Сгоревшие в любви заживо

      Стайлз смотрит на Скотта с жалостью, хочет коснутся его плеча, но не решается. Он предает МакКолла раз за разом, разбирает его на части и цепляется прочно, не отпускает, потому что не может, потому что без Скотта ничего не имеет смысла.       МакКолл едва ли может выдержать дружбу, сдерживает себя из последних сил, но от Стайлза принимает все, что тот готов дать, и если это только дружба, значит так тому и быть. Они взаимозависимы, почти дышат друг другом — каждый на своем уровне. Скотт отдает всего себя Стилински, но едва ли получает в ответ равную цену. Скотт разбивает себя в пыль, давит свои чувства внутри и почти задыхается, когда друг на расстоянии вытянутой руки.       Скотт потирает руками лицо, прячется ото всех за ладонями, за закрытыми веками. Моргать тяжело, ещё тяжелее делать вдохи — чем глубже, тем сильнее режет, тем больнее раны. Лидии рядом нет, рядом только Стайлз, пронзающий, разрывающий, ядовитый. Скотту с ним слишком плохо, слишком недостаточно, слишком мало. Он задыхается, вянет и засыхает, срывается и проводит пальцами по чужой, затянутой родинками щеке, задерживая руку на целую минуту, и чувствует, как отпускает, как можно сделать вздох. До тех пор, пока Стилински не отступает на шаг назад, не делает вид, что ничего не произошло, не перекрывает воздух вновь.       Скотт говорит это снова, когда они идут из универа и, стоя у дороги, пропускают вперёд машину, летящую на светофор.       — Я не могу быть другом, — слишком тихо, чтобы Стайлз услышал, чтобы легкая улыбка сошла с его лица, — не могу разлюбить.       Но Стилински слышит, он всегда слышит то, чего не хочет, то, что всегда все портит. У него нет ощущения будто при этих словах разбивается сердце; у него внутри едва ли что-то меняется, возможно только зарождается досада, что вновь все не по плану. Скотт смотрит на него ожидающе, проникновенно и больно.       — Прости.       Стайлз думает, что прощает, думает, что не сердится и понимает, — он и так заставил Скотта сделать невозможное, — но досада не проходит, обида не отпускает. Вновь все ломается и крошится, вновь ему больно за Скотта.       — Это ты меня извини, — Стилински давит улыбку, хлопает по плечу, — я вёл себя с тобой ужасно.       Стайлзу хочется сказать, что он подонок, что Скотт заслуживает лучшего, но язык не поворачивается, червь внутри продолжает причитать, что для МакКолла лучшее — это он, Стайлз.       Скотт продолжает смотреть преданно, улыбаться солнечно и говорить, что все нормально. Стайлз знает, что у них “нормально” давно покорежено, деформировано, что у них этого понятия давно нет.       Стайлзу никак; он бродит по комнате без мыслей, дышит тяжело и считает, сколько сможет протянуть без друзей. Лидия игнорирует его уже почти неделю, Скотт же как будто рядом, но за толстой стеной, совсем не как прежде.       Когда Кайл касается щеки, проводит пальцами по родинкам до челюсти, Стайлз вспоминает вчерашнее прикосновение Скотта на английском. Ему больно и противно одновременно; он иллюзорно ненавидит Скотта, бранит его и посылает к черту, и влюбляется в Кайла, тоже иллюзорно, тоже с ругательствами. Он думает, что все нормально, но в душе тяжело, в душе каменные завалы вины и обиды. В душе чертов Скотт МакКолл с пяти лет, теперь уже далекий, теперь, как будто, чужой.       Со взглядом в эти печальные, наполненные до краев нежностью и любовью к нему, Стайлзу, глаза, юноша чувствует, как холод сковывает грудную клетку в новом порыве, как сердце, прозрачно-красная льдинка, бухает в темную пропасть бездны. Ему так жаль. Ему хочется все исправить, заставить Скотта перестать смотреть таким взглядом, заставить его разлюбить.       — Я не хотел, чтобы ты знал, — говорит МакКолл, растянувшись на холодной скамейке у учебного корпуса Стилински, — с тобой, не знающем о моих чувствах, справляться намного проще. Сейчас ты смотришь на меня, будто я взрывоопасен.       Скотт на Стайлза не смотрит; глядит в даль на проезжающие по шоссе автомобили, настукивает пальцем какой-то ритм на колене и прячет нос в темно-зеленый шарф. Стилински смотрит на него и больно; больно сжимается в груди покрывшееся коркой инея сердце, трещат льдины и ледяные пики меж ребрами, мучительно сжимает спазмом горло. У Стилински трясутся руки и сбивается дыхание; ему так жаль.       — Прости меня, Стайлз, — у Скотта дрожит голос, а на лице живая обнадеживающая улыбка; он извиняется за то, что полюбил, и Стилински тошно от этого, от себя самого, — нужно только время, станет легче.       МакКолл говорит, что должно перестать болеть, но Стайлз знает Скотта слишком хорошо — его ложь различить не составляет труда.       Стайлз не знает, что на него находит, но прижимается своими губами к губам Скотта он уверенно, даже отчаянно, пытается почувствовать, растопить льды в рёбрах. МакКолл не отвечает; его мир, восстановленный по крупицам, по кускам собранное сердце, рушатся вновь, крошатся и осыпаются руинами. Стилински трезв и объяснений у Скотта нет, у него нет ничего, кроме рук все ещё друга, обхватывающих его за голову, и его же губ, жмущих настойчиво.       — Пожалуйста, перестань, — Скотт почти скулит, отталкивает и не выпускает из рук одновременно. — Зачем ты делаешь это?       У Стилински мешанина в голове, зима внутри и чужая любовь в руках; он задыхается, дрожит и ненавидит лучшего друга, почти брата. Скотт говорит, что будет стараться справляться без Стайлза, будет стараться пережить, научится вновь дышать, но Стилински рушит все, тянет на себя и разводит огонь у ног друга, поджигает его костер и протыкает пиками, убивает вновь и вновь, не давая восстановиться, не выпуская.       — Это приносит тебе удовольствие? — Скотт на Стайлза не смотрит, не может, потому что внутри кавардак, внутри все будто взболтали. — Смотреть, как я раз за разом собираю себя по частям?       Стайлзу хочется обратить все в шутку, усмехнуться так, как уже давно не делал рядом с МакКоллом, но он едва ли может вздохнуть, уже не говоря о каких-либо более подвижных вещах. У Скотта в клочья разорвано все, Стайлз старательно следит за тем, чтобы не оставалось ничего целого.       Стилински извиняется, отходит на шаг и думает, что этого недостаточно. У него внутри все болит так, будто его закидывают камнями, целяться в одно и то же место и попадают метко. Он думает дать МакКоллу шанс, сказать что они могут попробовать, но Стайлз не хочет; он помнит ночь в постели лучшего друга смутно, может вспомнить лишь обжигающий до боли жар на коже при поцелуях, при касаниях. Стайлз помнит лишь адское пламя, и возвращаться в него ему хочется мало.       — Нам не подходит ни один вариант, да? — Скотт как будто читает мысли, и Стайлз согласно кивает, прекрасно зная, к чему они придут и какую жертву вновь и вновь будет приносить Скотт. — Все будет хорошо.       МакКолл не лжет, он говорит так, чтобы поверить, чтобы залечить. Он говорит так, чтобы успокоить Стайлза, тогда как сам сгорает в своей любви заживо. Будет сгорать в ней вновь и вновь, если Стилински это надо будет.