал, как Накаджима стянет с него эти тесные покровы и узрит его горячее взмокшее тело, как будет целовать покрасневшую кожу, облизывать, любить, сжимать в своих объятиях нежно и трепетно.       — Ах...       Ацуши поднялся, отбросив от себя уставшее дрожащее тело, взял стек и бухнулся на кресло, забравшись с ногами, оперся о подлокотник, со скукой подперев кулаком щеку. Акутагава лежал, пытаясь прийти в чувство, нервно содрогался, прерывисто дыша, даже чуть всхлипывая; он почувствовал чужую стопу на своем плече и поднял уставший взгляд — Господин смотрел строго и грозно: «Поднимайся, — говорил его взгляд, — подчиняйся». Рюноске сотрясся, но нашел в себе силы сесть, подогнув под себя ноги, ягодицы с бедрами отдались волной боли и вновь запылали, но парень отчаянно терпел, чувствуя кончик стека на своей щеке, млея от соприкосновения своего голого плеча и чужой обнаженной щиколотки.       — Господин, — прошептал он тихо-тихо, совсем неслышно, с мольбой, крупно дрожа.       Стек скользнул вниз по шее, к плечу, босая нога спустилась и надавила на бедро, Акутагава выдохнул, опуская голову, и отдался ощущениям. Щекотно. И... о, Боже, Накаджима коснулся его выпирающего паха, вжался носком, сминая пальцами.       — А-ах...       Шлепок по щеке. Кожа вспыхнула болью, казалось, будто румяный отпечаток стека уже стал виден, с четкими границами, но краснота всего лишь мутно расплылась и только начала наливаться цветом.       — Молчать, — шепотом. Приглушенная музыка все играла, люди все говорили, а чьи-то сабмиссивы кусали губы, желая оказаться на месте Рюноске, там, на сцене.       Ацуши плевать на окружающих — у него тут изнывающий нижний и прекрасно начавшаяся сессия, он ведет стеком по ключицам, скользит по груди, поддевая набухшие розовые соски, с которых не сошли старые ранки: да, он переборщил с зажимами в тот раз и долго-долго облизывал красную болящую кожу, беспрестанно извиняясь, зато потом нередко используя эту новую чувствительность — ему полюбилось задевать их как бы невзначай и заставлять Акутагаву нервно вздрагивать и пугаться неожиданной боли.       Легкие удары стеком, рассыпающиеся по плечам, прерывистые вздохи и искреннее напряжение, а еще казалось, будто плоть под ногой дрогнула и затвердела еще сильнее — Рю таял и пытался собрать себя по частям, но все не мог и возбуждался до мушек в глазах, до жаркой горячей истомы. Накаджима огладил его член сквозь тонкий латекс, скользнул ногой вверх по лобку, толкнул в грудь и заставил упасть на спину; затекшие руки придавило всем телом, плечи отдались тянущей судорогой, но Акутагава еще мог терпеть — только вскрикнул и стиснул зубы, не смея и думать о стоп-слове, покорно глядя Ацуши в глаза. Тот поднялся, уперся ногами по обе стороны от его дрожащего тела и провел стеком по губам, толкнулся внутрь, заставляя взять в рот, подвигал из стороны в сторону, глядя, как по шлепку скользит юркий мокрый язычок, облизывает старательно и влажно. Парень презрительно поморщился — наигранно — и откинул стек в сторону, разворачиваясь на сто восемьдесят, опустился на колени и сел Рюноске на лицо, едва касаясь промежностью его губ. Руки в черных перчатках провели по животу, бедрам, стиснули колени; Акутагава вздрогнул, сердце его давно было беспокойно, а сейчас и вовсе взбесилось — он прямо между ног Господина, всего в каком-то сантиметре от такой желанной горячей плоти. Он потянулся вперед, облизывая латекс, едва прикусывая зубами мошонку, и, черт возьми, будь это не резина, а хлопок, ткань уже давно была бы мокрой от пота и смазки, Рюноске был уверен. С губ Ацуши слетел тихий стон, он опустился чуть ниже, наслаждаясь чужим языком, ласкающим его промежность, но не позволил себе вдавиться в его лицо и перекрыть доступ к кислороду.       — Рю... Ох, Рю...       Но у них тут публичная сессия, а не порно в реальном времени.       Накаджима прикусил щеку изнутри, повел бедрами в последний раз, поднимаясь с невозмутимым лицом, и вновь развернулся, притягивая Акутагаву за поводок ближе к себе, выдохнул ему в губы и огладил щеку, прикрыв глаза. Какой хороший и послушный мальчик.       — Г-господин...       Рюноске захлебнулся словом и всхлипнул, нервно вздрагивая.       — Тихо. Ты молодец.       Ацуши погладил его по голове и стиснул в кулаке копну спутавшихся волос, невесомо касаясь ртом его щеки. Он дернул парнишку на себя, разворачивая к себе спиной, принялся развязывать шнуровку и уже открыто целовать его плечи, задевая кожу скользящим между губ языком, стягивая ослабший фиксатор с чужих рук. Акутагава облегченно выдохнул, откидывая голову назад, в глазах кружило и плыло, и он не мог понять, что именно чувствует, что из всего сильнее: боль в ягодицах, боль в плечах или боль между ног, что уже тянулась, как горячая карамель, и сворачивалась в густой липкий комок. Накаджима массировал его уставшие затекшие руки, прижимался грудью к его спине и не мог совладать с внезапно накатившей нежностью — Рюноске должен мучиться в его руках, должен лить слезы и просить о пощаде, а он таял и плавился, ластился к мягким любимым рукам, спрятанным в черных перчатках, и не боялся гнева его, не боялся удара. Ацуши и не способен был теперь ударить — целовал в шею и ласкал пальцами грудь, жался и не мог выдавить из себя обидного слова.       Время заканчивать.       — Рюноске, — прошептал Накаджима намеком, и Акутагава развернулся к нему, взял дрожащей затекшей рукой его руку, коснулся губами перчатки.       Опустился ему в ноги. Уперся лбом в пол.        Ацуши погладил его по голове, улыбаясь, потянул за поводок, заставляя поднять голову, и поднялся сам, утаскивая за собой за кулисы, а там не сдержался, поднял на руки, растеряв всю свою холодность доминанта, и пнул дверь, чуть не заехав ей по носу подошедшего Доппо.       — Прости, Куникида, это выше моих сил!       Парень понесся сломя голову в сторону гримерной, из зала доносились запоздалые, но громкие аплодисменты, а Куникида прикрыл лицо рукой: ну что за ребячество, они взрослые мужчины, а ведут себя, как чертовы подростки со спермотоксикозом.       Гримерка была заперта изнутри еще целый час. Стоны и мольбы недвусмысленно прорезали тишину.