Дефектность

*********

self-loathing or the darkest drug

Если бы это было возможно, Флинт предпочёл бы вычеркнуть из памяти ту ночь в заколдованной комнате. Вот так просто — вытягиваешь серебряную нитку воспоминаний, поднося кончик палочки к виску. Последняя зима в школе тянется нестерпимо долго, февраль становится завершающей стадией затянувшейся агонии. Чтоб не забивать себе голову дурацкими мыслями Маркус преимущественно занимается двумя вещами — квиддичными тренировками и подготовкой к экзаменам, которые, по словам Макгонагалл, не все переживут. Вот это, блять, шутка года. Доводя себя и команду до полного физического изнеможения, Флинт — почти всегда — засыпает легко и спокойно, напрочь выжигая из башки два последних года чьей-то там блядской жизни. Святой Мерлин, он скоро не вспомнит как зовут того мудака. С Оливером Маркус не общается и вообще пытается свести их контакт до минимума. Больше никаких драк, никаких разборок, никаких конфликтов. В начале марта Грэхэм насмешливо интересуется, не заболел ли Флинт каким-то вудо-вирусом, раз полностью игнорит этого выскочку-капитана. Маркус в ответ посылает Монтегю нахер и настоятельно рекомендует не совать нос в чужие дела. Когда до игры двух заклятых факультетов остаётся чуть меньше недели, Флинту снится сон, как он забегает в гриффиндорскую раздевалку, пестреющую оранжево-алым, а там никого нет.

###

— Смотри по сторонам, придурок! — в спину бьёт заливистый смех. — Да, бладжеры быстро летают! Уизли, уже облачившиеся в свою квиддичную форму, сталкиваются с Маркусом в коридоре и, конечно, не упускают возможности подколоть. — Запатентуйте свои шуточки и впаривайте в Косом переулке всяким ебланам. Наскребёте на нормальные мётлы лет через тридцать, — в тон отвечает Флинт, уходя в сторону своей раздевалки. Команда в полном составе готовится к игре и внимательно слушает наставления капитана — играть жёстко и не давать слабину девчачьими подвисаниями и раздумьями. — Люциан, будешь думать больше секунды, куда закинуть бладжер, я его закину в твою сторону, — напоминает Маркус, закрепляя щиток. — Драко, если ненавидишь Поттера, слови снитч раньше него и не выёбывайся на метле, ладно? Капитан поворачивается к выходу, крепко хватая древко метлы, как тут раздаётся слегка визгливый голос Уоррингтона: — Эй, мудак, совсем уже спятил? Флинт поворачивается в тот момент, когда Кассиус уже готов налететь на непрошеного визитёра с кулаками. Отличное начало невъебенно крутого дня. Вуд, ну, вот какого хера? — Идите, я догоню, — грубовато бросает Маркус. Команда не смеет ослушаться капитана — все игроки выходят, попутно одарив Оливера пристальными взглядами, от которых он лишь чудесным образом не рассыпается на куски. — Пришёл пожелать мне удачи? — насмешливо спрашивает Флинт, ведя пальцами по жесткой коже перчаток. Смотреть на Вуда не хочется, даже оторвать взгляд от ботинок кажется непосильной задачей, но Маркус заставляет себя насильно. Оливер ужасно бледен, под глазами тёмные круги из-за предстоящей игры, скорых экзаменов (или смерти). Он выглядит уставшим, особенно без этой своей улыбки на тридцать два, которую строит сегодня за завтраком в Большом зале. Вконец завравшийся идиот. А все вокруг тоже идиоты, потому что не могут разглядеть под напускным бредом настоящее. — Так долго на меня смотришь. Влюбился? — с насмешкой спрашивает Вуд. — В тебя, мудака? — хмыкает Маркус. — Нет, конечно. Оливер тихо улыбается, напоминая себя версии прошлого года — лишённого многотонного груза правды на плечах. Флинт снова отводит взгляд, блуждает по раздевалке, а потом его терпение лопается, как мыльный пузырь, и он с вызовом спрашивает: — Так что, пришёл отсосать мне за победу? Оливер вздрагивает, как от сильного удара под дых. Это больно. От его былой лёгкости не остаётся и следа — на лбу залегает глубокая морщина, глаза темнеют от ярости. А ведь в этом весь Маркус Флинт — может расшатать парой громких фраз, провести языком по горлу и оставить на нём глубокую царапину. Вуд делает несколько широких шагов навстречу, подходит практически вплотную. От него пахнет апрельским солнцем, и Маркус морально готов вломить самому себе, потому что ему (совсем немного) нравится этот запах. — Давай, надеюсь, у тебя тёплый рот. Флинт раззадоривает его, как самый отъявленный камикадзе. Его с головой накрывает азартом, желанием провокации, как во время игры, когда каждую секунду тебя могут сбить и к херам переломать все кости. Это потому что он двинутый — ему нравится быть здесь — на самой последней грани, когда тебя или снесёт бладжером на второй минуте, или Оливер долбанёт под дых. Адреналин долбится в венах под шум крови, пока трибуны беснуются в предвкушении впечатлений. Да, именно поэтому у Флинта горят глаза, поэтому ему нравится садистски цеплять других, особенно легковоспламеняемого Вуда. Но сегодня с ним что-то не так, потому что до сих пор Маркус не корчится на полу от боли. Оливер отрицательно мотает головой, это выглядит немного по-детски, наивно, глупо. Оленёнок, иди искать мамочку в тёмной чаще, оставь все сказочки про мечты. А потом он серьезно говорит: — Прекрати это. Флинту даже нечего ему ответить. Потому что вот такому Оливеру — прямому, вышколенному — хоть сломай позвоночник в пяти местах, он упрямо встанет, чтоб плюнуть тебе в лицо. Маркус ненавидит его именно за это — правильный и святой, он всегда будет лучше самого Флинта, а этого он ему простить не может. И никогда не мог. — Знаешь, я пришёл попросить тебя кое о чём, — выпаливает Вуд, сжимая ладони в кулаки до побелевших костяшек. — Попросить? Маркус смотрит в ответ растеряно — вечно с этим мудаком, как на магловском минном поле. Никогда не знаешь, чем закончится следующий шаг. — После того, как ты всё узнал... — Оливер осекается. «Заткнись, заткнись, заткнись», — набатом стучит в висках. — Что ты скоро сдохнешь? — заканчивает за него Флинт. — Да. Ты обещал никому не рассказывать, и сдержал своё слово, но сейчас я хочу, чтоб ты дал мне ещё одно. От Оливера веет какой-то внутренней силой, не смотря на внутренний надлом, и Флинт чувствует нечто вроде восхищения, о котором, конечно, Вуд не узнает никогда. Маркуса некстати пронзает мысль, что он даже не сможет прийти на похороны этого гриффиндорского ублюдка. А если и сможет, то кто-то из друзей Оливера обязательно швырнёт в него проклятием посильней. Знатная будет сценка. — Знаешь, ярмарка распродаж закрылась ещё в ту ночь. Флинт устаёт от этого разговора. Будь ты проклят, умирающий Оливер Вуд. Он даже хочет уйти, но рука гриффиндорца преграждает путь, а секундой позже Вуд прижимает его к стене всем телом. — Отъебись! — орёт Маркус, получая ощутимый удар в плечо. — Да ты охерел совсем?! — Никакой ко мне блядской жалости! — рычит Оливер, ещё раз тряхнув его за плечи. — Ты меня слышишь, Флинт? Не смей играть со мной в лайт, не смей даже задумываться о том, в какую сторону бросить квоффл, чтоб я поймал. Я тебя убью, если узнаю, что ты поддался. Оливер ослабляет хватку, но следующую попытку Маркуса вырвать из тисков качественно пресекает. — Между нами ничего не изменилось. Я тебя ненавижу. Ты меня ненавидишь. Пообещай мне это. Просто пообещай. Он опускает руки, отступает назад, оборачивается. Маркус смотрит ему вслед и поражается невероятной пронзительности распределяющей шляпы, которая семь лет назад засунула его в дом святых львов. Это только они все такие трясущиеся за свою честь, боящиеся испачкаться. А всё равно придётся. — Не надо всех судить по себе, — отвечает Флинт. У него внезапно хрипнет голос. Невидимое сегодня солнце белым светом бьёт по глазам, отскакивая от изумрудно-серебряной окантовки. В наступившей тишине особенно отчётливо слышится шум трибун.

###

Погода к началу игры портится окончательно. Вероятно, этот хренов владелец апрельского солнца хоронит его у себя под кожей, и оно ему там чертовски жжёт. Потому что Оливер Вуд бледнее самой смерти, потому что у Оливера Вуда полыхающие глаза. Потому что мадам Крюк просит капитанов пожать друг другу руки, что они и делают. Фантомно ломают друг другу пальцы. Ещё пара секунд на земле под оголтелые крики болельщиков, и Оливер взмывает к кольцам, стараясь не замечать хлёсткий дождь и порывистый ветер. Он будто смотрит на себя со стороны — странный мальчик, игнорирующий раскаты грома под грудной клеткой, так бывает, когда слишком долго чего-то ждешь. Задолго до этого, мучаясь хронической бессонницей, Вуд представлял начало своего конца и у того — другого — начало было совсём другим. Там бирюзовое небо било по глазам, облака были белыми и пушистыми, солнце ласкало щёки и скромно пряталось. На деле нет ни солнца, ни бирюзы. Враз промокает мантия, ткань неприятно липнет к коже, утяжеляя движения. Квоффл оказывается в руках, не достигнув до нижнего кольца всего пары сантиметров. Бладжер проносится над головой с едва уловимым свистом. Это конец. Оливеру впервые за полгода видится это совершенно отчётливо. Древний божок добазарился с небесами о такой мерзкой погоде и встречном ветре, он ведь видит — Вуд списанный материал. С него ничего не взять, только кинуть в груду отработанного материала, выблевать в один из ночных притонов Лютного — пусть там сдыхает и накидывается, чем хочет. Сам виноват. Это у него там дыра у сердца. Нехер с такими дефектами соваться в ряды прожженных торчков. Следующий квоффл Вуд пропускает, даже не коснувшись пальцами. Ход игры окончательно обостряется, когда Деррек жёстко играет против Алисии, и ей только чудом удаётся вильнуть в сторону, избежав удара. К этому моменту Слизерин проигрывает двадцать очков, начинает идти пятидесятая минута, в движении игроков обеих команд появляется угловатость, неровность, грубость — вечные спутники усталости. Флинт с подачи Монтегю совершает молниеносную атаку, перенаправив удар к кольцу ниже в последний момент. Оливер падает в отвесном пике, слишком опасно заваливаясь на бок, и древком метлы успевает отбить квоффл. Наградой становится крошечная радость и восхищенный рёв трибун, а наказанием — не успевший на какие-то жалкие секунды Фрэд. Бладжер попадает в левую ключицу. От силы удара метлу прокручивает несколько раз. Вуд теряется в пространстве от яркой вспышки катастрофической боли в травмированной кости. — Блять, — хрипит Оливер, из всех сил цепляясь за древко метлы, и кивает подоспевшему Джорджу, что всё в порядке. На самом деле нет. Через пару минут счёт становится равным. Боль в ключице никак не получается игнорировать, а потом к ней добавляется и другая — разливающаяся от сердца. «Нет, нет, нет, только не сейчас», — упрямо стучит в башке. Дождь превращается в хлёсткий снег. Видимость из минимальной делается практически нулевой. Ещё один сэйв, ещё. Сердце бьётся о рёбра в бешеном ритме, колошматит так, что весь стадион может расслышать при желании. Трибуны начинают восторженно свистеть и задыхаться в приближении финала — два ловца несутся за карманным солнцем, цена которому сто пятьдесят очков. Зато Боула мало интересует снитч, потому что бладжер удобно ложится под его биту, Флинт сам просил его не залипать, и пытающийся предотвратить очередную атаку гриффиндорский капитан, оказывается донельзя хорошей мишенью. Вуд сначала чувствует удар, а потом падение — медленное и долгое, под аккомпанемент крика собственного имени. Небо кружится переменными серо-белыми пятнами, взволновано ахают трибуны. Оливер жёстко приземляется на спину, не в силах пошевелиться. Раздаётся финальный свисток, чей-то ловец усмиряет снитч. Трибуны затихают и отчётливо раздаётся голос Ли Джордана: — Слизерин победил. Вуда выворачивает от боли в грудной клетке, она, наконец, разлетается на куски, составляя компанию ключице. Песок на поле мокрый, пальцы проваливаются в него, ладоням даже не о что зацепиться. Оливер воет (естественно, про себя). Ледяным небесам плевать, впрочем, как обычно.