Сгоревшие в любви заживо

      Все обращается в прах одним ноябрьским вечером. Они втроём греются в кафе, беседуют о выходных. Лидия впервые за неделю чувствует себя цельной, чувствует, что все, как будто, по-прежнему. Они говорят, даже улыбаются почти не фальшивыми улыбками и уходя, наматывают вокруг шеи шарфы. Они провожают Лидию до её съемной квартиры, идут молча и разбивают все в крошево в фойе её дома. Мартин не успевает уследить, понять с чего начинается разговор и слышит только голос Скотта, больной и нуждающийся, который больше не может держать в себе.       — Я бы все для тебя, — шепчет надрывно, пытаясь удержать, не дать вырваться словам, но все напрасно — Стайлз слышит прекрасно, как и Лидия, стоящая поодаль.       — Мне не нужно твое все, Скотти, — слишком жестко и слишком мягко одновременно, слишком с сожалением.       Лидия прижимает ладони к губам, удерживает всхлип, но не слезы. Она готова сорваться с места в эту же секунду, броситься к обоим и сделать хоть что-нибудь прежде чем они окончательно все разрушат, но ноги не слушаются, дрожат, и ей ничего не остается кроме как наблюдать, как она и делала все это время.       — Мне никогда это не было нужно, и никогда не будет, — Стилински говорит, чувствуя привкус желчи на языке и морозный холод в груди, где сердце почти уже не бьется, где его уже ничего не согревает.       Скотт молчит, смотрит не на Стайлза, куда-то ему под ребра, куда-то, где все припорошено снегом и захлебывается невысказанными признаниями, уже ненужными. Его сердце осколками валяется у ног бывшего лучшего друга, кровавыми крошками осыпается его любовь и его не спасти — последняя стадия.       — Пожалуйста…       Тихий шепот, унизительная просьба не делать больно, опоздавшая на добрые три года, если не больше, но Скотт уже не контролирует слова, он вообще уже ничего не контролирует, опустошенной куклой стоя посреди комнаты. Лидия всхлипывает где-то в углу за них обоих, бессильно опустившись на пол и стирая кулаком слезы с раскрасневшихся щек. Она не винит Стайлза, никто его не винит, кроме, возможно, его самого, но все равно смотрит на него с затаенной надеждой. Ее трепещущее, самое живое из них троих сердце, бьется в груди как птица, стучится о ребра и кричит, едва ли не вопит от боли и от любви. Она не знает, как все исправить, когда исправлять больше нечего.       Скотт продолжает посещать занятия регулярно, но сидит уже отдельно, не смотрит ни на одного из своих когда-то лучших друзей, он чувствует, что бросил их и чувствует себя самого брошенным. Ему все еще больно смотреть на Стайлза, холодного и будто замерзшего изнутри, и стыдно ловить на себе взгляды Лидии, переполненные то сожалением, то обидой.       Скотт едва ли чувствует хоть что-то кроме беспросветной боли, ее крепких тисков, сжимающих его пустую грудную клетку — сердце, искалеченный комок чувств, осталось рядом со Стайлзом, там где и должно быть.       У Скотта болит в груди постоянно, не даёт передохнуть, не позволяет сделать вздоха. Там пожар, там пепелище на добрых пять лет вперёд, и ничего не помогает, ничего не спасает.       Он дышит через трубки, живёт с аппаратами и вечным пиликаньем в ушах, и гаснет. Укрывается капюшоном толстовки, уходит в себя, топит себя в мыслях. Рисует на лице улыбку, и будто хоронит себя заживо в этих украдкой брошенных взглядах на того, кто как вселенная для него.       У Скотта в груди живая рана, и он каждый раз, засыпая, просит, чтобы затянулась, чтобы не болела.       Лидия уходит от Скотта вытирая ладонью мокрые щеки. Она ступает по ступеням прочь из общежития и больше не плачет — истерика осталась в комнате МакКолла, в его четырех стенах, с ним наедине.       Она спешит домой, запахивает пальто и делает вид, что не слышит голоса Стайлза за спиной. Она не хочет его ни слышать ни видеть, потому что больно, потому что не зажило. Но тот догоняет, ловит за руку, заглядывает в покрасневшие глаза и не отпускает.       — Лидия, мне нужно поговорить с тобой, — Стилински смотрит с надеждой, так, будто она его последнее пристанище, куда можно податься.       Лидия мнется, ее рана все еще открыта, из нее все еще хлещет кровь и она не хочет, чтобы Стайлз вновь наступал на нее, вновь давил и калечил. Она качает головой, поджимает губы и пытается сбежать, вырваться из его ослабевших пальцев.       — Прости, Стайлз, но я не хочу сейчас ни о чем говорить, — бросает она извинение, склоняет голову ниже, прикрывает глаза, сдерживая подступающие слезы. Она любит его и видит, как тому больно — как всем им сейчас больно, — она хочет протянуть руки и обнять его, но не может.       Стилински отпускает ее удивленно, опешив от отказа, и смотрит, как она уходит спешно, чтобы не передумать.       — Даже если разговор будет про Скотта?       Стайлз чувствует себя подонком, когда замечает, как вздрагивают плечи подруги, — он знает, что проходится по больному, по еще не зажившему. Лидия же останавливается, сжимается вся, вновь обхватывает себя руками и говорит так тихо, что парень едва ли улавливает ее слова.       — Как будто, я могу чего-то не знать.       Она не уходит, продолжает стоять, и Стайлз не теряет времени — приближается к ней на пару шагов, становится рядом, но в глаза не заглядывает, даже не прикасается. Просто облизывает губы, просто прячет руки в карманах, просто давит в себе, разбивает сосульки в душе о ребра.       — Значит, ты знала о его чувствах ко мне? — Стайлз понятия не имеет, зачем интересуется, ответ и так очевиден, но он все равно спрашивает, а Лидия все равно отвечает.       — Так же, как и ты о них знал, — она вздыхает, наконец-то поднимает на него взгляд и шепчет, — это было жестоко, так все растоптать.       — Я надеялся, что он разлюбит, — Стайлзу неловко, хочется присесть, хочется не стоять на дороге и не говорить все эти вещи, не открывать сердце Лидии, которая уже не на его стороне, которая рядом со Скоттом.       — Это ведь Скотт, — она хочет сказать, что он, как волк, что нового искать не будет, но вместо этого вздыхает, сжимает пояс своего пальто и отворачивается, — не мучай его больше, не ходи к нему.       Стилински хмурится, чуть отступает от подруги и не говорит, что и впрямь собирался пойти. Не говорит, что собирался прийти и всколыхнуть все вновь, снова извалять сердце когда-то лучшего друга в грязи из пустых слов и холодного льда. Не говорит, что без Скотта рядом не так тепло, не так спокойно, не так.       — Я хотел бы вернуть друга, мне не нужен он как…       — Нашей дружбы больше нет, Стайлз, — Лидия не смотрит на него, устремляет взгляд куда-то вдаль, где нет Стайлза, где возможно его никогда не будет, — от нее ничего не осталось.       Она извиняется, снова просит не бередить рану, не выжигать последнее. Стайлз не был бы собой, если бы послушал.       Скотт ненавидит Стайлза иллюзорно и фальшиво — слишком любит, чтобы ненавидеть по-настоящему, и потому то чувство, когда он, возвращаясь в комнату в общаге, видит Стилински, сидящего в коридоре на полу, никак не ненависть. МакКолл думает, что это похоже больше на раздражение — Скотту больше нечего отдать Стайлзу, тот забрал последнее и самое дорогое, — потому он делает вид, что не замечает бывшего друга и проходит мимо него к своей двери.       Стилински подскакивает на ноги неуклюже, шатаясь и норовя вновь завалиться обратно, но рука Скотта ловит его как и всегда, почти на автомате.       — Чего ты хочешь, Стайлз?       Вопрос повисает в воздухе, слишком усталый и безжизненный, и Скотт одергивает себя — он должен казаться увереннее. Стайлз мнется, подбирая слова, подступая ближе на полшага, поднося покрывшиеся ледяной коркой ладони к знакомому теплу. Стайлз не скучал, не бился в истериках, избивая стены кулаками, не вырывал сердце из груди от боли, как делал это вечерами Скотт, он просто замерзал, леденел, стучал зубами от дикого мороза в грудине.       — Ты прекрасно дал мне понять, что я ничего для тебя не значу, — Скотт старается говорить ровно, достойно, и голос его не подводит; он тверже чем когда либо был, — не имело смысла приходить.       Голос МакКолла звучит уверенно; так, словно уже не болит, словно пережил, но в глазах все потеряно и бездушно, разбито, как и его нос, когда Стилински, спустя мгновение, бьет его кулаком прямо в лицо. Парень, опешив, хватается за окровавленный нос, прикрывает его ладонями и непонимающе смотрит на Стайлза. Впрочем, удара он ожидал, вот только несколько раньше, еще когда они только переспали.       — Ненавижу тебя, МакКолл! — зло шипит, хватая уже не друга за грудки и впечатывая в стену. — Ты все испортил, испоганил!       В голове Скотта звенит после столкновения со стеной, в душе все клокочет от столкновением со Стайлзом, так близко и так далеко. Стилински шипит, стискивает больно пальцы на плече, обжигает холодным взглядом и дышит прямо в губы.       — Зачем ты пришел, Стайлз? — задыхается из-за боли в носу, из-за крови заливающей рот, из-за долгого отсутствия Стайлза в его жизни.       Тот молчит, опускает голову и ослабляет хватку, весь будто сжимается, готовый сбежать. Скотт не уверен, что тот скажет, еще больше он не уверен, что сказанное ему понравится. Скотту хочется играть грязно, вывести Стилински вновь из себя, разозлить его, чтобы тот не сомневался, обрезал все нити сразу.       — Мне холодно.       Тихое и родное, прижимающееся куда-то в изгиб шеи, дрожащее и больное, совсем как парень, стоящий непозволительно близко, уже не сжимающий куртку Скотта, а держащийся за нее. Стайлз говорит что со Скоттом жарко настолько, что он горит изнутри и это больно, это не то, что нужно. Без Скотта Стилински замерзает насмерть и это еще хуже. Стайлзу нужна середина, ему нужен друг Скотт, почти брат, вторая его половина. МакКоллу от его слов тошно, в носу болезненно щекочет, а на месте куска мяса, которым звалось сердце, не остается ничего.       — Почему ты вновь и вновь убиваешь меня, Стайлз? — шепотом в самое ухо, горько и больно, и хочется разреветься, уткнувшись разбитым окровавленным носом в темно-русые волосы, придерживая за шею и поглаживая короткие волосы пальцами. Скотту ничего этого нельзя, Скотту достаются лишь похлопывания по плечам, редкие объятия, для которых нужен повод и ошметки его отвергнутой любви. Стилински не смотрит в глаза, ступает на шаг ближе и опирается лбом о плечо бывшего друга, — ему, наконец, стыдно. Чувство вины затапливает его, погребает под собой и не дает выбраться — Скотт должен ненавидеть его, но этот идиот не способен на подобное.       — Я так люблю тебя, Стайлз, — МакКолл пробует вновь и вновь, с придыханием шепчет сокровенное, собирает по осколкам то, что неминуемо разобьется снова. Он стоит, опираясь на стену за спиной, и чувствует, как Стилински, склонивший к нему голову, вздрагивает, судорожно поводит плечами, будто скидывая ладони, которых там нет, скидывает признание в любви, и сжимается. Он не смотрит в глаза, не смотрит никуда, зажмуриваясь и едва дыша, зная, что Скотт чувствует любую его перемену, чувствует, как он согревается, оттаивает свое трепыхающееся в груди сердце.       — Мне не нужно, — шепот в ответ, и снова все зря, снова все вдребезги, снова Стайлз отступает. Скотт не знает, зачем он пытается, но его надежда все никак не хочет умирать, все хватается за жизнь.       — Ты просишь невозможное, Стайлз, — Скотт готов завыть, позорно заскулить, броситься в ноги и умолять, не заставлять жить так, — я не могу снова друзьями, я не выдержу.       Стайлз же молчит, ломает Скотта, рвёт на части и крошит порошком. Он знает, прекрасно знает, как больно будет Скотту быть просто другом, как это будет убивать его каждый раз, проще ввести сразу смертельную дозу яда. Стайлз знает, но не может иначе, не может быть без него — слишком уж эгоистичен по отношению к Скотту.       — Стайлз, — больное, искалеченное, пропитанное солью и медью, — хорошо.       Скотт гладит по плечам, поджимает губы и подписывает себе смертный приговор. Стайлзу не весело, Стайлзу больно так же, как и было — лёд ещё не тает, сердце все ещё не бьется, кровавый ошмёток любви МакКолла все так же лежит у ног, но теперь теплее. Теперь Скотт успокаивает, теперь Скотт давит улыбку, теперь он снова друг.