Мой мир

Рей дурел со скуки, сидя в кресле перед окном (не так уж и давно ему удалось выторговать эту нехитрую привилегию у бдительного Франкенштейна, тщательно следившего за тем, чтобы выздоровление его Мастера прошло без хлопот). До этого он провёл месяц в постели, исключительно в лежачем положении — всё согласно рекомендациям медиков, которые выпустили его из больницы только под полное соблюдение установленного ими режима дня. У него, собственно, и дел-то никаких иных не было, только лежать и ничего не предпринимать, причём желательно с закрытыми глазами, чтобы по минимуму перегружать свой пострадавший от сотрясения мозг. И, как назло, отчаянно хотелось занять себя чем угодно, прочитать даже самую лёгкую книгу, рисовать каракули на бумаге, лишь бы не это вынужденное безделье. Однако дворецкий был категоричен в этом вопросе, и оставалось лишь смириться. Первые дни ещё не успевший оправиться толком больной даже радовался такому покою и тишине отдалённого от всего мира особняка, но к исходу недели уже готов был выть волком, стал счастлив только оттого, что Франкенштейн решил, что его подопечному больше не опасен солнечный свет, и распахнул шторы, впустив в комнату день, дав возможность смотреть в окно. Но и это зрелище вскоре надоело. Единственное, что оставалось ему делать — это думать. Но о чём? О будущем, которого нет? О будущем, которое могло бы быть? О прошлом, когда всё было хорошо? О том, что уже не в силах исправить, что потерял? Рей загибался от скуки и безрадостных дум. Он молча сносил все процедуры, с каждым днём больше и больше погружаясь в себя. — Жизнь ещё не закончена, Мастер, — утешал его верный дворецкий. — Вот подлечитесь, сдадите все экзамены, поступите и выучитесь… всё ещё будет. Мы ещё поставим вас на ноги, вот увидите! Он говорил ещё много всякого: и то, что это всего лишь посттравматическая депрессия, и она пройдёт, и о том, что нельзя терять надежду, и что на него можно рассчитывать в любой ситуации, и бла-бла-бла… Рей не слушал. Да и зачем? Он знал, что медленно умирает — как минимум морально, — потому что смысла в его жизни уже не было ни малейшего. Что уже ничего не вернёшь, и франкеновское «как прежде» никогда не будет. И вот в один прекрасный день, счёт которым Рей уже давно перестал вести, Франкенштейн дал добро на то, чтобы расширить границы его нынешнего мира, пересадив в кресло, стоящее в комнате напротив спальни больного — вид там, соответственно, открывался несколько иной, что давало новые просторы для разглядывания. Развлекался Кадис этим ещё дня три, а потом и это зрелище ему опротивело. Несколько раз на границе поляны, на которой возвышался особняк, мелькало нечто белое — животное, судя по всему, довольно крупный волк, а может, чья-то собака, потому что откуда здесь могут быть волки? — и Рей от нечего делать поименовал его Музакой, после чего терпеливо ждал визита этого своего «нового друга». Существованию юного Кадиса как полурастения пришёл конец на исходе апреля, когда солнце после недели дождей решило не только выглянуть из-за туч, но и начать как следует припекать. Это ненадолго развеяло хандру, и парень решил открыть окно, надеясь вдохнуть свежий весенний воздух тёплого дня. Сделать это оказалось не в пример труднее, но он кое-как справился, повернул ручки на ставнях, повиснув на них, и потянул на себя, распахивая, опрокидываясь назад, на пол… Он лежал, чувствуя, как гуляет по полу сквозняк, и смотрел вверх, где между ним и потолком раздувались подобно парусам старинных кораблей занавеси из тончайшей ткани. Он думал, что давно не видел и не чувствовал ничего красивее, и наслаждался этим, позволив себе расслабиться, несколько часов подряд, пока не стемнело, и зашедший проверить своего Мастера Франкенштейн не нашёл его в этом виде. … Рей простудился, как дурак, как беспечный мальчишка, но, вспоминая то, что привело к этому, понимал, что был в те мгновения нечеловечески, бесповоротно счастлив. А потом начались осложнения: нещадная боль в горле, жар, озноб и — как следствие и так ослабленного, а теперь и подточенного заболеванием иммунитета — первый кашель с кровью. Запаниковавший дворецкий тут же вызвал врача, но, в конце концов, Кадис снова загремел в больницу в связи с ухудшением состояния. И на этот раз никто, кроме Франкена, его не навещал. Вскоре перед отправкой в квартиру (чтобы было удобнее присматривать за ним), парень узнал, что ресурсы его организма уже практически исчерпаны после всего, через что он прошёл, и не в последнюю очередь потому, что и в лучшие свои годы не отличался отменным здоровьем. И если улучшений не настанет, то он вряд ли дотянет до зимы. * * * На сей раз Мастер вываливается из своего проклятого транса резко побледневшим, шокированным. Его трясёт от избытка чувств, он даже не зовёт на помощь — хоть в этом и нет смысла, так как действо на сей раз происходит в гостиной — и лишь шепчет, не обращая внимания на стекающую по подбородку кровь, даже не понимая, где находится, одно имя. Идиан. Франкену известна лишь одна девушка с таким именем, что была хоть как-то дорога его подопечному раньше. Что, чёрт побери, произошло?! Он не знает, просто бросается к Рею, чтобы успокоить его, облегчить страдания, как и всегда, помочь пережить приступ, и даже не сразу замечает, что из глаз его подопечного катятся слёзы. Кадис плачет, и его всхлипы пополам с кашлем только усугубляют дело. — Тише, тише, всё в порядке, — говорит ему дворецкий, прижимая к себе осторожно, не беспокоясь об испорченной одежде. — И-идиан… Иди… ан… — Что? Идиан? — Она… м-мертва… — Вздор! С ней, как и с остальными, всё в порядке. Вы должны успокоиться, Мастер, пока вам не стало ещё хуже. Франкенштейну уже было кажется, что опасность миновала, как помимо кашля появляются подозрительные хрипы, а Рей хватается за плечо. — Что? Что это за… — Крыло… — на грани обморока шепчет Кадис и чуть постанывает от боли. Дворецкий же перестаёт в принципе понимать, что происходит, и уже готов вызвать «скорую», но приступ прекращается. Подопечный расслабляется в его объятиях, кажется, вполне освоившись с окружающим миром, и затихает. Полчаса спустя, когда квартира и они сами уже приведены в порядок, Франкен таки припирает Рея к стенке, напрямую спрашивая, что за фигня тут происходит. Тот пытается отговориться какими-то общими фразами, но у него не выходит. И тогда он начинает нести откровенную чушь: — Что это? Ну… представь, что существует другой мир, в котором у нас гораздо больше сил, чтобы защитить то, что дорого… сил, способных разрушить небольшой город всего за пару минут, колоссальная мощь, и ты там тоже есть. Могущественный человек, впечатляющий… впрочем, ты всегда такой, — и улыбается ярко-красными на фоне болезненно-бледной кожи губами. Кажется, в этой улыбке есть что-то безумное. * * * Франкенштейн смотрит на своего Мастера. Тот привычно отвлечённо взирает, расположившись в кресле. Чай медленно остывает в чайнике; в изящной белоснежной кружке из тонкостенного фарфора он уже давно комнатной температуры и по-прежнему нетронут. Ноблесс часто задумывается о чём-то своём, но его слуга не видит в этом ничего необычного. В конце концов, это прекрасное, древнее существо имеет полное право так делать и всегда так поступало. Ему ничего не стоит погрузиться в свои измышления на неделю, но сейчас он всё-таки старается контролировать себя, чтобы не пропускать поход в школу с детьми и вообще — жить. Франкенштейн переживает, что в последнем бою Кадис Этрама Ди Рейзел потратил слишком много сил, и ему опять станет хуже. Однако пока ничего этого не происходит и — как надеется директор «Е Ран» — не произойдёт. Это лишь краткий миг отдыха перед тем, как отправиться домой, в Корею. Особняк Ноблесс разрушен самым безобразным образом, и подлежит ли восстановлению — тот ещё вопрос. По крайней мере — и это отчасти приятно — Мастера на данный момент в Лукедонии ничего не держит, кроме чувства долга. И то можно приглушить на время, пока его родной земле не угрожает опасность.