Латынь

      Покатый склон аудитории уныло скрипел ручками по бумаге, вторя голосу преподавателя.       Такт стану утра цвета грязи на башмаках задавала ветка, по милости порывов озлобленного ветра выбивающая по оконному стеклу партию метронома. Нервные трели записи гармонично вплетались в баритон лектора, и даже нередкие чихи не сбивали рутинной гармонии студенческого оркестра. Часы шли бесшумно: обычное передергивание секундной стрелкой одной цифры за другой было заменено плавным, благородным ходом. В абсолютной тишине, правда, было возможно расслышать тихое ворчание их механизма — а кое-кто на задних рядах непременно мог уловить его и теперь, — но в общей атмосфере немота часов лишь подчеркивала то, что лекция текла невыносимо долго как для студентов, так и для преподавателя.       Время от времени лектор прерывал речь, давая фору каракулям в тетрадях. Поспешная, ярая прыть, вдумчивая, старательная стратегия записи, ленивая, небрежная тягость — все это сливалось в непрерывный забег юных дарований.       По мере поднятия глаз и общего спада звучащей записи преподаватель судил об уместности новой волны лекции. По частоте отлученного шепота и зевков — о необходимости витка новой информации.       Введение знания в жаждущие умы — это искусство, но во всей аудитории навряд ли нашелся бы хоть один студент, обладающий достаточной жаждой.       Теченье лекции шло привычным руслом, и ничто не предвещало его смены — оттого внезапный стук в дверь выбил из колеи все, что прежде работало с заводской точностью.       Леонард МакКой был совсем немного озадачен, каплю растерян и самую малость раздражен; студенты не имели привычки опаздывать на его лекции, а другие преподаватели по умолчанию уважали труд братьев по оружию. К тому же, стук был чересчур робким и нервным для его коллег.       Обдаваемая любопытством десятков глаз, дверь все же отворилась. Она открылась в тон стуку: тихо, ненавязчиво, будто страшась вторгнуться слишком невежливо и оскорбить тем самым пространство за собой. Когда в проеме показалась голова студента, МакКой нахмурился, не припоминая, чтоб хоть раз встречал его до этого дня.       Парень потерялся. Его рот в нерешительности распахнулся, а глаза растерянно обежали аудиторию.       — Молодой человек, вам помочь чем-то? — Уже предвкушая пустую трату времени и сил, МакКой нехотя — из чистой вежливости — бросил начало диалога.       — Он вроде как был в первый день, а потом заболел, — неравнодушная душа из глубины аудитории поспешно пришла на помощь, — и ни слуху, ни духу.       Едва вошедший признательно кивнул студенту, подавшему голос, затем снова повернулся к преподавателю и беспомощно уставился в его глаза.       — Так что ж он сам молчит, а вы за него отвечаете? — МакКой вздохнул, обходя взглядом студентов и останавливаясь на новеньком. — Выздоровели хоть?       Парень обреченно поджал губы и пожал плечами.       — Он не отсталый, вы не думайте, — смелый, задорный голос вызвал тихий шелест смешков. — он просто… русский.       — Родиться в России — далеко не самое худшее, что может случиться с человеком. — Сложив руки на груди, преподаватель смотрел на студента, не понимая, как он вообще смог просуществовать в новой стране с таким уровнем знания языка.       — А вы с ним поговорить попробуйте.       МакКой сурово взглянул туда, откуда предположительно донеслась провокация.        — Non cuilibet pulsanti patet ianua… (лат. Не каждому, кто стучит, открывается дверь) — Проговорил он, все еще пристально вглядываясь в лица студентов и не замечая оживления того, что все еще мялся у двери.        — Donec nescio lingua satis, (лат. К сожалению, я недостаточно знаю язык,) — русский заговорил торопливо, стараясь как можно точнее выговаривать каждое слово, — sed potest intelligere unusquisque in lingua Scientia (но мы можем понять друг друга на языке науки). — Проговорив такую длинную фразу после столь долгого молчания, он замер, подавляемый реакционной тишиной.       Вздернутые брови всего первого курса не прибавляли парню уверенности в собственной правоте, да и пристальный взгляд преподавателя оставлял желать лучшего. Он уже начинал серьезно сожалеть о том, что не схоронил своего молчания, но тут на лице лектора появилась странная улыбка.       — Ну что, кто-нибудь ответит уважаемому экстерну? — МакКой все так же держал парня под прицелом глаз, будто получая наслаждение от неловкости, что тот источал с самого момента проникновения в зал. — Primus inter pares… (лат. Первый среди равных)       Студент снова замялся — на этот раз, от смущения — и мягким, деликатным жестом прикрыл дверь за собой.       Преподаватель, с лица коего все не сходила ухмылка, праздно кивнул и в широком жесте простер руку в сторону трибун. Признательная улыбка студента, осчастливленного разрешением занять стандартное место в аудитории, не могла не породить ответную, столь же радушную и открытую. Почему-то о том, что в помещении присутствовало еще почти полсотни душ, лектор не задумывался.       Смущенный таким открытым вниманием к своей персоне, русский торопливо пробрался к трибунам, но от волнения споткнулся о первую же ступеньку.       — Что ж вы себя не бережете… — МакКой уже деловито просматривал бумаги на столе, пытаясь снова настроиться на рабочий лад. — Нам такие светлые головы не помешают, будьте осторожней.       Парень отчаянно и неловко закивал, совершенно не понимая сказанного.       Преподаватель лишь махнул рукой — уж этот жест должен был понять человек любой национальности — и вернулся к лекции, мельком размышляя о том, будет ли русский вообще понимать, о чем идет речь. На всякий случай, при любом особенно важном значении он четко проговаривал определение на латыни, поглядывая на парня и с удовольствием подмечая его желание выудить и записать каждое знакомое слово. Выходило у него просто ужасно, поэтому лектор, скрепя сердцем, решил слегка замедлиться, попутно коря себя за мягкость: новенький отнял столько времени, что лектор заранее начал просчитывать будущий галоп по плану.       Никто не мог и подумать о том, что единственной характеристикой нового студента для МакКоя было лишь одно слово:       «Очаровательно.»

***

      — Твой акцент все еще ужасен.       Расхлябистые шаги первокурсников уже перешли в разряд эха, примешиваясь к их пустому гомону и смеху.       Леонард лениво отрывает взгляд от столешницы, заранее зная, что его ждет: предпоследний студент как всегда позабыл закрыть дверь.       Он вздыхает.       — Мне нравится. Напоминает о родине… — Последний же пока не торопится покидать аудиторию: мечтательно вторит преподавательскому вздоху, вольно развалившись в первом ряду. — Я же все еще люблю ее. Только на расстоянии.       — Вот как. — Леонард думает о том, что надо бы встать, да и прикрыть эту чертову дверь подобру-поздорову, но вместо этого добровольно заражается сладкой дремой, что так и вьется около его студента, и позволяет себе так же откинуться на спинку стула. — Готов к следующей неделе?       — Это риторический вопрос? — Павел оскорбленно фыркает. — Конечно, готов. Знаешь, эти выходные рискуют выдаться на редкость скучными…       — Во-о-от как… — Тянет преподаватель, перекатываясь вперед — на стол, и вальяжно вытягивая вдоль него руку.       Парень щепетильно прокладывает линию взгляда вдоль сильной мужской руки, затем нехотя отрывается — сначала поднимается сама голова, и лишь потом — глаза — в пользу лица Леонарда.       — Ну, знаешь, мне ведь ни к чему пытаться в пару дней зазубрить все, что было пройдено за семестр… — Ладонь Павла неосознанно ложится на его подбородок, мечтательно пробегая пальцами под губой. — Я хоть сейчас могу сдать все эти треклятые зачеты. А на выходных хочется заняться чем-то… Особенным.       Леонард клонит голову навстречу, ласково щуря глаза.       — Ладно-ладно, — прищур срывается на отмаргивание. Преподаватель все же собирается с силами для того, чтоб закрыть дверь, встает и бросает на ходу: — Намек понят.       Парень довольно улыбается ему в спину, а в следующий момент резко меняет локацию, принимая строго приемлемое положение. И пускай вошедшей оказалась всего лишь уборщица — время неумолимо текло к вечеру, а аудитории — к полному опустению — предосторожность никогда не будет лишней.       Женщина безразлично кивнула Леонарду и юрко засеменила вдоль рядов, оставив преподавателя позади себя недоуменно чесать репу: он ведь не расслышал и звука, предшествующего ее появлению.       Тем временем Павел быстро подхватывает свою сумку и направляется к выходу, но останавливается, так и не дойдя до него.       — Я могу зайти к вам сегодня? — Придвинувшись еще на шаг к Леонарду, парень заговорил на тон ниже и тише. — Вы ведь хотели передать мне какие-то бланки, так?..       Прежде, чем мужчина формирует ответ, рука Павла огибает его щеку, и от того все с трудом надуманное и выстроенное в верном порядке бесследно исчезает. Бархатистая, юная нежность тянется к нему с поцелуем, и МакКой не может его не принять.       Когда парень отстраняется — губы отходят от чужих беззвучно, ведь поцелуй был абсолютно сухим — Леонард неимоверно рад тому, что все случилось так быстро. Только вот рука Павла все еще остается на его щеке.       Сверля взглядом спину уборщицы, что моет полы у самой задней стены, преподаватель медленно кивает, а ладонь, в свою очередь, сползает с его лица.       — Заходи. Можем еще пару раз пройтись по основным параграфам.

***

      Не сказать, что МакКой провел в ожидании заветного звонка в дверь большую часть вечера, что была оставлена на свободное времяпрепровождение, но он был несказанно рад тому, что незатейливая трель прервала его скитания по пустой квартире. Кладя руку на дверную ручку, он даже не надеется на то, что жажда встречи не будет написана на его лице.       Распахнутая наотмашь дверь не оставляет Павлу ни единого шанса на то, чтобы лишнюю минуту помяться у порога и подразнить: она вталкивает его внутрь, раскрывая объятия мужчины и с победным щелчком захлопывая свой капкан.       Упав, Павел не сразу осознает то, насколько глубоко впал в свое личное забытье: расслабившись и уткнувшись лицом в мужское плечо, а всем телом — в подобное, он повис на нем, словно найдя единственную достойную опору.       Уловив и поймав, МакКой обнял в ответ, и объятием тем была нарушена тонкая грань Пашиного сна на яву.       Оправившись и вновь воспряв, Павел лишь схватил МакКоя за плечи, как доброго друга, и проговорил:       — Мне стоит для начала воспользоваться ванной, — левая рука предательски скользнула вниз, обвивая пальцы мужчины, — если ты позволишь.       МакКой бегло оглядел парня — не из интереса, а привычки — и кивнул, сглатывая так и не проявившийся поцелуй.       Мучительный обряд секундного распутывания пальцев предвещал разлуку, пускай и недолгую. Скрывшись за дверью ванной, Павел снова оставил МакКоя наедине с самим собой, и это единение еще никогда не причиняло мужчине столько неудобства. Разглядывая собственные пальцы и нервно облизывая губы, он коротал минуты своего уединения, не придумав ничего лучше, кроме как развалиться на диване и придаваться скупым — в силу ожидаемого времяпровождения — грезам.       Минуты скатывались в грубые десятки, те перетекали один в другой и увесисто продавливали воздух, остановившись, не добрав лишь двух до целого часа.       Леонард сладко жмурится, слыша долгожданные шаги, тактичная громкость которых все нарастает, и исчезает, оставив пару шлепков босых ступней совсем рядом. Мужчина открывает глаза, поворачиваясь в сторону дверного проема. Он уже понял, что мальчик остановился именно в нем.       Прислонившись к косяку, Павел непринужденно пересекся взглядом с МакКоем.       — Есть минутка на меня?       Леонард будничным тоном оглядывает его тело, стараясь не держать и мысли о том, что оно обнажено. И уж тем более не выдавать это своим же голосом.       — На тебя у меня выделены как минимум выходные. — Выдержав мгновенье бездействия, что должно было облачить его в относительное безразличие, МакКой поднялся.       — А так и не скажешь, — когда мужчина приблизился на расстояние вытянутой руки, Павел перевел взгляд на его грудь, — я ждал, что увижу тебя в ином виде.       — Не отличным от твоего, я полагаю, — не торопясь подходить еще ближе, мужчина так же опустил глаза. И что-то ему подсказывало, что вид по эту сторону порождает куда более сильную отдачу.       Павел сглатывает, чуть шевеля губами, и Леонард действительно хотел бы знать, что в этот момент происходит в голове парня. Он кладет свои руки на его поясницу, подталкивая ближе, и Павел подчиняется, выставив ладони вперед и схватившись за футболку мужчины. Он падает снова — на этот раз осознанно, в режиме реального времени, зная, что имеет на это полное право. Мня руками все еще остающуюся на теле одежду, парень снова прилегает к плечу, ощущая дрожащие в возбуждении мышцы. Его руки спускаются к предплечьям, опускают чужие и вновь взмывают к шее, притягивая навстречу своим губам.       Столкнувшись, перекликнувшись и слившись, их губы замерли друг на друге, не спеша размывать свои границы. Медленно возгорая изнутри, МакКой опускает руки ниже, плывет по глади юношеской кожи до тех пор, пока не сталкивается со своей главной целью. В тот же миг Павел отрывисто рвется вперед, одним движением углубляя поцелуй и давая добро на дальнейшую импровизацию.       Леонард не заставляет парня долго ждать: подхватывает и поднимает, заставляя уцепиться за свое тело ногами и прервать поцелуй, побоявшись за сохранность зубов и губ.       Оба уже давно признали потребность друг друга в быстрой смене ласк, геометрическая прогрессия откровенности которых подчинялась астрономическому знаменателю.       Расфокусировано глядя в отдаляющееся пространство за спиной МакКоя, держась за его затылок одной рукой и за плечи — другой, Павел блаженно улыбается. Его взгляд цепляется за лучи теплого вечернего солнца, что бьют в оставленную между плотными шторами гостиной щель, а в следующее мгновенье Леонард сворачивает в коридор, подставляя лицо Чехова слепящему свету, и парень жмурится, улыбаясь еще шире.       Павел льнет щекой к шее Леонарда и закрывает глаза, когда ласковые лучи скрываются за дверным проемом. Он не успевает игриво вцепиться в ухо мужчины: МакКой останавливается, а кровать внезапно оказывается прямо перед ними. На смену крепким рукам приходят мягкие простыни, но Чехов едва ли замечает смену — все его внимание поглотил мужчина, постепенно обнажающийся в шаговой доступности.       Когда Леонард опускается рядом, запуская руку под поясницу парня и доставая заранее заготовленный лубрикант, Павел останавливает его.       — Не-нет, — Он криво усмехается, забирая тюбик из его руки. — я сам.       Первые секунды МакКой недоуменно замирает, не понимая, что могло отвадить парня от действа, приятного обоим. Затем по лицу пробегает легкая тень воспоминания, и недоумение сменяется самодовольной улыбкой.       — До чего довел меня в прошлый раз… — Хмуро бормочет Чехов, исподлобья косясь на довольного мужчину.       — Блядь!       — Чего?       Леонард нахмурился, услышав непонятный набор звуков, но Павел и не собирался разъяснять ему их подлинное значение. Юноша даже не воспринял реплику МакКоя, с ужасом в глазах касаясь подбородка, усеянного влажными полосами его же слюны.       Когда пальцы мужчины покинули размякшее тело, Чехов вскинулся и истерично рассмеялся от дрожи, прошедшей по всему телу.       — Я думал, так бывает только у девчонок… — Павел смотрел на подрагивающие ступни так, словно видел их впервые.       — Так бывает у тех, кто оказывается в достаточно умелых руках, — развалившийся рядом МакКой наблюдал за результатом своих стараний. Похоже, его совсем не смущало то, что половой акт начался и завершился одним лишь процессом растяжки, — в том числе и у особенно везучих мальчиков.       Леонард улыбнулся и встал с их ложа, направляясь в сторону ванной. Павел попытался последовать его примеру — хотелось избавиться от следов своего бурного оргазма — но малейшее поползновение отозвалось все той же болезненной дрожью. Парню только и оставалось, что снова упасть на кровать и издать все то же диковинное слово:       — Блядь.       К тому времени в спальню уже возвращается МакКой: ему хватило лишь наскоро сполоснуть руки, а вот парень не отказался бы от горячего душа.       Переведя полный драмы взор на Леонарда, Чехов видит пристальный взгляд теплых глаз, а чуть ниже — довольную ухмылку. Еще ниже располагалось плечо, вдавившееся в дверной косяк во имя опоры, а еще — скрещенные на груди руки.       Каждый студент, будь то первокурсник или аспирант, уже покинувший аудиторию МакКоя, прекрасно знал эту позу. Именно в ней он снисходительно наблюдал за готовыми выйти в окно посреди экзамена нерадивыми студентами, именно так оглядывал аудиторию перед тем, как перейти к вещанию на особенно щекотливую и от того сложную для восприятия тематику.       И если обычно МакКой говорил этим: «Я вас всех насквозь вижу», то сейчас парень и так ощущал себя под микроскопом. Препарированным, разложенным на слои и частицы, и положение не спасала даже улыбка преподавателя.       — Тебе предстоит еще очень многое узнать о своем ингуинальном канальце и бульбоуретральных железах… — Покровительственно произнес мужчина, и парень судорожно вздохнул, закрывая глаза: ему уж точно не хотелось видеть МакКоя-профессора. И оттого он не поймал ту нежную улыбку, с которой МакКой-любовник подошел к постели.       — Но сейчас тебе нужно расслабиться и провести в моей спальне еще полчаса. — Тон МакКоя растекся елеем по ушной раковине, когда он осторожно прилег рядом с Павлом. — Нужен отдых.       — Но это не остановило тебя сегодня. — Леонард закрыл глаза, припоминая прошлый визит студента. — Значит, понравилось-таки… Кстати, когда это было?       Павел завороженно следил за движениями, которыми МакКой поддразнивал свое возбуждение, поэтому ответ на вопрос был найден не сразу.       — В эту среду. — От того, насколько легко с дрожащих губ слетели эти слова, парень судорожно улыбнулся.       Той же секундой пальцы Павла в его же теле охватили ту часть, что была целиком и полностью усобственничена МакКоем. Робкое придыхание Чехова выдало его с головой, и Леонард грубо отнял чужие руки от плоти. Перехватив запястья, с благоговением сжал и навис над добровольным телом.       — Всего два дня назад? — МакКой прищурился на расстоянии поцелуя от лица Павла.       Пораженный такой внезапной близостью, парень обескураженно кивнул. Зафиксированные руки отчаянно порывались обнять чужие, но надежная хватка не давала на то согласия.       — Солидный срок, да? — Чехов облизнул губы, надеясь при этом задеть языком такое близкое и желанное.       — Не то слово. — Одним мимолетным движением мужчина оборвал внутренние стенанья Павла, прильнув к нему всем телом и перенеся свой хват с рук на губы.       Освобожденные руки сразу же метнулись вниз по спине, дойдя до ягодиц — сжали и подтолкнули вперед, выказывая свое нетерпение. Леонард на это поднял бедра и просунул руку в открывшееся пространство, с силой сжимая юношеское достоинство. Губы МакКоя не дали болезненному стону вырваться из глотки, и парню остается выражать свое негодование только яростными толчками навстречу грубой ладони. Павел шипит, в отместку прикусывает язык настойчивого любовника, надеясь хоть так ухватить часть своей инициативы, но Леонард непреклонен: рука взмывает к горлу Чехова и легко сжимает, на что парень реагирует блаженной дрожью. Когда же пальцы плавно скользнули между ног в уже подготовленное к их ласкам колечко, Павел зашелся в дребезжащем стоне и закатил глаза.       Ощутив влажное прикосновение головки эрекции к своему бедру, парень раздвинул ноги шире, приглашая наконец воздать по заслугам за каждую секунду ожидания.       МакКой же среагировал на вольность молниеносно: поддевает и толкает в плечо, переворачивая на спину, приподнимается и начинает урок.       — Supraspinatus… deltoideus… — Характеризует парень прикосновения МакКоя к плечам, — teres minor… teres major… — Обозначает прикосновения скользнувших ниже пальцев, — latissimus dorsi… — Выдыхает на широкий мазок поперек спины.       Изнывая от контакта с простынью, Чехов старается держать себя в руках, скрипя зубами и шипя определения сквозь. Леонард задерживается на спине, затем скользит еще ниже.       — Gliteus…       — Gluteus, — мягко поправляет мужчина, и Павел готов взвыть на это.       — Gluteus maximus... — Почти рычит парень, утыкаясь лицом в подушку.       Прикосновения исчезают, когда Чехов буквально трясется от возбуждения и обожания к своему любовнику.       В следующий миг парня трогает поцелуй, пришедшийся аккурат в то место, с которого МакКой начинал свой гид. Поцелуй выходит нежным, успокаивающим, и огонь покидает тело Павла, оставляя за собой лишь сапфирный шлейф чувства и желания.       Когда Леонард входит в уже способное благодарно принять его тело, парень приподнимается на локтях, издавая гортанный стон. Мужчина кладет ладонь промеж его лопаток, побуждая принять прежнее положение, и Павел беспрекословно подчиняется. Тогда МакКой начинает двигаться. Опираясь одной рукой на поясницу, а второй — обводя позвонки, он медленно входит до самого основания и затем полностью покидает тело, сопровождаемый кроткими вздохами.       Парень сосредоточен, но его улыбка — мальчишество в разомкнутых губах. Мужчина начинает двигаться быстрее, удостоверившись, что Павел примет все как нужно. И Чехов принимает: бесшумно, медленно гнет спину, в глазах и уголках губ блестит влага, кончики пальцев кидаются в дрожь. Когда же, не сдержавшись, Леонард льнет грудью к нежному созданью, парень задирает голову, клонясь виском к колкому подбородку, и с губ слетает стон — тихий, сокровенный. Ему вторит и бархатистый бас — МакКой приобнимает поперек груди и тянет ближе, склоняет голову, целует, параллельно спуская руку снова вниз.       Стараясь держать оба тела в равенстве, Леонард почти дрожит от напряжения, но оргазм все же настигает его раньше. Излившись, он готов упасть, но продолжает дарить мальчишке ласку своих рук. Павел чувствует охватившее мужчину бессилие, поэтому мягко отстраняет его руку и замещает своей. МакКой все равно следит за движениями ладони парня из-под полузакрытых век, и, только когда семя покидает напрягшееся в истоме тело, со спокойной душой падает рядом.       Внезапно парень замечает, что за окном уже стемнело. Густая чернильная гладь отбрасывает отблеск благородной синевы на оба тела и на каждый звук, что доносится из-за границы стен.       — Хочешь, сходим куда-нибудь? — Леонард хрипит, так и не раскрыв глаз. — Я не водил тебя на ужин уже почти полгода.       Чехов улыбается, так же прикрыв глаза, и вздыхает.       — Давай просто полежим здесь, хорошо? — Шепчет он, придвигаясь ближе и кладя голову на сильное плечо. — Кажется, сейчас ужин может все только испортить.