Глава 11
6 марта 2017 г., 18:42
Рейзел стоит, сжимая в кулаке горсть песка.
Этого не должно было произойти.
И всё же произошло. Юный Кертье… Один против всех. Ни малейшего шанса, и они не успели прийти на помощь.
Он должен спешить. Предатели уже, скорее всего, проникли в Лукедонию, и, надо полагать, попробуют завладеть силой, им не предназначенной. Если удастся их остановить до того — хорошо, если же нет… без Ноблесс Благородным ни за что не справиться без больших потерь, хотя они наверняка смогут преподнести своим противникам несколько неприятных сюрпризов.
Раскрея, знала ли ты, как скоро ему придётся нарушить твой приказ?..
* * *
— Пустите меня! Идиан, да скажи ты им! — но блондинка лишь пожала плечами, улыбаясь вместе со всеми.
— Да ладно тебе! Ты только посмотри, какая дивная погодка! Самое время для прыжка с парашютом!
— Я не умею!
— Рей, не ной! Вертолёт уже ждёт!
— Но я не умею!
— Научишься!
— Дай мне хотя бы сказать Франкенштейну, что я опоздаю к обеду!
— Ничего с ним от этого не случится! Какое ему вообще должно быть до этого дело?
Несмотря на то, что шум они поднимали невообразимый, на это уже никто привычно не обратил внимания, и потому молодёжь, радуясь тому, что в кои-то веки удалось вытащить Рейзела на общее развлечение, пропустила мимо ушей его слова, взамен запихнув несчастного в приготовленный транспорт. Когда последний достиг оговорённой точки и высоты — это было предгорье, которое казалось подросткам наиболее интересным на тот момент, — Юроки нацепил парашют на Рея, и его в восемь рук вытолкнули спиной вперёд из кабины, отправив в свободное падение. Брат, экипированный более профессионально — в конце концов, уже не раз делал это — отправился следом. Они летели вниз, и один Кадис видел в глазах другого панический, безотчётный, до обморока, страх. Это продолжалось до тех пор, пока высота не начала становиться опасной.
— Рей, тебе жить надоело?! Открой парашют! — проорал брат, но его было едва слышно из-за свиста ветра в ушах.
— Я не знаю, как! — крикнул Рей в ответ.
— Тебя не учили?! Идиот! Почему ты не сказал?!
— Я говорил, придурок! Говорил!
— Дёрни за кольцо! Кольцо!
Парашют у него, поддавшегося панике, раскрылся только со второго раза, и брезентовый купол подхватил ветер, резко дёрнув несопротивляющееся человеческое тело, вышибив весь воздух из лёгких. Пока Рейзел отдышался и пришёл в себя настолько, чтобы соображать, было уже поздно для каких-либо действий: земля стремительно приближалась, и с этим ничего нельзя поделать. То есть, он очень смутно представлял себе, как происходит прыжок с парашютом, никогда не собираясь делать ничего подобного, и потому теперь, когда отсутствующее знание было жизненно необходимо, его… попросту не было. Из-за этого парень растерялся ещё больше, стропила запутались, и приземление вышло жёстким. Очень жёстким.
Рея протащило по каменистой земле, разодрав рукав пальто вместо виска (он всё же сообразил в последний момент прикрыть голову руками), и сбросило вниз с уступа, на котором он оказался изначально, крепко приложив спиной, да так, что что-то весьма отчётливо хрустнуло (а то и не одно), и оставило там сходить с ума от боли и осознания того, что всё, наконец, закончилось.
Когда брат приземлился и, торопливо отцепив свой парашют, подбежал к Кадису, тот лежал без движения в луже крови, нелепо раскинув руки и ноги, глядя в небо глазами, полными слёз настолько, что те стекали почти непрерывным потоком, оставляя чистые дорожки на покрытой грязью и кровью коже, теряясь где-то в волосах.
— Какого дьявола, Рей?! Ты должен был мне сказать, придурок! Должен был! — сграбастав бестолкового родича за воротник, брат Рейзела встряхнул его, но он никак не реагировал. — Не вздумай прямо здесь помирать, слышишь?! Не смей помирать у меня на руках!..
Вызванные врачи успели вовремя, чтобы спасти его жизнь, но всё же недостаточно быстро, чтобы привести в порядок всё остальное.
Пришёл в себя пострадавший уже в больничной палате, и рядом, к немалому его облегчению, обнаружился верный дворецкий, тотчас встрепенувшийся, едва заметив, что он очнулся.
— Мастер? Как вы? Вас что-то беспокоит?
Рей помолчал, анализируя собственные ощущения, пробуя шевелить конечностями.
— Я… ног не чувствую, Франкенштейн, — признался он.
— Мне очень жаль, Мастер. Вы упали спиной на выступ, и…
— Не надо, я понял.
Слушая рассказ своего слуги, Кадис узнал, что это происшествие с его падением члены семьи замяли, как могли, и оно даже не получило огласки. А также то, что больше никогда не сможет ходить, и что велика вероятность того, что его состояние ещё ухудшится. Так оно и было, в принципе, после нашествия многочисленных родственников. Они приносили всякую дрянь — цветы или фрукты, всё это не задерживалось в палате дольше того, чем это позволяли приличия, — выражали свои соболезнования и жалостиво журили его, говоря, что не стоило быть таким самонадеянным. А родители и вовсе закатили скандал.
— Рейзел, ты же всегда был умным мальчиком! Ты должен был просто не делать этого! — возмущалась мать, прикладывая к уголкам глаз платочек.
— Это было очень безответственно с твоей стороны. Разве ты не знаешь, что иногда твоего брата… заносит? Нужно было остановить его. Как мужчина! Какой же ты после этого Кадис, если не справился с подобной ерундой?! И это будущий глава семьи, н-да, вот уж не ожидал… сплошное разочарование!
На них не действовали аргументы вроде «Да их была толпа, что я мог сделать?». Брата, конечно, наказали, лишив развлечений на месяц, засадив за учёбу с репетиторами, и когда он сунулся было со своей виноватой рожей к Рею, тот, изрядно раздраконенный тем, что только-только наслушался от родителей, послал его.
Эта канитель продлилась дня три, и терпеть её уже не было никаких сил. Едва закрылась дверь за последним посетителем, парень попросил Франкенштейна подойти ближе и, как только тот наклонился к подопечному, схватил его за руки и прошептал:
— Я больше не могу так… прошу тебя, увези меня отсюда куда-нибудь, где не будет никого…
— Я сделаю это, Мастер.
Дворецкий был человеком слова, а потому уже на следующий день они отправились в отдалённый особняк семьи, который находился в лесной глуши. Здесь Рейзел два месяца проводил свои потерявшие смысл дни, часами неотрывно глядя в окно, погружаясь в свои мысли. И никому, кроме Франкенштейна, не было до него дела.
