Мой мир

В отличие от брата Рей никогда не стремился к риску. Вместо этого он предпочитал прочесть какую-нибудь книгу, заняться изучением чего-то полезного, в своих мыслях уже видя себя в одном из уютных кабинетов центрального офиса семейной корпорации. Брат был гораздо темпераментнее: его окружали друзья, он блистал сверхновой, был несомненным лидером, и ему прочили блестящее будущее во главе той же организации. Брата (пусть Рей этого не знал) бесило то, что после особенно крупных выходок ему приводили в пример тихого, прилежно постигающего науки и не доставляющего проблем родича, как будто этот рохля действительно был способен на великие свершения! То есть, не то, чтобы он ненавидел Рейзела, нет: роднее этого балбеса у него никого не было, но как же хотелось, чтобы он хоть один раз бросил свои дурацкие книжки и, наконец, повеселился, чтобы это отрешённо-спокойное выражение лица исчезло, чтобы вновь, как и в раннем детстве, часто звучал его звонкий, заливистый смех! Этот мир принадлежит им, Кадисам, и их вассалам — так чего стесняться? Рей бесил своей меланхоличностью, тем, что не смеялся над его шутками вместе со всеми, этой отрешённостью и в то же время несгибаемой, стальной волей. Пробуя расшевелить этого придурка, его брат как-то даже предпринял попытку организовать в школе травлю, но когда дело дошло до драки, Рейзел аккуратно отложил в сторону книгу, на которую до этого пролили чернила, и как следует врезал обидчикам, после чего как ни в чём не бывало вернулся на своё место, хмурясь оттого, что, даже промокнув салфеткой бумагу, не смог её спасти. Больше никто из находящихся в здравом уме не решился продолжать, а остальных ретивых окоротил сам инициатор травли. Теперь-то Рей наверняка счастлив, досиживая свои последние дни в одиночестве (не считать же Франкенштейна за компанию) в той квартире. Ведь счастлив же? Он не решался спросить. * * * Ноблесс улыбается про себя, кинув взгляд на Раскрею, за которой ещё пару минут назад горой возвышался непоколебимый Геджутель. Очевидно же, что ей крайне интересно. Пожалуй, стоит немного помочь. — Для урока тебе понадобится этот учебник. Если хочется погрузиться в школьную жизнь, то нет смысла сидеть наблюдателем. И, пусть Раскрея явно смущена, у неё всё же появился шанс хотя бы на день оставить в стороне всю тяжесть титула Лорда, как делает он, Рей, и побыть просто собой. Это ведь на самом деле дорогого стоит. Дети быстро включили её в свою компанию, как некогда было и с Рейзелом, возможно, даже легче, да и сама правительница Благородных довольно просто ассимилировалась, хоть и поглядывает периодически на Ноблесс, словно ища его одобрения или совета — в конце концов, это его друзья, — но тот лишь улыбается, предоставляя право решать ей. И она сидит рядом с ним за партой — одной на двоих, — глядя то на доску, слушая объяснения учителей, то на учебник, идёт со всеми обедать и ждёт, пока рамена станет больше, следует за ними, отправляясь в компьютерный клуб, и играет… побеждая всех. Это было ожидаемо, честно говоря. Лорд и Ноблесс — не только правитель и судья Благородных, но их меч и щит, и если дело последнего — принимать на себя удары, то первый должен атаковать. Это заложено их природой, это их суть. И всё же… — Ого! Раскрея поставила Рею хедшот! Это по-прежнему довольно унизительно. Когда ночь раскидывает свои невесомые объятия над городом, Ноблесс просит Лорда следовать за ним, и приводит её туда, где частенько бывает в это время суток. Мириады огней — звёздного неба над головами, и тех, что зажгли у их ног люди — видны отсюда, и ему хочется подарить ей их все хотя бы таким образом. Чтобы было, что вспомнить. Чтобы понимать, насколько же удивительные, хотя и хрупкие, эти смертные, что когда-то попросили о покровительстве Благородных. Чтобы знать, за что бороться — за это безмятежное небо, за тихие улочки, не только за одну Лукедонию. За весь мир — особенно сейчас, на пороге войны. Родная земля, несомненно, важнее чего бы то ни было, но если запереться там, отгородиться от чужих бед — никто не придёт на помощь, когда она понадобится. И, похоже, Раскрея это тоже понимает, потому и велит ему оставаться здесь, не беспокоясь за них, потому что уверена — если станет совсем худо, он придёт и поможет. Однако до этого… Рейзел и не собирается противиться её воле: ему известно, что в данный момент обстановка там сложная, и детям, так рано оставшимся без поддержки родителей, непросто. Нынешние главы кланов Благородных считаются непростительно слабыми, а учитывая то, что двое из них так никогда и не смогут пробудиться, обрести свою полную силу… и врагам, и им самим кажется, что их легко победить, как в той сказке про волка и соломенный домик, что читал Рею как-то в воображаемом мире Франкенштейн — дунь посильнее, и разлетится на части. И всё же — он видел это в их глазах, когда посещал Лукедонию — они полны решимости бороться до конца. Храбрые детишки. Прекрасные, умные, действительно готовые к тем переменам, что были очевидны предыдущему Лорду. А он, Кадис Этрама Ди Рейзел, сколько сможет, позаботится о них, хотя никто и не отдавал ему такого приказа. Раскрея уходит — так же стремительно, как и всегда, едва решив, что здесь её долг выполнен. А он смотрит ей вслед — той, что подарила ему ещё немного времени жизни, — и в душе его царит уютное спокойствие. Закрывает глаза. Открывает. Лёгкий ветерок треплет его волосы, носит по воздуху какой-то случайный листок, оторвавшийся от дерева, и город затихает, готовясь к еженощной дрёме. — Франкенштейн. — Да, Мастер. — Если уничтожить всё человечество, все города на Земле — не кажется ли тебе, что тогда она потухнет? Он стоит за плечом Кадиса, молчит сосредоточенно, глядя на тёмные силуэты крыш. — Иногда для этого достаточно уничтожить одного человека, — очень серьёзно и медленно, почти по слогам, отвечает дворецкий. — Но это верно только для другого человека. Тоже одного, — говорит Рей, и на ум его приходит имя: Музака. Его прекрасный воображаемый друг, который так любил делиться новым и интересным с вечным затворником-Ноблесс. — Или нет. — Тогда этот человек должен быть очень ярким огнём. Настолько, что ослепляет тех, кто находится слишком близко к нему. «Не хотелось бы мне таким быть».