Мой мир

Эта ночь проходит спокойно, хотя по пришедшему с утра Франкенштейну видно, что тот спал вполглаза. Всё-таки с момента последнего приступа прошло слишком мало времени — всего два дня. Негативные отклики ещё могут дать о себе знать. Однако сам Рей уверен в том, что ничего такого быть сегодня не должно было, потому что день — в обоих мирах — прошёл спокойно. В конце концов, он ведь не участвовал ни в каких битвах как Ноблесс, и потому не тратил свои жизненные силы. Рей-человек точно знал, когда ждать беды, благодаря этому своему придуманному миру. В такие моменты юноша, выныривая из него после окончания сражения и убедившись, что все те, за кого он ответственен, в безопасности, с заполошно бьющимся сердцем звал Франкенштейна. Дворецкий уже выучил этот его беспокойный тон, а потому сразу спешит оказать помощь, беззлобно ругая подопечного за то, что тот всегда терпит до последнего, а Рей лишь упрямо сжимает зубы, чтобы не плеваться кровью во все стороны, когда с тонкого кружевного платка уже течёт. Особенно плохо ему было в предпоследний раз, когда пришлось устраивать Пробуждение Тао и Такео, чтобы спасти их от неминуемой гибели. Пусть они такие же придуманные, как и весь тот мир, но когда он там, глубоко в своих фантазиях, они кажутся реальными, а настоящая его жизнь — выдумкой. И потому он не мог не предпринять этих мер, хотя и так уже был на грани истощения. Это был первый (и единственный) раз, когда воображаемый мир выкинул его из себя, к тому же так жёстко, что Рей успел лишь что-то прохрипеть, прежде чем вырубиться и здесь. К счастью, Франкенштейн тогда был рядом, услышал его. К несчастью, дворецкому пришлось вызывать скорую, из-за чего его подопечный едва не попал в больницу, но хотя бы остался жив. И почти неделю не мог попасть в свой второй мир, из-за чего несколько тревожился, но исправно глотал таблетки и стойко сносил капельницы. И вот, когда он, наконец, открыл глаза как Ноблесс, то обнаружил, что лежит в гробу, том же, в котором проспал до того 820 лет. Да, точно, это Франкенштейн уговорил его немного поспать, чтобы восстановиться после того случая с обмороком. А теперь опять ввязался в драку. Надо поспешить к нему, пока не стало слишком поздно. В конце концов, не всё же ему заботиться о своём Мастере. Есть и обратная сторона этой ответственности. Тогда он и объявил Союзу о своём возвращении, чтобы снизить накал страстей в этом городе, который едва успевали отстраивать после всех этих незваных гостей (себя Рей таковым, разумеется, не считал хотя бы потому, что вёл себя прилично по отношению к нему и защищал по мере сил). Вернулся домой, удостоверился, что с детьми всё будет в порядке, и привычно закрыл глаза. Произошедший тогда приступ Франкенштейн, вбежавший в спальню Мастера, торопливо перевязывая бинтом порез на руке (отвлёкся на крик и случайно выронил нож, а потом от души схватил его за лезвие — вот и результат), счёл за последствия предыдущего, и теперь бдил, несмотря на уверения в том, что всё в порядке. Ничего, успеет ещё выспаться, а вот если подопечный не получит вовремя от него помощь и отправится в мир иной раньше срока — он никогда себя не простит. Франкенштейн был потомственным дворецким семьи Кадис, а потому, сколько себя помнил, наблюдал её историю и даже делал свой скромный вклад. Был у него и свой любимец — Кадис Этрама Ди Рейзел, которого этот человек растил с пелёнок. Он никогда не забудет, как первый раз взял на руки ревущего младенца — его нянька в тот день как-то особо неудачно подвернула ногу, быстро найти ей замену не представлялось возможным, и потому к ребёнку приставили пятнадцатилетнего пацана, сообразительного не по годам. Малыш как-то очень быстро успокоился в излишне напряжённых от такой непривычной деятельности, как укачивание детей, руках, больше привычных к научному труду, и посмотрел на Франкенштейна серьёзными карими, кажущимися тёмно-красными в таком освещении, глазами. Этот взгляд задел что-то в душе будущего дворецкого, перевернул всё вверх дном, да так и не вернул, как было. Не то, чтобы Франкен обожал детей или что-то вроде того, но Рейзел был особенным. Они пялились друг на друга, кажется, ещё довольно долго, а потом Рей треснул своего верного слугу по голове рукой, сам же этого испугался и снова заорал. — Мастер, — приступает к ежевечернему докладу Франкенштейн. — Тао успешно расширил систему безопасности. Из KSA докладывают, что Союз опять заинтересован в их услугах и хочет отправить своих агентов для слежки. Мисс Сейра? — Я отправила отчёт в Лукедонию, но пока ничего, — сообщает та, стоя, вытянувшись в струнку. — Спасибо, мисс Сейра, — кивает человек. — Школа пока закрыта на реконструкцию в связи с последними событиями, но скоро там всё будет готово. Рей слушает, обдумывая происходящее и наслаждаясь чаем. Сегодня это сочетание чёрного, бархатного по вкусу, с добавлением терпких можжевеловых ягод и соцветий василька — по крайней мере, именно эти нотки он различил сразу, с первого глотка. Что там содержится ещё помимо этих ярких ингредиентов, следовало подумать, покатать на языке напиток идеальной температуры, и, м-м-м, кажется, это толика цедры? Неплохо и то, что на сей раз с сахаром никаких проблем не возникло. Всё-таки тонкость вкусовых рецепторов Ноблесс была гораздо выше, и потому любой чай горчил, а кофе и вовсе ощущалось мерзкой горелой дрянью без семи-девяти кубиков рафинада. Почему его требовалось столько, что любому другому такой напиток показался бы омерзительно сладким — вопрос, опять же, касающийся особых и субъективных его ощущений: ничто иное не могло перебить отвратительные привкусы, в то время как сам по себе чай, достаточно (по меркам Рея) подслащённый, был чрезвычайно хорош. Рей вдыхает ещё раз аромат содержимого своей кружки и прикрывает глаза. Открывает. — Мастер, с вами всё в порядке? — слышит он обеспокоенный голос Франкенштейна и, чуть подумав, кивает, внутренне недовольно морщась, глядя на столовые приборы перед собой. Ох, ну это надо же — взять и с размаху прыгнуть в мир своих фантазий прямо за ужином! «Ты просто чёртов гений, Рей!» — говорит он сам себе.