Дефектность

0

i miss you even in your four day therapy vacation

Чёрная, блять, дыра. Вот что Оливер чувствует с той самой секунды, как просыпается в Больничном крыле, отгороженный от всех ширмой. Через несколько часов там появляются в спешке вызванные целители в лимонных халатах, а ещё через час Макгонагалл с сочувствующей улыбкой наперевес. Ещё когда её высокая фигура маячит в дверном проёме, Вуд понимает, что целители рассказали дирекции о неутешительных результатах обследования. И ничего удивительного, что об этой тайне знает теперь вся школа. Разговора у них с профессором не получается — Оливер мужественно терпит её до одури понимающий взгляд и вежливо просит оставить его в покое. Чёрная, блять, дыра. Всё выжжено, как после пожара. На следующий день в Больничное крыло вваливается вся — уже не его — команда, но Оливер трусливо делает вид, что спит. Гарри настаивает не будить капитана, и Вуд мысленно благодарит его за проявленную корректность. Они уходят ни с чем, плотно закрыв за собой дверь, а под вечер Оливер выбрасывает все оставленные ими сладости в мусорную корзину. Скоро должны приехать родители, чтоб забрать его в больницу Святого Мунго для амбулаторного лечения. Они, наивные, думают, что там ещё есть, что лечить.

###

Два дня Маркус живёт с девизом, что ему плевать. Должно быть, по крайней мере. Эйфории он не чувствует, как впрочем, радости или чего-то из смежного спектра чувств. Что-то тягостно ноет в грудине, стоит лишь вспомнить о том злополучном матче, когда бессознательного Вуда левитировали с поля на носилках. К вечеру того же дня вся школа гудит о том, что гриффиндорскому капитану жить осталось совсем немного. Секреты созданы для того, чтоб потом раскрыться. Снейп, конечно, не упускает случая на первом же занятии по зельеварению высказать ядовитое сожаление в адрес Гриффиндора, к счастью, на смежной паре Слизерина и Когтеврана, но у Флинта нет ни малейшего желания поддакивать — только уйти из аудитории, громко хлопнув дверью. Монтегю странно косится на него — он давно умеет читать гнев в потемневших глазах Маркуса или сжатых кулаках. А ещё Грэхэм невероятно проницательный. — Может, ещё цветов ему в палату занесёшь? — Может, заткнёшься, пока все зубы не потерял? Монтегю кривит губы в ухмылке, видя стопроцентное попадание. Нахуй этого мудака, пусть катится к Мерлину со всеми своими мечтательными закидонами. Только вот в животе тревога скручивается в тугой комок, когда за столом Гриффиндора нет знакомого силуэта, когда в коридоре нельзя напороться на бесящую белозубую ухмылку, когда Уизли несмело улыбаются какой-то шутке, а их иррационально хочется прибить. Маркус мечется между квиддичным полем, своей гостиной и Больничным крылом. Лежит в кровати под балдахином практически до утра и никак не может заснуть. Мать твою, не стоило общаться с Вудом, он передаёт инфекцию реверсивного похуизма. В лёгких прорастает лёд, и становится нечем дышать. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Сам ведь учил, хренов знаток квиддичной колдомедицины.

###

Оливер просыпается от того, что окно оказывается открытым, хотя мадам Помфри сама его закрывала, сетуя на холода. Действие костероста практически прекращается, мозаика костей укладывается по местам. Вуд хочет закрыть окно, но его догоняет насмешливый голос: — Не боишься задохнуться от вони лекарств? Оливер оборачивается, но видит позади себя лишь сквозящую пустоту. Мантия падает на пол с глухим шорохом, будто в сопровождении шепчущих голосов. Флинт смотрит прямо, открыто — никакого заискивания в глазах или малодушного сострадания. Он внезапно покачивается, словно, собираясь упасть, но цепляется за спинку кровати и медленно оседает. — Так рад меня видеть? — атакующе-насмешливо спрашивает Вуд. — Так же, как ты меня, придурок, — парирует Флинт. Между ними снова воцаряется молчание, осторожное обнаружение брешей в словесной защите противника. Маркуса так и тянет ляпнуть что-то вроде «хотелось взглянуть на тебя вне гроба», но прикусывает язык, потому что это весьма херовая поддержка человеку, который умирает, хотя, Флинт вообще не уверен, что хочет поддерживать этого придурка. И какого чёрта он вообще сюда припирается?! Оливер по-своему трактует молчание вечно красноречивого до едких словечек Маркуса, понимая, чего ему стоило решиться сюда прийти. Он достаёт из тумбочки коробку шоколадных лягушек — очередной подарок команды — и протягивает ему. — Там яд? — презрительно интересуется Флинт. — Надеюсь, что тебя высыплет от диатеза. Маркус оценивает шуточку со свойственным ему хмыканьем. Впрочем, от угощения не отказывается. Оливер долго рассматривает золотисто-синюю коробку, а потом задумчиво говорит: — Они думают, что сладкое мне поможет. — Они идиоты, — бескомпромиссно заявляет Маркус. — Дай мне. Вуд улыбается — даже почти что искренне — и торжественно вручает коробку Флинту. — Представь, что кто-то полгода назад сказал бы, что я буду угощать тебя шоколадными лягушками в третьем часу ночи. — Но ты же не думал, что я припёрся сюда ради такой херни. Тебе мозг задело? — Может быть, — апатично соглашается Оливер, за что тут же получает грубый толчок в плечо. — Ещё раз услышу эту жалкую обречённость в твоём голоске, долбану во имя наших «дружественных» отношений. — Смотри, чтоб я тебе первым нос не сломал. Маркус корчит какую-то непередаваемую гримасу, встаёт с кровати и поднимает мантию с дезилюминационными чарами, встряхивая её. — Можешь прозябать среди медикаментов и обжираться шоколадом, дожидаясь счастливого билета в никуда, или пойти со мной. Я дважды не предлагаю. Вуд поднимает глаза на сосредоточенное лицо Флинта, выражающее крайнюю степень уверенности. Спрашивать ещё о чём-то глупо — поднимет на смех и в действительности свалит в свою сырую подвальную гостиную. — Надеюсь, ты не струсил, святоша. Оливер вспыхивает негодованием. Типичная гриффиндорская черта. Флинт всегда знает, чем зацепить этого честолюбца. У всего есть своя цена, особенно у магии. Мантия работает на особом — хорошо бы не на черномагическом — заклинании, привязанном к владельцу. Она делает объекты невидимыми, пока впивается в шею волшебника, лакая тёплую кровь. Выглядит это жутко — Оливер хмурится практически всю дорогу от Больничного крыла, пока Флинт позволяет мантии обнажить зубки и впиться в шею у первого позвонка. Только дезиллюминационные чары позволяют им не попасться на глаза двух дежурящих учителей. Маркус уже на улице сбрасывает с них двоих кровожадную мантию, выдавшую разочарованный стон. — Думаешь, здесь нас никто не увидит? — тихо спрашивает Оливер. — В ней нельзя ходить слишком долго, — отрезает Маркус, закатив глаза из-за необходимости толкования столь простых вещей. — Не топай, как хвосторога, и нас не оттащат к твоей деканше. Вуда так и тянет съязвить, но он отвлекается на невероятно приятное ощущение свободы, зарождающееся под рёбрами. Вокруг тишина — спокойная и расслабленная. Ветер треплет запутанные после сна волосы, ноги цепляются за мокрую траву, но Оливер не обращает на это никакого внимания. Небо из чёрного становится сине-серым, близится рассвет. — Куда мы идём? — наконец, спрашивает Вуд, удивившись, как всё-таки легко укладывается «мы» в это предложение. Флинт не отвечает, ускоряет шаг. Оливер едва сдерживается, чтоб не заорать ему в спину какое-то ругательство, потому что его слова, совершенно точно, не находятся на попечении гоблинов в Гринготтсе, как достояние магического мира — может и ответить на простой вопрос! — но вовремя прикусывает язык, потому что за самовольные прогулки никто их по головке не погладит. Они спускаются ниже, огибая Гремучую иву, и выходят к пригорку, с которого открывается вид на Запретный лес. Маркус останавливается, достаёт из кармана волшебную палочку и применяет какое-то невербальное заклятье, растекающееся бледно-синим светом. — Ты разговаривать разучился, эй? Оливер в растерянности замирает, когда чары невидимости спадают с двух потрёпанных «Нимбусов» и оказываются в руках Флинта. Вуд внезапно забывает, как надо дышать. Картинка происходящего сходится в голове с непонятным звоном — слишком оглушительным для двух пазлов. Маркус же не ведёт и глазом, будто бы так и надо, будто это обыденно и ничего такого здесь нет. — Чего вылупился? Бери. Рукоятка метлы знакомо укладывает в ладонь, практически так же ровно, как «мы» в вопросе «куда идём». Оливер сильно сжимает пальцы, они белеют, напоминая конечности призраков, блуждающих по окрестностям. Ему очень многое хочется сказать Флинту — доходчиво объяснить, что это конец; высокомерно доораться до его невъебенно крутого стана стратега и знатока квиддичной колдомедицины. — Терапия вместо шоколадных лягушек? — Ну, лучше, чем диатез. В этом и есть особенность их личного противостояния — всегда быть на равных, не позволяя себе дать слабину в любом, даже ничтожном, моменте, потому что иначе тот — другой — вынужден будет рвануть следом. У них обоих просто что-то с башкой не так — искажённые схемы мыслей спутались со схемами квиддичных игр, теперь их не разобрать. Да и не особо хочется, если честно. — Спорим, я тебя сделаю? — насмешливо спрашивает Оливер, мгновенно взмывая в небо. — Какой-то ты бледненький после прогулки в своей охрененной мантии! Маркус закатывает глаза — чёртовы гриффиндорцы! — и отрывается от земли через несколько секунд. На горизонте начинает маячить рассвет — первый оранжевый всполох проступает на синем фоне. И разве может быть что-то лучше возвращения способности летать? Так будь же благословлён, блядский дилер небесной дозы.