Мой мир

Часто ему кажется, что он сам придумал этот мир. Мир, в котором он — древний Ноблесс, олицетворение силы, а верный Франкенштейн — человек поистине великого могущества. На самом деле Рей смотрит на мир с балкона пятого этажа, сидя в своём кресле, часами не меняя позы. Он облокотился на перила, чтобы иметь возможность разглядывать тех, кто идёт там, внизу, по своим делам, не замечая его и его терзаний. Мыслей. Желаний. Если хорошо подумать, то на самом деле он, считай, никому и не нужен. Ни родителям, ни брату, ни многочисленным родственникам — все предпочли забыть его в этой небольшой по меркам семьи Кадис квартире практически в центре большого города. — Мастер?.. — доносится до него голос Франкенштейна. Беспокоится. — Нет, мне ничего не хочется. Я в порядке, — отвечает Рей, предугадывая вопрос своего дворецкого, и украдкой смахивает набежавшие на глаза слёзы жалости к самому себе. Подумать только, ещё чуть более полугода назад всё было иначе, а теперь… возможно, ему никогда не удастся справить своё совершеннолетие. И Рей продолжает смотреть и смотреть, изредка моргая, на людей внизу. Многие ему не знакомы, но всё же есть и те, кого он видит изо дня в день. Например, одетые в бело-серую, с голубыми рубашками, школьную форму, особенно трое друзей — два юноши и девушка, — которые всегда идут вместе домой после учёбы. Он представляет себя рядом с ними, идущим чуть позади, в такой же форме. Вот только в фантазиях живут они не здесь, а в стране, в которой ему отчего-то так отчаянно хотелось побывать — Южной Корее, и учатся в старшей школе «Е Ран» (и директор там, разумеется, Франкенштейн). Рей не знает, существует ли такая на самом деле, но придумал её для себя и своих «друзей». В общем-то, у них даже имена, им придуманные, и биографии, и приключения, и… Вот и сейчас они идут, и рыжий Шинву хохочет, запрокинув голову. Рей подаётся вперёд, чтобы было лучше видно, и даже надеясь услышать что-нибудь, но из-за того, что балкон его выходит на центральные улицы, где и без того много шума, особого успеха в этом не добивается. Не проблема. Юноша на секунду прикрывает глаза, а открывает их уже в другом мире. — Ну что, заглянем на часок в компьютерный клуб — и к директору! — отсмеявшись, предлагает Шинву, привычным жестом ероша волосы. — Рей, ты как? Готов? Готов ли он? Снова идти в это место, где будут… это довольно унизительно, да. Однако Ноблесс, чей долг — защищать слабых по праву сильного, не мог причинить вреда детям. Даже не по-настоящему. Хотя они из-за этого его постоянно и обыгрывали. Просто… это было выше него. Рей, на которого уставились в ожидании ответа, кивает. Дети отправились дальше, уже не оглядываясь, зная, что он последует за ними, а сам Ноблесс, прежде чем сделать следующий шаг, ненадолго поднимает голову и окидывает взглядом дом, у которого они задержались, уделив особое внимание балконам на пятом этаже, но там, разумеется, никого нет. И тогда он еле заметно выдыхает и идёт прочь. Это просто выдумка, порождённая долгими размышлениями. Эти дети очень беспокойные и регулярно вляпываются в какие-нибудь приключения (хорошо, что в большинстве случаев они способны сами себя защитить), однако сегодняшний вечер проходит на удивление спокойно: на их пути не встречается никаких подозрительных личностей. Да и повеселились они вволю. И он с ними заодно. — Мастер, — Франкенштейн, как всегда, стоит по левую руку от него, пока Рей, с комфортом расположившись в кресле, наслаждается вкусом чая. — Дети развезены по домам, — чуть помолчав, продолжает свой доклад. — Союз пока молчит. Будем ждать их действий. Думаю, наш прошлый ответ был достаточно убедителен для того, чтобы они проявили осторожность. И всё же я не уверен, что была необходимость в объявлении того, что вы вернулись, сейчас. Может, стоило подождать? Чашка тихо опускается на блюдце, и лишь после этого — потому что иначе говорить неприлично — он отвечает: — Это и даст им осторожность. — Полагаете, в противном случае Союз продолжил бы посылать боевые отряды? Тогда нам стоит ожидать от них разведчиков. — Понял, шеф! — раздаётся голос Тао, и хакер уносится в неизвестном направлении, чтобы усилить слежку новыми датчиками. Рей же допивает чай и покидает комнату, чтобы выйти на балкон и, положив руки на изящные перила, закрыть глаза. Открывает. — Мастер, Вам пора ложиться спать, — говорит Франкенштейн и, не слушая возражений, берёт его на руки, чтобы отнести с балкона в спальню. Рей бросает последний взгляд на кресло, в котором сидит все дни напролёт: оно остаётся там, за стеклянной дверью, такое одинокое и жалкое. Прямо как он сам. И это, как ни странно, даёт ему силы гонять Франкенштейна в ванной, брызгая в него водой и говоря, что, несмотря ни на что, он всё ещё в состоянии вымыться сам, и развеселиться, глядя на пену в белокурых локонах своего неизменного помощника (не до смеха, потому что это ему противопоказано, но хотя бы до улыбки на губах). Дворецкий смеётся сам, за них обоих сразу, потому что ему тоже нравится это необыкновенное для подопечного в последние дни оживление, и ловит, запечатлевая в памяти, озорной блеск глаз. Ему ведь самому не нравится наблюдать это неотвратимое угасание жизни день за днём, но оставить одного своего Мастера не может. Это не в его правилах. Так проходит полчаса, прежде чем Рей на руках Франкенштейна покидает залитую водой вперемешку с пеной ванную комнату после всех гигиенических процедур. В спальне его переодевают в пижаму и укладывают в кровать, на взбитые подушки. — Доброй ночи, Мастер. Постарайтесь поспать, — говорит Франкенштейн и гасит свет, после чего привычно напоминает. — Если понадобятся таблетки или что-то ещё — зовите. Рей кивает, и дворецкий покидает комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Постепенно глаза молодого человека закрываются, и, открыв их, он видит раскинувшиеся внизу огни мегаполиса, стоя на крыше небоскрёба под яркой луной.