Unison

POV Ruki До концерта оставалось всего три репетиции. Я, как и обещал, договорился с сотрудниками лайвхауса продлить твой пропуск на это время. Сегодня мы начали очень рано, поэтому я ожидал, что ты опоздаешь: всё-таки ты, наверное, безумно устал после своего выступления и не откажешь себе понежиться в постели лишние полчаса. Мы настроили оборудование и отыгрывали уже третью песню, как ты внезапно появился из ниоткуда около сцены — прямо перед моими ногами. Я запнулся — забыл слова прямо посреди строчки. Потому что впервые увидел тебя без косметики. Для меня появится где-либо без хотя бы самого лёгкого и естественного макияжа в последнюю пару лет стало непозволительным. И не то что бы этого требовало окружение. Так я просто чувствую себя более собранным, уверенным, даже защищённым, ведь с моим безумным графиком ты никогда не можешь точно сказать, где и с кем окажешься в конце дня. Я всегда наготове. А ты… Ах, тебе совсем не нужны чёрные стрелки или сладко-красные губы, чтобы оставаться дерзким. Достаточно вновь столкнуться с неизменным блеском в зрачках, чтобы понять, что ничто не может застать тебя врасплох. Разглядываю тебя так, словно вижу в первый раз. Губы такого ровного розового цвета, словно они уже на десяток лет вперёд напитались дорогой помадой. Волосы взлохмоченные, как будто ты и причёсывался после сна с неохотой. Если бы не эта стильная шляпка они, наверное, смешно топорщились бы в разные стороны. А ещё у тебя мешочки под глазами. Нет, не те, что появляются от недосыпа. А те, которые особо сильно проступают, когда улыбаешься. Под косметикой их обычно не видно. Ты деловито ставишь свою сумку на сцену и окидываешь всё пространство оценивающим взглядом. Я вспоминаю, что мы вроде как репетируем, а я уже с минуту молчу. Надо бы вступить, но я не могу сориентироваться в своей же песне. Ты посмотрел на меня как-то призывно и беззвучно прошептал губами нужные строчки. Я сразу подхватил твоё немое пение своим звучным голосом. Знаешь ведь мои песни, наглец. *** Ты дерзко расположился прямо посреди танцпола на каком-то широком стуле и просидел там всю репетицию, неустанно покачивая носком туфли в такт музыке. Иногда ты довольно улыбался, а иногда подвисал и задумывался о чём-то своём. Я же, наблюдая за тем, как ты вальяжно откидываешься на спинку и в упоении прикрываешь глаза, вспоминал о твоей фотосессии на том троне. От этого у меня пересыхало во рту, и язык непослушно лип к нёбу слишком часто, из-за чего я пил больше обычного. Обсудив с одногруппниками закрывающую песню, я сразу же направился к тебе. Ты, казалось, только этого и ждал. Вот они, твои зрачки, сияют ещё пуще обычного. Такие восторженные и переполненные эмоциями. Мне нравится. — Не хочешь поехать пообедать куда-нибудь? Лукаво усмехаешься: — Только если ты не будешь теряться между кварталами так же, как между строк собственных песен. Смеёмся. Поднимаешься. И поправляешь свой красивый чёрный кардиган. — Да, давай пообедаем. Этого времени хватит, чтобы обсудить все ваши косяки. — Ты собираешься меня отчитывать? — по-театральному удивлённо округляю глаза. — Конечно. Ты же не хочешь облажаться перед такой толпой! Йо-ка, почему с тобой так легко смеяться? *** На следующий день репетиции ты прийти не смог. Написал мне, что очень занят по работе. И напомнил, что я обещал изменить подсветку напольного прожектора в нескольких песнях. Беспокоишься, что я не сдержу слово, да? Вот, принимай доказательства: я специально попросил стафф отснять небольшое видео на мой телефон во время одной из этих композиций. Ты на это ничего не ответил. Наверное, действительно весь в делах. Однако вечером сам позвонил мне, спросил, как всё прошло, и прокомментировал, что в таком свете я похож на демона. Я вообще-то не люблю болтать по телефону просто так. Но с тобой говорил исключительно долго. Пока не улёгся в постель. На заключительном дне репетиции ты появился только на час, а потом спешно засобирался: сегодня вы с группой давали интервью по поводу прошедшего выступления. К вечеру я почувствовал, как сильно измотался, поэтому решил лечь намного раньше. Ты, словно почувствовав это, сбросил мне сообщение, едва моя голова коснулась подушки. «Удачи завтра на концерте! Я приду побесноваться с вашими фанатами. Надеюсь, это будет действительно грандиозное представление, мне нужен достойный соперник!» *** В этот раз всё было совершенно: казалось, мы все поймали один поток энергии и слились в нечто целое, абсолютное. В моё излюбленное море — беспросветное и сияющее одновременно. И я в нём тонул, растворяя себя без остатка, отдавая частичку себя каждому любящему мою музыку сердцу. Под конец выступления я был такой мокрый, будто действительно окунулся в воду несколько раз. А ещё у меня начинала кружиться голова: толи от накаляющейся атмосферы, толи от подступающего ощущения экстаза, толи просто от духоты. А возможно, от всего этого букета чувств. За кулисы я ушёл последним. Там было намного прохладнее, и от резкого перепада температуры мне стало реально плохо. В гримёрку я фактически ввалился. Рухнул на кожаный диван и переломился пополам, положив голову на колени. Перед глазами плыли чёрные круги, меня подташнивало, и я всё никак не мог надышаться полной грудью. Стафф обеспокоенно суетился вокруг, предлагая воду, полотенца и кислородные маски. Я лишь вяло отнекивался и бубнил, что всё в порядке. Они слишком переживали. Это излишне. Из-за этого мельтешения становилось только паршивее. Кай, всегда понимающий всё аномально правильно, шикнул на работников и попросил не беспокоить меня. Все замолчали так резко, что в ушах зазвенело. Я просидел подобно эмбриону довольно долго, ожидая, пока всё внутри меня перестанет качаться. А потом со мной случилась галлюцинация: я услышал прямо над своей головой какой-то резкий шелест и уловил какой-то исключительно тонкий и нежный аромат. По крайней мере, мне подумалось, что это галлюцинация. Первое, что я увидел, когда поднял голову на шум — цветы. Белые лилии. Огромный букет. Такой огромный, что я смог разглядеть только голову дарящего. Йо-ка. — Что это? — удивлённо хлопаю ресницами. — Как «что»? Цветы. Артистам же дарят цветы. Внутри меня расплескалось что-то тёплое. Прямо до кончиков извечно холодных пальцев. Сердце — разогретое — собралось расплавиться, вытечь из тела и заполнить собой весь мир. Я обожаю белые лилии. Откуда он знал? Я никому никогда не говорил, что испытываю к ним слабость… Знаете, в Японии нет такой традиции — дарить цветы. В Японии нет цветочных магазинчиков на каждом шагу, как это бывает в Европе, напротив — они тут редкость. Когда он успел достать букет? — Они так прекрасны… — я даже не осознавал, что шепчу, и заворожённо тянул руки к нежным бутонам. — Совершенство… Йо-ка, почему-то, зашептал тоже: — Как и твой вокал, Руки… *** Слышу благозвучное пение — прямо над своим ухом, но почему-то очень глухо… Напряжено хмурюсь, срываю ровное дыхание на несколько глубоких шумных вздохов и пытаюсь спрятаться от разрывающего пелену сна голоса под одеялом. Но мелодия, казалось, напротив стала только ближе — словно всю мебель вынесли из комнаты и меня оставили с ней наедине, принуждая улавливать каждую ноту во множественных отголосках. Это не будильник — каждый из них я с нарочитым упрямством выключил ещё как полчаса назад. Это твоя песня, твой звонок. Не слушающейся рукой пробираюсь под подушку и пытаюсь отыскать свой смартфон. Тычу пальцем в экран, почти не открывая глаз, и наугад вожу им в разные стороны, стараясь принять вызов при помощи этих ломаных движений. — Така? — твой голос внезапно перестал петь и позвал меня по имени. От этой резкой перемены даже вздрагиваю и быстро прикладываю телефон к уху. — Да? — сам не узнаю свой осевший голос и лишь неосознанно облизываю слипшиеся губы. — Ты проснулся? — по звукам, ты уже на улице. — Да… — протираю глаза и старательно фокусируюсь на часах, приподнимаясь на локтях. — Что «да»? Я слышу это уже в третий раз за утро! Поднимайся! Иначе мне придётся приехать и сопнуть тебя с кровати! Ты смеёшься. Ты всегда смеёшься, когда будишь меня по утрам. Каждый день. Потому что мой заспанный голос кажется тебе особенно забавным и трогательным. Осознавая, что ещё не опаздываю, снова растягиваюсь в постели, лениво перекатываясь на другой бок. — Если так, то ты потом сваришь для меня кофе, Йо-ка? И если бы это была просто моя глупая прихоть — ты ведь действительно приезжал пару раз в течение этих нескольких месяцев нашего общения. Пару раз, когда тебе никуда не нужно было торопиться, а мне — просто не хотелось. Я выключал телефон, убирал наручные часы в тумбу — и, сидя в домашнем вилюровом костюме на кухонном столе, разглядывал твоё сосредоточенное лицо, окутанное тяжёлым, густым кофейным ароматом. Мне так интересно, о чём ты думаешь в такие моменты. Думаешь ли ты обо мне, когда я сижу так близко, а твой взгляд витает так далеко? Хочу забраться в твою голову. Но каждый раз, когда я ощущал, что наши мысли вот-вот соприкоснутся, ты внезапно поднимался и гнал меня собираться на работу. Секретничаешь. Ты никогда не допивал свой кофе. И я, возвращаясь вечером того же дня, довершал чашку с ледяным напитком и ощущал тепло интимно уютного утра. — Совсем обнаглел, Таканори? Притворно сердишься, а я не могу сдержать улыбку. Ты бессовестно пользовался моим настоящим именем с тех самых пор, как я позволил тебе называть меня им — даже когда я был на работе. И мне по-началу было очень непривычно, неловко. Но я быстро приспособился, даже полюбил это: из твоих уст это звучало как-то дерзко. В этом весь ты. Даже в мелодии моего имени стало очень много Йо-ки. А я — да –, не смотря на то, что ты тоже сказал мне своё настоящее имя, по-прежнему называю тебя сценическим. Оно тебе очень идёт. У меня как-то невольно подскакивает голос, когда я его произношу: ты имеешь власть даже над моими связками, одержимый диктатор. И у меня никогда не повернётся язык назвать себя твоим наставником, не смотря на то, что я старше по возрасту и в музыкальном плане. Нет, я всегда ощущаю тебя равным. Хотя, если говорить совсем уж откровенно, иногда мне кажется, что ты ведёшь себя более по-взрослому. Я давно это заметил: не смотря на всю свою вспыльчивость, ты никогда не принимаешь решения на эмоциях, всегда трезво рассуждаешь, взвешиваешь обстоятельства. Ты собран и готов в любую секунду, в то время как я иногда могу в какой-то степени покапризничать. Возможно, я немного избаловал себя. И вот сейчас — этот человек уже давно сражается с новым днём, в то время как я до сих пор нежусь в постели. — Эй, Така, ты там опять заснул что ли? Кажется, я надолго погрузился в размышления и забыл о собеседнике на другом конце провода. — Я… Нет, уже встаю. — Переодеваешься? Чувствую себя как-то неловко из-за этого вопроса. Ты представляешь, как я переодеваюсь, Йо-ка? Хотя ты спросил это так вскользь — наверняка, просто ради поддержания разговора. А я уже опять напридумывал. — Да, — ставлю телефон на громкую связь и направляюсь к гардеробной. — Твои планы не изменились? Мы сегодня смотрим кино? Это едва ли не лучшее в нашей дружбе — ты смотришь со мной фильмы, всегда полагаясь на мой вкус. Так часто, как это только возможно с нашими графиками. Обычно я, само собой, выбираю ужасы, которые сам пересмотрел несколько раз — уже ни одна мышца на лице не подрагивала на резких, пугающих моментах. И не то чтобы я хотел показать, что знаю толк в хороших фильмах — просто наблюдать за твоим лицом мне нравилось намного больше, чем за действиями на экране. Знаю тебя не первый день, а до сих пор поражаюсь твоей выразительной мимике. Тому, как ты сводишь брови под самыми разными углами в напряжённые моменты, как твоя челюсть прорисовывается чётче от того, что ты сжимаешь зубы, а потом — как твои ресницы слегка вздрагивают. В такие моменты ты, конечно же, изо всех сил делаешь вид, что совсем не испугался, но от моего пытливого взгляда не скроется ни одна деталь. И эта игра в бесстрашного и непоколебимого диктатора каждый раз заставляет меня тихонечко улыбаться. От кого ты пытаешься спрятать чувства, Йо-ка? — Смотрим. *** — Эй, ты что делаешь? Ты резко поднимаешь голову, бросаешь на меня быстрый хитрый взгляд — и так же стремительно прячешь за спину лист бумаги и ручку. — Ты черкался в моих черновиках? Плутовато ухмыляешься. Я оставляю наброски и зарисовки своих идей где угодно — иногда даже на чём угодно. Что-то попадается под руку в нужный момент — и становится частью чего-то большего. Что-то теряется — значит, не судьба. Обрывочные фразы, пара складных строк, быстрые эскизы — если осмотреть всю квартиру и отыскать каждый клочок, можно как по пазлам собрать мою душу. А ты стал слишком частым гостем мира шуршащих бумажек, чтобы не подобраться ко мне интимно близко. Стоило бы как ты — научиться вести один ежедневник, завести укромное местечко для всех своих мыслей, чтобы в одну секунду захлопывать его перед любопытными носами. Но именно от тебя мне скрывать нечего — я боюсь лишь того, что мой мир разрозненных образов проглотит тебя живьём… — Ты был слишком долго, — не сводишь с меня игривого взгляда. Я поставил фильм на паузу ещё, наверное, полчаса назад и ушёл на кухню сделать для нас ароматного чая, но мне внезапно позвонили с работы. Я, конечно же, не заметил, как прошло время, а ты, должно быть, заскучал. Делаю несколько шагов, чтобы поставить на журнальный столик разнос с двумя чашками — и ты тут же сбегаешь с дивана. Довершив своё действие, вопросительно изгибаю бровь. — Йо-ка, отдай. — Не-а, — делаешь ещё несколько шагов назад, улыбаясь ещё шире и хитрее. Что это значит? Хочешь, чтобы я побегал за тобой? Что за детский сад? — Я почти дописал эту песню. — Я сделал это за тебя. Любопытство взяло верх. Я ринулся напролом, чуть ли не перелетев узкий диван, а ты метнулся в сторону. Но это моя территория. Слишком быстро загнав тебя в угол и даже не успев запыхаться, я обхватил твое перенапряжённое тело, стараясь выхватить комок бумаги, что ты прятал в кулаке за спиной. Это оказалось сложнее: твои длинные пальцы слишком цепкие и гибкие, и жалкий листочек мне бы удалось выдрать разве что по частям. К тому же, ты постоянно толкался плечами, желая вырваться из плена — правда, как-то лениво. — Я тебя сейчас укушу! — пытаюсь прошипеть с угрозой, хотя смех щекотит горло под кадыком, а твоя кожа игриво дразнит запахом каких-то цитрусовых. — А звёздная болезнь передаётся от человека к человеку? — нагло смеёшься в ответ. Засранец. Дерзишь! Думаешь, не укушу? Резко поворачиваю голову и, широко раскрыв рот, вцепляюсь зубами в первое, что попалось — в изгиб твоей шеи. — Чёрт, Руки! — ты дёрнулся с силой: так, что я еле удержал тебя — и стал вырываться активнее, пыхтя у меня над ухом. — Зачем так больно-то? Вцепился я действительно знатно — хоть слепки зубов делай по этим следам. Но ты же сам напросился: хочешь, чтобы я уступал, пока ты диктуешь условия? Таким хитрым, умным и строптивым как ты нельзя давать поблажек даже в мелочах. Ты бросаешь мне вызовы почти каждый день — а я не собираюсь лишаться титула твоего самого главного соперника. Таким образом я хочу всегда оставаться в твоих мыслях — или сквозить между ними. Таким образом я ещё надеюсь контролировать хоть что-то. Резко и без предупреждения смыкаю зубы на твоей мочке, неопороченной ни одним проколом. Ты вздрагиваешь в моих руках как испуганная птица, готовая упорхнуть в то же мгновение, шипишь и хватаешься одной рукой за ухо — а мне хватает этих нескольких секунд замешательства. Звук рвущейся бумаги — и я отлетаю от тебя в противоположный угол комнаты как от смертельно опасной змеи. Расправляю смятый лист, лишённый одного несчастного уголка, и, на всякий случай отвернувшись от тебя, вгрызаюсь взглядом в текст, словно там был рецепт противоядия. Глотаю строчки молниеносно, давясь лишь чужим почерком, и напряжённо горблюсь, ожидая, что ты захочешь продолжить сражение. Но по звукам ты не движешься уже с минуту — может, даже не дышишь. Воровато оглядываюсь. Ты улыбаешься. С гордостью, даже немного самодовольно. — Нравится? Разворачиваюсь к тебе и как-то рассеяно опускаю взгляд на иероглифы вновь. Твои — какие-то более аккуратные и чёткие — пестрели среди моих, оканчивая фразы, и бросаясь в глаза так, словно они были выведены цветными маркерами. Твои — как будто бы испускали свет — и мрачная как безликий космос лирика наполнилась теплом и чувственностью. Я люблю твои тексты. Очень. Я могу создать песни, разрывающие агрессивностью, разрывающие печалью — любой другой эмоцией — они будут подобно бомбе. Но они никогда не породят столько тепла в уставшем биться сердце, никогда не наладят гармонию между тревожно мечущимися мыслями. Пока мои творения дробят сознание на части — твои заполняют раны и пустоты на душе. — Запишешь её? Я невольно вздрогнул, когда твой голос оказался ближе на несколько шагов — и на тебе повис мой растерянный взгляд. Секундная борьба зрительных контактов, в которой ты в очередной раз победил. — Нет, — решительно отворачиваюсь и направляюсь к дивану, и даже слышу, как ты давишься воздухом от возмущения: кажется, я перетянул лидерство. — Сквозит твоей диктатурой. — Да ладно тебе, Таканори, давай создадим что-нибудь вместе. Мы же можем. Я замер. Мне нравится делать музыку. Мне нравится проводить время с тобой. Слишком любопытно, слишком заманчиво, слишком опрометчиво… Оглядываюсь. — Будет здорово. Уверен, у нас получится потрясающе. Разворачиваюсь полубоком. — Я никому не скажу, что предложил помочь тебе… Довершаю поворот, становясь лицом к лицу. — … скажу, что ты сам упрашивал меня на коленях! Ты начинаешь заливаться смехом почти в тот же момент, когда тебе в лоб прилетает комок смятой бумаги. — Гадёныш! *** «Как прошла запись?» В студии — не смотря на то, что находился я здесь не один — было так тихо, что оповещение о новом сообщении прозвучало подобно сирене. Я даже вздрогнул — оторвался от листов с текстами и вцепился взглядом в собственный телефон как во что-то чужеродное и неестественное. Внимание моих согруппников переключилось на тот же объект: четыре коротких взгляда столкнулись в одной точке практически одновременно. Я знаю, кто это. И они, наверняка, уже тоже. «Ещё не закончил. Мы с ребятами до сих пор в студии: нужно доработать ещё пару важных мелочей». «Ого, второй час ночи…» Расфокусированным взглядом упираюсь в настенные часы — скорее по привычке, чем по необходимости. Я люблю припоздниться со всеми своими делами, и чаще всего ты ложишься спать раньше меня. Однако, глаз не сомкнёшь, пока я не отвечу на твоё уже такое традиционное сообщение в конце очередных суток и не пожелаю чего-нибудь приятного. Однажды ты написал, пока я принимал ванну — только вышел, и обнаружил двенадцать пропущенных звонков. «Отстаём от графика. Наверное, закончим только к утру. А ты чего не спишь?» «Уже собираюсь. Желаю плодотворно поработать. И не забудь потом хорошо выспаться. В твоём преклонном возрасте нельзя шутить со здоровьем…» Я слишком устал, чтобы парировать твоим подколам. «Доброй ночи, Йо-ка. Поспи за меня». «Я рядом». Слегка хмурюсь от последней фразы. Если бы ты действительно был рядом со мной — всё было бы по-другому. Здесь не было бы так тихо и сонно — почти тоскливо. Здесь от стены к стене носился бы бодрящий и дразнящий цитрусовый. Здесь звенела бы твоя дерзость и моя заинтересованность — не только моя, уверен. Я точно светился бы идеями: гениальными и безумными. Не только потому, что хочу показаться тебе предприимчивым и впечатляющим. А ещё и потому — что ты меня очень вдохновляешь. Одной искрящейся наглостью своих глаз. И я почти уверен — ты бы даже приехал, если бы не несколько деловых встреч прямо с утра. Ты тратишь на меня неприлично много энергии. Я до сих пор не могу привыкнуть до конца. Но не могу не признать — мне это льстит. Правда, и вгоняет в некоторый ступор тоже. Не знаю, почему ты заботишься обо мне так сильно. Мне всегда хочется отплатить тебе тем же, как-нибудь отблагодарить за то, как ты выручаешь меня каждый раз, удивляешь или просто воскрешаешь к чертям убитое настроение — но мне каждый раз кажется, что внимания с моей стороны недостаточно. Однажды сравнив тебя с ангелом, я понял, что лучшего определения мне не подобрать. Сколько бы дерзости, резкости и сексуальности в тебе не было — тепла и света в тебе было в разы больше. И мне несказанно повезло, что ты есть в моей жизни: нельзя не признать, что ты являлся ключом к решению моих проблем — пусть даже самых мелких, но таких многочисленных. Любая трудность, разделённая на двоих, уже не сказалась чем-то серьёзным. Не так давно у меня сломался ноутбук — в самый важный и ответственный момент: к утру нужно было предоставить дизайн нескольких вещей для новой коллекции, а я, как всегда, дорабатывал в последний момент. Было уже за полночь, когда ты появился на пороге моей квартиры: с собственным макбуком и пакетом, полным китайской еды. Я чуть не удавился слюной, запоздало почувствовав, что за работой позабыл об ужине. А ты знал наперёд. Понимал всё слишком хорошо — потому что мы сталкивались с подобными проблемами. Вертелись в одной ограниченной плоскости — а пересеклись почему-то только сейчас. Доедая свою порцию, я отчего-то тревожился мыслью, что не смогу работать, пока ты рядом: буду чувствовать неловкость от того, что ты заскучал, буду отвлекаться на разговоры, твои движения, твой слишком незаурядный профиль… Но, к удивлению, молчать с тобой оказалось комфортно. Даже приятно. Не смотря на то, что я слишком привык жить один, мне нравилось осознавать, что ты сейчас находишься рядом. Мне нравилось осознавать, что я в любой момент могу поднять взгляд — и несколько секунд любоваться твоим сосредоточенным лицом, пока ты читаешь что-то в своём смартфоне: ты очень красивый, когда читаешь. И твоими расслабленными, сглаженными чертами тоже — когда ты, измученный своими дневными сражениями, задремал на краю дивана, слегка склонив голову. Меня, конечно же, нещадно манило прикорнуть рядом. Меня, конечно же, грызла совесть, что нужно разбудить тебя и предложить перелечь, устроиться поудобнее — но я боялся, что ты откажешься и тут же засобираешься домой. Поэтому я просто бесшумно — насколько мог — пересел к тебе поближе. Слушал твоё дыхание. Смотрел, как нежно-розовый рассвет отпечатывается на твоих навечно напитавшихся помадой губах. Ловил тот самый аромат под названием «Йо-ка». Так мы провели первую и единственную совместную ночь… — Руки! Вздрагиваю, вскидывая помутневший взгляд. — А… Извините… — увлёкся воспоминаниями и задремал. — У тебя же телефон, — Кай, только что потрепавший меня за плечо, с сомнением оглядел мой уставший образ. Неужели я заснул так крепко, что не услышал настойчивого звонка прямо под ухом? Утомление? Надеюсь, что так: уж очень не хочется, чтобы шутки про старость оказались правдой. Я оживился, вспомнив о том, кто и без того не покидал моих мыслей. Спешу ответить на вызов, не глядя, — и без того уверенный, кто захотел со мной связаться. — Господин Таканори Матсумото? — вздрагиваю, услышав чужой излишне бодрый для глубокой ночи голос вместо желанного дерзкого шёпота. — Да, — отвожу телефон от уха, запоздало обращая внимания на экран: номер был мне не знаком. — На ваше имя был оформлен заказ господином, пожелавшим остаться в тайне. Оплата уже произведена, курьер ожидает вас внизу. Не могли бы вы спуститься к нему? Повторно упираюсь взглядом в неизвестную комбинацию цифр на смартфоне, ожидая скорее, что происходящее является шуткой. Или по крайней мере очередным сном. А потому активно смаргиваю, пытаясь вникнуть в нестандартные условия реальности. — Да, конечно, сейчас. Шагая по плохо освещаемой лестнице, крепко прижимаю скрещенные руки к груди: от чего-то думалось, что на улице сейчас прохладно. После сна — даже такого кратковременного — делиться теплом с миром не хотелось особенно. «Господин, пожелавший остаться в тайне» — слишком очевидно, что это ты, Йо-ка. Слишком простая загадка, которая являлась таковой только из соображений романтизма. Наверное, мои рёбра должны трещать от разрастающегося внутри интереса, что ты мог уготовить, но я так много думал о тебе — и только о тебе — что запасного набора мыслей для разгадывания содержимого заказа просто не оставалось. Дверь ненавязчиво скрипнула — по щекам прокатилось липкое тепло остывающего асфальта, нос защекотал слабый цитрусовый… Показалось. В ночи вообще многие фантазии обретают плоть. Курьер в ярко-жёлтой форме — слепящей хлеще уличных фонарей — коротко поклонился. — Ваш заказ — пять шоколадных круассанов, четыре больших эспрессо и один венский капучино. Распишитесь, пожалуйста, за доставку. Я невольно усмехнулся — курьер тут же отвлёкся от своих бумаг и одарил меня взглядом, полным непонимания. — Конечно, — я сам взял ручку из его рук и оставил быстрый и кривой автограф, не переставая улыбаться. — Спасибо за вашу работу. Венский капучино. Теперь не может быть и малейшего сомнения — это твой любимый кофе. Мне больше всего нравится моккачино, и ты, несомненно, знаешь об этом. Но ты выбрал именно свой напиток — потому что обещал быть рядом. В моих руках оказывается округлый пакет с длинными плотными ручками — я уже чувствую дразнящий аромат жжёных зёрен и тепла. Короткий поклон — скрываюсь за скрипучей дверью. Терпения не хватает — быстро прошуршав, вынимаю высокий и картонный стаканчик с напитком, предназначенным мне и исключительно мне. Зажмурившись, делаю сразу несколько глотков и опрометчиво обжигаю язык — пожадничал. Всё, что касается тебя, заставляет меня чувствовать жар, жжение и жадность. Возможно, эти чувства заставили меня взбодриться даже сильнее, чем пресловутый кофеин. Возможно, если зажмуриться достаточно сильно, можно почувствовать твоё присутствие в сливочно-горьком аромате. *** — Она великолепна! Скажи?! Я буквально сдираю с вешалки чёрную кожаную куртку, сразу же ощущая её внушительный вес и влюбляясь в вещицу ещё больше. Скольжу руками по гладкому материалу, цепляясь за клёпки, шипы и цепочки, которые были рассыпаны по всему изделию просто в колоссальном количестве, прощупываю тканевый подклад, с любопытством пробираюсь в карманы и прихожу в дикий восторг — она идеальна. Ты бросаешь несколько поочерёдных взглядов на куртку и на меня и делаешь скептичное заключение: — Она будет тебе велика. Искренне не понимаю, почему в твоих глазах сейчас нет такого же восторга. Нет, ты не устал от многочасового шоппинга: мне нравится проводить время с тобой, мне нравится бродить по магазинам, а потому я довольно часто совмещал эти два вида деятельности, и ты уже давно привык к традиционным набегам на торговые центы. А я, в свою очередь, привык ходить за покупками с тобой — дошло даже до того, что не мог приобрести вещь, не выслушав твоего мнения, даже если ты не смог пойти со мной. Не смотря на то, что у нас мало в чём сходились вкусы, критиковал ты всегда обоснованно, и я, порой, даже с тобой соглашался. Иногда, конечно, всё равно покупал. Из вредности. И как всегда не носил. И вот сейчас ты тоже неодобрительно отнёсся к моему выбору. — Так это же хорошо! — я настырно продолжал восторгаться. — Будет сидеть посвободнее! Удобно! — Да ты же будешь звенеть, как корова, при каждом шаге! — ты немного хмуришься, демонстративно дёргая куртку за рукав и лязгая многочисленными цепочками. — Тебе действительно это нравится? — Да, это красиво. — Это перебор. — Хочешь сказать, что она безвкусная? — ощущаю какую-то долю обиды от того, что мою очередную любовь не признали. Ты ещё раз пристально оглядываешь меня с головы до ног. — Хочу сказать, что она тебе не пойдёт. — Да ну? — от чего-то мне стало любопытно, и я качнулся в твою сторону, приближаясь к лицу и всматриваясь в извечно блестящие дерзостью зрачки. — А что тогда должно мне пойти? Ты оробел буквально на несколько секунд, потупив взглядом на моей беспричинно появившейся улыбке. А потом уверенно шагнул вглубь зала. Я слегка удивился такой твоей реакции, а потому замер на месте, наблюдая, как ты перебираешь вешалки в нескольких метрах от меня. Буквально через минуту ты заменил куртку в моих руках мягким лёгким пуловером глубокого тёмно-изумрудного цвета. Я радикально нахмурился: ты знаешь, что я ношу только чёрно-белый монохром. В крайнем случае — могу разбавить что-то цветным принтом на футболке. И вообще, мне никогда не нравились любые оттенки зелёного. — Просто померь, — ты выставил руки в оборонительной позиции, словно я вот-вот должен был на тебя напасть. Безнадёжно вздыхаю — я делаю это только потому, что это твоё предложение, Йо-ка. Направляюсь в примерочную, всё же захватив с собой полюбившуюся кожанку. Машинально спрятавшись от тебя за плотной занавеской, почти не глядя натягиваю пуловер прямо поверх своей белой футболки. И замираю, чуть ли не раскрыв рот, глядя в отражение. Я без каких-либо линз — а мои глаза, засветившиеся на периферии зрачка, стали как будто бы зеленее. И усталость испарилась с прищуренных уголков — весь образ мой показался свежее… и моложе? Руки сами потянулись обнять себя за плечи — наслаждаться кожей мне нравится даже больше, чем глазами. Все мои любимые свитера вмиг показались грубо связанными в сравнении с этой вещью. Ты победил. Ты знаешь меня даже лучше меня самого. Ты смотришь на меня даже внимательнее меня самого. И от этого мне непозволительно тепло в этом лёгком пуловере — даже жарко. Тепло так, словно ты связал его для меня сам, вложив много чувств и времени. Это, конечно же, не так, но я всё равно ощущаю, как эта вещь уже напитана заботой. Приятно. — Чего ты там так долго? — радикально одёргиваешь разделяющую нас занавеску и тоже замираешь. Я разворачиваюсь к тебе медленно — словно переплетающиеся в крупной вязки нити меня загипнотизировали — и хлопаю ресницами. Получается как-то кокетливо. Столкнувшись с моими необычайно яркими глазами, увязаешь в их зелени на несколько неловких секунд, — и цепляешься зрачками за спасительную гладь заляпанных зеркал. Но диктатор в отражении был растерян не меньше: дерзкий, рождённый, чтобы сокрушать, он неожиданно оказался удивлён своей очередной маленькой победе. Твои губы расслабляются, словно ты хочешь что-то сказать, затем снова уверенно сжимаются, когда ты решаешь обдумать рвущуюся фразу, а мои — адски горят. Я бы давно прижался к тебе, будь бы на шаг ближе… Повезло, что это не так. Наверное, сейчас ты думаешь, что я красивый. А я думаю, что ты красивее. Несомненно. Даже не знаю, зачем трачу время: ни одна вещь во всём торговом центре не сделает меня таким же притягательным. И я, ощущая это притяжение как безликая планета рядом с ослепительной звездой, постоянно кружу вокруг тебя, надеясь стать частью системы. Правда, я ещё не выбрал нужной орбиты: однажды я чуть не расплавился от твоего жара, и теперь даже не знаю, насколько близко могу подойти, чтобы не пропасть окончательно… — Я возьму тебе его, — твой взгляд оседает на уровне моих плеч, где непослушные локоны игриво цеплялись за сложную вязку. — Не стоит, я сам… — еле шевелю губами, очарованный твоим сосредоточенным лицом. — Я хочу сделать подарок. Ты ещё раз окидываешь меня взглядом — на этот раз более уверенным — еле заметно киваешь каким-то собственным мыслям и снова разделяешь нас занавеской. Ты, видимо, думаешь, я не буду сопротивляться твоему решению. Да мне, если честно, не особо и хочется. Я отчего-то чувствую себя счастливым и по-глупому улыбаюсь, стягивая через голову уже полюбившуюся вещицу. На один элемент, наполненным Йо-кой, в моей жизни станет больше. — Кожанку всё равно куплю! *** Просыпаюсь от колющего ощущения того, что рука затекла от локтя до запястья, а в спине почти до скрипа затвердели мышцы. В общем-то, это не удивительно: я заснул в кресле кинозала. Надежда на то, что пробуждение пришлось хотя бы на вторую половину фильма, улетучилось мгновенно: под веки уже забрался унылый жёлтый свет, а титры на экране, по всей видимости, шли уже не первую минуту. Недоумённо поворачиваю голову в сторону соседнего кресла: забавно, но ты тоже заснул, и, кажется, довольно крепко. Хотя нет в этом ничего забавного: у меня на носу очередной релиз, ты сегодня же вечером должен отбывать в довольно длительный тур со своим приятелем Тсузуку* и его группой, ты даже ещё не собрал чемодан — а мне кровь из носа понадобилось сходить с тобой на фильм, выход которого я не так уж сильно ждал. Просто тебя не будет рядом так долго — мне хотелось провести оставшееся время как-то по-особенному. Весьма эгоистично с моей стороны. Да и не уверен, что беспокойный сон в жёстких и узких сидениях кинотеатра можно назвать отличным совместным досугом. Зал давно опустел. Людей в принципе бывает не так много на утренних сеансах, а сегодня мы вообще делили фильм с какой-то тихой парочкой и небольшой компанией подростков. Я определённо заснул раньше тебя, потому что лучше, чем завязку фильма, я запомнил, как кривились блики в твоих глазах. Интересно, ты не захотел украсть у меня драгоценные минуты покоя или просто не заметил, как я задремал? Хотя лучше бы украл. С тобой находиться мне нравится гораздо больше, чем в стране иллюзий, в которых я не обязательно встречу тебя. Безусловно, я бы раздосадовался, что всё пошло не по плану, если бы в данную секунду я не мог бы любоваться твоим умиротворением. Ты неприлично красивый, Йо-ка. Всегда. Но когда так обманчиво беззащитен — особенно. Я бы хотел любоваться этим безмятежным профилем каждое утро. Разглядывать цепляющиеся друг за друга ряды ресничек, тонкую кожу век. Глубоко дышать в одном такте и думать, что могу уследить за размеренным сердцебиением по привычно раздутым венам. Может даже касаться этих широких расслабленных плеч. Спутанных волос. Или губ. Мягких, полных, слегка влажных, со вкусом твоей кожи и тёплых сосудов. Притягательных, идеальных, желанных… Ужасно. Я ужасно влюблён в тебя, Йо-ка. До глупого. До больного. До неземного. Ни за что, никогда не стану это отрицать. Ни за что и никогда не скажу это вслух, не навяжу своё безумие. Потому что это отчаянно тяжело: сидеть в полуметре и до сумасшествия соблазняться твоими губами и обманчивой мыслью, что ты не успеешь проснуться, если я коснусь их едва заметно. Или, возможно, я позволю себе обмануться хотя бы раз. Хотя бы на одну секундочку. Допустить хотя бы одну маленькую слабость. Пресечь твою диктатуру хотя бы на мгновение, нарушить негласные законы, достичь всего недозволенного. От тебя пахнет неизменным цитрусовым и вишнёвой колой, которую мы поделили на двоих. Твоё дыхание щекочет мне кончик носа — я тоже хочу вздохнуть, но боюсь даже моргнуть. Твои матово-розовые губы кажутся такими призывно сладкими и такими смертельно ядовитыми… — Уже всё? Ты делаешь резкий глубокий вздох, поднимая чуть склонившуюся на бок голову — я отстраняюсь от тебя молниеносным рывком. Сердце забилось даже быстрее, чем если бы вожделенный поцелуй всё-таки стал явью. — Я заснул? Ты смотришь на меня мутными, чуть сощуренными глазами, а я — подозрительно напуганными. Видимо, ты не успел сообразить, что произошло. Ты вообще, кажется, ещё даже не до конца понял, где находишься. — Да. Я тоже, — для пущего эффекта потираю свои уставшие глаза похолодевшими ладонями. — Идиотская была идея. — Ну почему же?.. — ты потягиваешься в кресле, разминая наверняка затёкшую спину. — В каком-нибудь ресторане вот так точно не поспишь. Ты, конечно же, снова смеёшься, а во мне снова просыпается чувство стыда за то, что я отбираю тебя все последние силы. — Мне снилось, что какой-то маньяк привязал меня к стулу и дышал прямо в лицо! Я не выдержал и прыснул в кулак. Быть в роли маньяка мне ещё ни разу не доводилось. Хотя сумасшедшим я бы себя уже назвал с уверенностью. — И что это был за маньяк? Красивый? — поднимаюсь с места и продвигаюсь между рядами прямо за тобой. — Я не запомнил. Но он точно пах твоими духами! Теперь тебе придётся сменить их, чтобы я не начал тебя избегать! — воровато оглядываешься, не скрывая плутоватой улыбки. — Ещё чего! Лучше я привяжу тебя к стулу! *** — Ты уже спать? Я думал, ты опять будешь торчать за ноутбуком до рассвета. — Дьявольская была неделя. Устал, — поправляю подушку за спиной и устраиваюсь поудобнее, изображение моего лица качается несколько секунд на экране смартфона. — Как ты уехал — всё пошло наперекосяк. — Я тоже уже успел устать, — ты поправляешь телефон так, чтобы на камеру попадало меньше бликов от лампы. — Больше всего в поездках ненавижу кровати в отелях. — Я тоже! — наблюдаю, как ты отрываешь накладные ресницы от своих полупрозрачных век. Обычно ты успеваешь умыться сразу после концерта, но сегодня заказал такси раньше всех, чтобы поскорее приехать в номер и поговорить со мной по видеосвязи. Мы созванивались каждый вечер, но в последние пару дней я был тотально загружен, и состыковать расписание никак не получалось. Ты, видно, очень соскучился. Не представляешь, как соскучился я. — А ты сам разве не собираешься готовиться ко сну? — ты перебираешь свою сумку и трёшь напомаженные губы влажной салфеткой. — Пока нет. Тсузуку хотел сводить меня в какой-то бар. Говорит, что всегда в нём бывает, когда приезжает сюда. Меня неимоверно раздражает твой Тсузуку. Я, конечно же, тебе этого не говорю, и ему свою неприязнь тоже не показываю. Я, кажется, понимаю, что в моём негативе виноват вовсе не Тсузуку, а я сам, но противиться своим эмоциям упрямо не хочу. Он, кстати, в свою очередь относится ко мне весьма положительно. По крайней мере, по твоим словам. Он достаточно скрытен и по напускному загадочен, чтобы я злился ещё и из-за этого. Я стараюсь не думать, что вы постоянно находитесь вместе: до и после концертов, в автобусах и в машинах в дороге, в одних и тех же отелях — и даже вот такими вечерами он таскает тебя невесть куда. Но когда я однажды узнал, что вы заночуете в одном номере — я впал в тихое бешенство и даже не смог уснуть. Очевидно, конечно, что я просто ревную и боюсь. — Только пейте слишком много… — Я… Ты неловко замолчал. Я понял ход твоих мыслей, и мне тоже стало как-то не по себе. Упоминать спиртное в диалогах мы вообще старались как-то по-глупому осторожно. — Всё будет хорошо, Тсузуку можно доверять. Мне кажется, у меня лицо стало слишком явного красного оттенка. То ли от какого-то режущего стыда, то ли от желания снова разозлиться. На меня, значит, положиться нельзя, а Тсузуку такой весь из себя надёжный? Даже не хочу знать, в каком именно ключе он может быть надёжным… — Спой для меня колыбельную. — Колыбельную? — я резко сменил тему, пытаясь устранить появившуюся паузу, и ты охотно поддался этой идее, но не без толики удивления. — Да. Я же собираюсь спать, хочу колыбельную. Ты только посмеялся моим капризам: — И что мне спеть? — Что угодно. Что захочешь. Ты опустил таинственный взгляд в пол и томно закусил всё ещё красные губы, перебирая варианты.

in sadness“sleeping beauty» My fate’s a hopeless“sleeping beauty» ano hi no watashi e in sadness“sleeping beauty» «furikaerazu ni nigete motto tooku e»**

Я пока не задумываюсь, почему твой выбор пал именно на эту песню, но потом обязательно подумаю. Просто наслаждаюсь тем, как твой глубокий, слегка подрагивающий голос, оседает с каким-то трепетом где-то между рёбрами и липнет к сердцу, замедляя его. Наслаждаюсь мыслью, что ты поёшь только для меня и только по одной лишь моей просьбе. Тону в твоей атмосфере, твоей диктатуре и твоих уверенных глазах — ты особенно сильно сводишь с ума, когда поёшь. Хочу целовать тебя сейчас же и тянуться жадным языком к твоим голосовым связкам. Так хочу, что в эту секунду я твёрдо уверен, что поцелую тебя при встрече не смотря ни на что… — Там, кажется, Тсузуку пришёл. — Что? Ты внезапно перестаёшь петь и оборачиваешься в сторону двери. — Стучат. Слышишь? Слышу, к сожалению. — Тогда иди. Хорошо вам отдохнуть. — Не хочешь с ним поздороваться? — Нет, — отрезал непозволительно резко, и после того, как ты посмотрел на меня с некоторым подозрением, пришлось добавить. — Я правда очень устал. — Всё точно в порядке? Иногда твоя чуткость и поразительная проницательность выводят меня из себя. От тебя совершенно невозможно утаить хоть что-то. В такие моменты я чувствую себя хуже, чем если бы был полностью обнажён перед огромной толпой. Ты без позволения хватаешься за все внутренности и выворачиваешь их наружу, а я ещё не до конца уверен, что ты можешь быть готов ко встречи со всеми моими внутренними зверьми. — В порядке. Сказал же, устал. Правда. Почти не соврал. Я ужасно устал держать всё в себе и осознавать, что ты с каждым днём догадываешься всё больше. Догадываешься, но никак не меняешь своё поведение. Я боюсь сделать даже шаг в твою сторону, опасаясь, что ты и так уже на низком старте, чтобы сбежать — возможно, одного неверного выдоха будет достаточно. — Тогда спокойной ночи, Така. Надеюсь, ты сможешь действительно хорошо отдохнуть за эту ночь. Возможно, если ты, наконец, перестанешь мне сниться… *** POV Yo-ka Чувствую себя совершенно безумным человеком, не отдающим отчёт своим действиям: я правда не понимаю, зачем я это делаю, но полтора часа назад я приземлился в аэропорту Токио, вызвал такси и назвал твой адрес. И домчал до нужного дома без пробок. Собственно, какие могут быть пробки в четыре утра. Водителя пугал чудовищный ветер, бившийся в лобовое стекло, и свирепо чернеющие тучи, грозившиеся разразиться ливнем в любую секунду. Но небо было терпеливо, чем наводило ещё больший страх. Для меня непогода уже не имеет никого значения: я стою напротив твоей двери, нажимаю кнопку звонка, за спиной — чемодан на колёсах, и от меня до сих пор пахнет салоном самолёта. Я правда не понимаю, зачем я это делаю. Но очень уж хочу увидеть твою реакцию. Закрыть глазок, чтобы сохранить интригу, или всё же не стоит? Я уже слышу какую-то возню по ту сторону. И, кажется, ты возмущённо распахиваешь дверь, так и не удосужившись посмотреть. Глупенький. — Йо-ка? — Руки? Можно подумать, что я шутливо спародировал твоё удивление, но это не так. Я искренне удивляюсь картине, что предстала моим глазам. Таким я тебя ещё не видел. Такой сонный, такой смешной. Распухший, лохматый, без единой пылинки матовой пудры на лице. У тебя ночнушка перекосилась. Ты смотришь на нарушителя твоего спокойствия почти с агрессией, но выглядишь нелепо и мило. Ты ещё не проснулся, не до конца осознал, что произошло, поэтому я могу видеть, как недовольство и удивление пытаются перекосить твоё лицо одновременно, но последняя эмоция, конечно же, побеждает. — Как ты тут?.. — Я безбожно соскучился. Я пересекаю порог и прижимаю тебя к себе так же спонтанно, как оказался перед твоей квартирой. Ты до сих пор не шевелишься — мне кажется, я даже слышу, как ты только хлопаешь ресницами. Ты тёплый, пахнешь свежими простынями и сном. Ты как будто стал ещё худее и тоньше. И у тебя отросли корни. Одна спутанная прядка упрямо щекотала мне нос, и мне пришлось отвернуться и прижаться губами к твоему виску — он был действительно горячий… Получилось как-то излишне нежно, и я тут же отстранился, коротко прочертив острым кончиком носа по твоей широкой скуле. Только тогда ты крепко обнял меня в ответ. Я ощущал непривычное напряжение в твоих руках и чувствовал грудной клеткой, как бьётся твоё сердце. Пока тоже сонливо и протяжно, но с каждой секундой — всё быстрее. Моё, кажется, вот-вот проломит рёбра нам обоим… *** POV Ruki Я забрался на подоконник и сверлил взглядом твой чемодан у противоположной стены. От стекла тянуло холодом. На улице начался настоящий ураган сразу после того, как ты пересёк порог моей квартиры. Ветер нещадно гнул деревья, казалось даже, что можно слышать их треск. Самые слабенькие веточки отрывались и неслись куда-то с бешеной скоростью, испуганно врезаясь в чужие окна… Дождь лил стеной. Не видно было даже зданий через дорогу. Тучи походили на чёрное пригоревшее варево и не пропускали ни единого лучика света — ночью есть надежда хотя бы на луну, а сейчас небеса выглядели абсолютно безнадёжно. Мы тоже сидели в темноте. Час назад начал мигать свет, и мы опасливо выключили все электроприборы из сети. Хорошо, что ты прилетел ранним утром — сейчас, наверное, все рейсы позадерживали. Мы, кончено же, не смогли и глаз сомкнуть с моменты встречи. Я и счёт часам потерял за разговорами с тобой, пока не осознал, что проголодался. Изобилием продуктов холодильник не жаловал, выбраться в магазин в такой тайфун было равносильно самоубийству, а вызвать доставку — преступлением, но ты и тут не растерялся. Признаться, я даже не знал, что ты так хорошо готовишь. Хотя в этот раз ты и сам поразился своим кулинарным способностям. В этом весь ты: какого могущественного диктатора бы из себя ни строил, каждый раз удивляешься своим победам. Ты, наверное, действительно не осознаёшь, насколько хорош во всём… Даже в твоём молчаливом профиле сейчас есть что-то особенное и выдержанное. От всепоглощающей темноты клонило в сон не смотря на то, что ещё даже не вечер. К тому же мы на ногах с четырёх утра, а у тебя завтра финальный концерт тура, и тебе, наверное, надо хорошенько выспаться с дороги, чтобы быть в форме. С одной стороны очень жаль, что на шоу я не попадаю и весь день буду в разъездах с документами. Но может это и к лучшему — буду утешать себя мыслью, что лишний раз не придётся строить из себя участливого и тактичного собеседника перед твоим Тсузуку… — Передают, что шторм затянется на всю ночь. Я перевожу расфокусированный взгляд на твой силуэт. Во всём нём чувствуется нескрываемая усталость: ты вальяжно раскинулся на диване, устроив на подлокотнике голову, которая время от времени скатывалась в разные стороны, и незаинтересованным и блёклым взглядом пробегался по строчкам в смартфоне. За моим плечом сверкнула молния, перехватывая моё внимание — а ты не проявил любопытства даже к этому. — Может, тогда лучше останешься у меня на ночь? Я ещё никогда не предлагал тебе остаться у меня. Я смотрел на устрашающие клубящиеся тучи, но, если честно, внутри завязался тугой ком тревоги вовсе не из-за их грозного вида. — Ну давай. Ты ответил так безэмоционально, как будто я просто предложил тебе чаю, как будто в этих словах нет ничего из ряда вон выходящего, и мы всегда так делаем. Я удивлённо уставился на тебя — по твоим щекам пробежался свет от молний, и я поспешно отвернулся, чтобы не спугнуть тебя своей рекцией. Ты сегодня изрядно портишь погоду своим поведением, Йо-ка.