Последняя Ведьма Севера

      Она плачет. Тихо, почти неслышно всхлипывает в пустоте, закрывая руками лицо, а из желтых звериных глаз капают слёзы. Медленно течёт вокруг бесконечность, окутывая гибкое змеиное тело, изредка вспыхивая алыми оттенками боли, и только звёзды – холодные, голые – слышат её отчаянные вой.       Она – совсем ещё ребёнок, оставленный на растерзание собственной беспомощности и жалости, обиде и ненависти, что быстро разъедают слабую душу. Мать назвала её Мидорой, братья и сёстры звали Беорт, Светлая.       Ныне все эти имена забыты, выжжены из памяти людей, некогда почитавших её, возносящих ей свои молитвы, посвящавших ей свои чаяния и стремления. Они взрастили и воспитали её, сделали такой как сейчас – отчаявшейся, беспомощной, умирающей от собственных сил и бессилия. У них училась она любви, человечности, нежности и состраданию. У них она научилась ненависти, обману, зависти и ярости.       Она никогда не забудет, как стояла перед ними, одетая в собственную ничтожность и злобу, и как они отвернулись от неё, не желая признавать в падшем создании своего Демиурга. Быстро смолкли хвалебные гимны, быстро стихли сердечные молитвы. И лишь изредка в беспокойных своих снах она ещё слышала тихий, едва уловимый шёпот какой-нибудь отчаявшейся души, но не разбирала слов. А в мечтах, там, где реальность граничит с желанием, в самой сути её, что предшествует гневу и ярости, что старше обиды и жажды мести, всё ещё звучали песни – отголоски прежних времён, – где славился светлый дракон-создатель, и имя Мидора распевно отражалось в острых шпилях Ахры и Тирона, неслось над вьюжными просторами ледяных пределов Северного Криора и искрами снега опадало в кривых клыках Андаранских гор.       Кого ненавидеть теперь? Кого презирать? Себя. Свою доверчивость и беспечность… свою наивность. И в отчаянии она кричит, раздирая чудовищным рёвом глотку. Да, она повзрослела теперь.       Медленно свиваются змеиные кольца вокруг хрупкого мира, закручивается в крепкой хватке гибкое драконье тело. Сжать бы сильнее, раздавить бы, но не хватает сил… или решимости?       В извечной пустоте она так и парит, в смертельных объятиях сжимая молодой мир, и тихо воет в оглушительном безмолвии бесконечности.       Лютой была зима, даже для привыкших к холоду и снегу северян. Ещё не успели опасть с деревьев чуть пожелтевшие листья, а землю уже накрыло белое покрывало за три дня сковав цепями вечной мерзлоты Северный Криор. И всё застыло. Раздираемые изнутри хрусталиками льда деревья, уже мёртвые, скрипели на ветру, ломаясь под весом снега. Замерла увядающая природа с пронзительным стоном на губах.       Выпуская белые облака пара изо рта, жители северной столицы старались не задерживаться на улице, спешили скорее оказаться в тепле, кутаясь в шерстяные плащи и грея горячим дыханием руки. Даже нарги – собаки особой волчьей породы, выведенные специально для сурового края – жались плотнее друг к другу на королевской псарне, пряча морды в пушистой шерсти и поджимая озябшие лапы. Волки перестали выть по ночам, то ли оттого, что луна пошла на спад, то ли оттого, что не осталось уже живых волков в здешних лесах.       Сама смерть пришла в ледяной предел, накинув на плечи искристый плащ, скаля в страшной улыбке белые зубы. Бледными пальцами плела она на окнах чудные узоры, посыпая серебряной пылью нагие чёрные деревья, своим нежным поцелуем выпивая жизнь из ещё живого трепещущего тела. Как тяжесть снега на спящей земле была её поступь, совсем не тёплым – мягкое покрывало, совсем недобрыми – прикосновения тонкой руки.       А ночами становилось ещё страшнее. Тонкий серп луны едва озарял северное безмолвие своим мертвенным голубоватым светом, а воздух почти звенел в пронзительном холоде. В такие ночи жители Северного Криора с надеждой уповали на утро и далёкое, но всё ещё горячее солнце… и последние надежды рушились, когда с восходом становилось только холоднее. Во что было верить теперь? Кому молиться?       Нет, не сразу северяне потеряли всякую надежду. С приходом холодов пели и пили, празднуя первые дни страшной зимы, жгли костры, вознося молитвы Светлому Богу, прося Его о хороших снегах. Горячая кровь ещё играла в жилах, и они, смеясь, встречали новый морозный рассвет. Не было ужаса в гордых сердцах, только уверенность в том, что через день или два холод уйдёт. Время шло. Но холод не уходил.       Вскоре ледяное дыхание зимы коснулось людей, забирая жизни тех, кто был уязвимее прочих, словно бы проверяя, пробуя свои силы. Тюрьмы наполнились стонами умирающих и криками отчаявшихся. Стражники только брезгливо морщились, вынося из холодной темницы очередного преступника, не дожившего до рассвета, да устало потирали виски, потому что от всех этих воплей третью ночь подряд изрядно болела голова.       Недолго гуляло страшное эхо по холодным коридорам крепостных подземелий, и последний всхлип застыл, казалось, целую вечность назад. Глухая тишина, изредка разрываемая тоскливыми завываниями ветра, воцарилась здесь. И словно охмелев от безнаказанности и собственной власти над глупыми смертными, белозубая смерть продолжила свой страшный путь явившись к тем, кто не был лишён дома – уже не робко, не примеряясь, но со всей страстью, со всей своей ледяной яростью. Вместе с холодным морозным воздухом принесла она в северные земли болезнь, какой никогда не знали в этих краях: сначала кашель, потом подступала лихорадка и ртом шла кровь. Три дня заболевшие проводили в бреду; те, кто посильнее, дотягивали порой и до недели, а потом всё равно умирали, срывая в безумном крике кровоточащее горло, совершенно потеряв рассудок, не приходя в себя и на мгновение. Не было лекарства; ни одна трава, никакой целебный порошок не могли облегчить страдания. Белая Чума, как её окрестили в народе, выкашивала целые семьи, никого не щадя, вперёд прочих забирая тех, кто слаб здоровьем. Плачем и скорбью наполнились земли ледяного предела, и снег стал чёрным от боли.       А болезнь продолжала зверствовать, убивая теперь всех без разбора: молодых и старых, богатых и бедных, сильных и слабых. В больших городах Белая Чума убивала порой несколько семей к ряду, словно разбушевавшийся пожар переходя от одного дома к другому. В таких местах не выносили трупы из остывших хижин, просто предавали огню все заражённые дома вместе с умершими в них людьми. Ни одной посмертной почести, даже ни одного нацарапанного имени. Всё, что оставалось после них – тлеющие пожарища, обугленные кости в седом пепле, да едкий запах гари.       Именно болезнь породила страх и панику, что от края до края охватила всё северное государство. И застонала земля как раненное животное, бьющееся в предсмертной агонии. Болезненно глухо дышал Северный Криор, исходя воем и хрипом, сплёвывая на горделиво-белые снега свою отравленную кровь. И тихим гулом поднялся над ледяным приделом ропот испуганных людей. Они винили в появлении Белой Чумы всех и каждого, на кого падал взор: то короля за то, что его лекари не могут найти спасения, то церковь за то, что духовные отцы плохо молятся, если всевышний решил наслать этот мор, то друг друга.       Когда от Белой Чумы умер самопровозглашённый король Скара, люди совсем посходили с ума: ночами они жгли на улицах костры надеясь, что это отпугнёт болезнь от их жилищ, кровью домашнего скота окропляли алтари в храмах Светлому Богу, и всё отчаяннее проклинали нового владыку и церковных отцов за бездействие. Всё сильнее разгоралось безумие, и всё губительней становился огонь в отчаявшихся сердцах.       И тогда, словно бы совершенно случайно, люди вспомнили легенду о звероглазой владычице севера, дочери Нортона Справедливого и законной наследнице ледяного престола. Её полагали мёртвой вот уже многие годы. Все знали, что семь лет назад в страшном пожаре, унесшем жизни всех представителей королевской семьи, она не могла спастись… но верить в то, что этот огонь унёс последнего потомка королевской династии, было ещё горше. Вот и придумали северяне красивую сказку о желтоглазой владычице, укротившей огонь и подчинившей своей воле холод. Рассказывали, будто сам Светлый Бог возвысил её, чтобы поделиться с ней своею мудростью, и вернётся она озарённою, чтобы каждому воздать по заслугам и вернуть себе трон, по праву ей принадлежащий. Не будет знать пощады звероглазая королева к тем, кто долгие семь лет правил неверной рукой её краем и сделали её дом своим домом.       И сразу, словно бы в подтверждение, по ледяному краю поползли слухи, что желтоглазую деву видели то в Охарèе, то в Вирии, то в самой Ригерии. Было ли это правдой или вымыслом никто не знал, но духовные отцы отдали распоряжение особому отряду Ищущих найти и в цепях привести самозванку в город. Сторожевые псы Церкви быстро взяли нужный след и скоро вошли в Вирию, намереваясь во что бы то ни стало выполнить данный им приказ.       Сколько себя помнит, Исгерд никогда не оставалась одна. С самого её рождения, с того самого мига, как раскрыла она свои жёлтые глаза, не мать и отца увидела она перед собой, но Тень, что стояла рядом и тихо напевала ей свою колыбельную. Этот голос невидимой заступницы – тихий, настойчивый, невыразимо-мудрый, стал молодой принцессе роднее голоса матери, только песне своей Тени она могла беззаветно доверять, только её слушала.       С тех пор они были неразлучны: Исгерд, дочь Нортона Справедливого, и Тень, которая никогда не называла своего имени. Говорила только, что пришла, чтобы помогать и защищать. И защищала. И помогала. Своим мудрым советом и тихой песней вела молодую принцессу по нехоженым дорогам, скрывала от соколиных глаз преследователей, убаюкивала, когда Исгерд не могла заснуть, мучаемая ночными кошмарами. Она и по сей день оставалась рядом и всё также шептала свои мудрые заклинания на ухо, всё это безумно-долгое время спасая желтоглазую деву от опасностей.       В камине медленно умирал огонь, и в углах ожили и зашевелились тени – вечные спутники ночи. Исгерд сидела на медвежьей шкуре и зачарованно вглядывалась в язычки пламени, что слабеющими бликами играли на тёмных стенах. Восемь лун назад она переступила порог этого дома по велению своей невидимой спутницы. Всего восемь лун назад, но казалось, что прошла целая вечность. Здесь всегда было так покойно и хорошо, чувство причастности к чему-то тёплому и светлому разливалось в груди каждый раз, когда она смотрела на хозяйку дома – ласковую и добрую Неттл; на её мужа – смурного и сильного Беорна; даже на непоседливых детей – Бьёрда и Литу. Исгерд всем своим пламенным сердцем полюбила эту семью, этих людей, даже этот ветхий дом, что всегда пах хлебом и яблоками. Даже сейчас, в самый разгар этой страшной и необычайно холодной зимы, здесь пахло хлебом и яблоками.       Она не долго сможет оставаться здесь. Как и прежде, разрывая собственное сердце и за маской величественной царственности пряча горькие слёзы она уйдёт, потому что Тень снова прочит ей путь, вынуждает бежать, торопит, но…       … но сегодня Исгерд не хочет слушать доводов, не хочет нарушать глубокое чувство покоя. Ей не нужны горькие подтверждения того, что она и так знает. Она знает, что эти приветливые люди – не её семья, и никогда не стать ей одной из них; она помнит, что страшный пожар много зим назад забрал её родителей, и не замены своим любимым она ищет в Неттл и Беорне… просто… просто что?.. Она и сама не знает, но хочет думать, что всё это ради того, чтобы хоть на одно короткое мгновение вернуть детские воспоминания, чувство защищённости, тепло домашнего очага. Звероглазая дева тяжело вздыхает, обращая свой взор за окно, и на мимолётный миг кажется, что безликой спутницы и не существует вовсе.       А за окном догорал закат: в пронзительно холодном звенящем воздухе застыло время и даже ветер не гнал рассыпчатый снег по белоснежному полотну. Царственно-спокойной казалась природа: словно затишье перед грядущей бурей. Последние лучики прятались за застывшим лесом, и из узкой рваной раны на самой границе горизонта разливалась кровь. Исгерд с тоской смотрит на алые разводы и снова вздыхает: этот призрачный тягучий закат совсем не нравился ей. Было в нём что-то особенно зловещее, что-то совсем нехорошее. Предзнаменованием скорой беды, неизбежного рока стал для неё этот закат.       И где-то там, по тонкой кромке белого покрывала за ней шли сторожевые псы церкви, в каждой деревне, в каждом доме расспрашивая о «ведьме с глазами дикого зверя». Сколько лиг отделяли их? Как долго ещё сможет она скрываться от их зорких глаз? Сколько дней ей ходить по этой земле свободной? Она не знала и этого, но чувство тревоги в последние дни стало слишком тяжёлым, почти осязаемым; и, словно бы тоже почувствовав это, поёжилась Неттл, как если бы кто-то открыл дверь, впуская в дом звенящий морозный воздух. Странная гостья с глазами цвета горького мёда, только подняла голову, оторвавшись от созерцания умирающего дня, и бросила в камин пару поленьев. Тихим гулом наполнилась маленькая комната, веселее заплясали язычки пламени на сухих деревяшках, а Исгерд только сильнее склонила голову снова погрузившись в свои размышления.        «Внемли мне, седого севера дочь, Я пришла тебе советом помочь. В этот город скоро ступят они. Уходи, спасайся, дева, беги, Если хочешь свою жизнь сохранить, Этот дом тебе придётся забыть, Преступить обледенелый порог, И бежать, не разбирая дорог. Внемли, дева, тихой песне моей, Не позволь надеть на руки цепей», – поёт Тень, словно бы почувствовав настроение своей хозяйки. Но Исгерд отмахивается от этого назойливого шёпота, продолжая хранить молчание.        «Они будут здесь на ранней заре, Остановятся на этом дворе. Сколько крови за тебя здесь прольют? Скольких, вставших на защиту, убьют? Не твори же ты безумного зла, Уходи отсюда, дева, сама», – зло щурясь распевает Тень, предпринимая ещё одну попытку достучаться до гордой упрямицы.        «Подожди, – грустно отвечает, наконец, Исгерд. – Дай хоть попрощаться».       Ей совсем не хочется нарушать тихое спокойствие, воцарившееся в комнате, не хочется произносить въевшиеся в разум слова и снова безмолвно рыдать, уходя скитаться по бесконечно-холодным дорогам Северного Криора. Как славно было бы остаться здесь навсегда, под защитой этой семьи: делить с ними такие же вечера, вместе с ними радоваться новому дню… Но время не терпит, и Тень права: оставшись здесь она подвергает опасности так полюбившихся ей людей, и, наконец набравшись смелости, она роняет:       – Утром солдаты придут сюда за мной. Те самые, что в Стокхельме три дня назад искали меня. На заре они придут в Вирию.       Неттл подняла усталый взгляд на свою странную гостью, и не узнала её. Словно бы за один короткий вечер вся она изменилась: стала меньше, ничтожнее. Спокойной и царственно-величественной перешагнула она порог ветхого дома, плавностью и сдержанной грацией были наполнены её движения. Но теперь в Исгерд, сидящей у камина на медвежьей шкуре, не осталось ни горделивой стати, ни величественной степенности, только искажённый и подавленный дух, только болезненная нелепость в каждом движении. Или, может, просто показалось, и это всего лишь тени так странно легли на её фигуру? Хозяйка не может знать наверняка, но эти перемены совсем не нравятся ей. Она с трудом отводит взгляд и отвечает, продолжая зашивать плащ их тихой гостьи:       – Не бойся, милая, в этом доме тебе опасаться нечего. Оставайся…       – Нельзя больше, – качает головой звероглазая дева, поворачиваясь к своей собеседнице и заглядывая в самую душу. – Они ведь и вас не пожалеют.       – Они не говорили, зачем искали тебя. Может быть им стало известно, что ты знаешь, как лечить болезнь, и…       – … ты тоже знаешь, как лечить болезнь, – возражает Исгерд непреклонно. – И многие знают. Все, кому я помогла, знают. И если им так нужно исцеление, почему не ведут во дворец других? Почему продолжают искать меня?       – Потому что чудо случится только если их «желтоглазая королева» спасёт умирающих? – предполагает женщина.       – Потому что чудо случится, если со смертью их «желтоглазой королевы» холод уйдёт и болезнь отступит, – тихо отвечает Исгерд. – Надо уходить… давно надо было, да только я медлила, не хотела прощаться.       – Я понимаю, – кивает Неттл. – Если ты всё решила, я препятствовать не стану. Ты только помни, что в этом доме для тебя всегда будут открыты двери. Вот твой плащ. Я зашила его и подбила мехом.       Исгерд улыбнулась, благодарно принимая подарок. Нет, должно быть хозяйке действительно причудились изменения, их тихая гостья всё также лучисто улыбалась ей, а глаза, цвета горького мёда, всё также светились любовью, которой в них всех осталось так мало. И сегодня она уйдёт. Покинет их дом, чтобы скитаться по нехоженым тропам, и скоро будет стоять на пороге чужого дома, где уже другим людям будет нести покой и спасение на кончиках тоненьких пальцев. Но так, наверное, справедливо, ведь другие тоже заслуживают права греться возле её огня. Они, казалось, целую вечность стояли друг напротив друга, и время остановилось, а Неттл всё никак не могла вымолвить роковое «прощай».       Неттл вспомнила, как Исгерд пришла в их дом восемь дней назад: уверенно, словно заранее зная, что её здесь ждут. В тот вечер Бьёрд, старший сын Неттл, стал кашлять кровью, и мать молила Светлого Бога о спасении, отказываясь верить своей оглохшей и ослепшей душой в скорую смерть своего любимого чада. Наверное, в такое вообще невозможно поверить. Сколько раз сама женщина видела, как другие, такие же, как она, потеряв любимых, сходили с ума! Они выходили в лютый мороз на улицы и выкрикивали болезненно родные и дорогие имена. Не замечая ни ветра, ни холода, они брели, мешая с кровью рассыпчатый снег, пока не уходили последние силы из ослабевших от горя и боли тел. Неттл так боялась этого. Она знала, что смерть сына неизбежна – Белая Чума ещё никого не пощадила, но отказывалась верить, побелевшими, потрескавшимися губами шепча одно только заклинание: «Спаси!» И спасение пришло в облике хрупкой черноволосой девы с глазами цвета горького мёда.       Когда вьюга пела свой страшный реквием по их ещё живому сыну, в дом постучали. Неттл никого не ждала и никого не хотела видеть. Она даже не сразу поднялась на ноги, просто не находя в себе сил смотреть в чьи-то сочувствующие глаза, но стук повторился. Тяжело приводя в движение своё оцепенелое тело, женщина открыла дверь. Нет, это были не соседи. Юная дева с глазами цвета горького мёда, та самая, о которой ныне твердил весь Северный Криор. Королева ледяного придела из любимой северянами сказки, стояла напротив и, лукаво глядя на хозяйку, улыбалась: лучисто и добро, словно бы обещая, что всё будет хорошо. Не было в ней ни сочувствия, ни жалости – только спокойствие и мягкая, ласковая нежность.       – Здравствуй, хозяйка, – приветствует дева, чуть склонившись в почтительном жесте.       – Здравствуй, путница, – отвечает Неттл, зачарованно всматриваясь в невозможные глаза своей странной гостьи.       – Пусти на ночлег, – не просит, почти приказывает. – Вечер скоро, а ночи сейчас холодные.       Неттл не может не смотреть на неё, не может не подчиниться, боится ослушаться, но… но в доме умирает сын, там пахнет болезнью и болью. Не место молодой гостье здесь, не надо сейчас тревожить страшного горя и рвать материнского сердца.       – В этом доме только болезнь и смерть, милая, – глухо отвечает женщина. – Мой сын умирает. Постучись в другой дом.       Но звероглазая волшебница, слегка наклонив голову, глянула на осунувшуюся от отчаяния женщину и тихо сказала:       – Я к тебе пришла, Неттл, и в другой дом не пойду. Тень привела меня сюда, чтобы я могла помочь твоему сыну.       Неттл отступила, пропуская странную деву в дом. Может оттого, что её очаровали мудрые глаза, а может, просто потому, что вся её маленькая фигурка дышала силой и величием, и невозможно было ослушаться.       Нетлл вспомнила и тот странный разговор, что случился между ними, когда Бьёрд пошёл на поправку. Они вдвоём сидели у кровати мальчика, и Исгерд, тихо гладя его по голове, вдруг заговорила:       – Люди растеряли слишком много из того, что им было даровано при сотворении мира. Они сами навлекли на себя гнев Демиургов. Мы давно перестали слышать голос Древних, и они отвернулись от нас. Никто больше не теряет голову весной, когда извечно творилась любовь. Ныне вместо любви лазоревым днём творятся убийства, и гаснет небесное светило, стынет земля, оставленная Древними Богами. Вот почему холодными сделались зимы.       Огонь тихо хрустнул, перегрызая очередную головёшку. Искорки чарующим фонтаном взвились в камине и улеглись, растворяясь в рыжеватом пламени. Загадочные тени отплясывали свой первобытный танец на стенах, подчиняясь ритму, известному только им одним. Они легко и игриво делали изящные па и сливались друг с другом в объятиях, словно восторженные влюблённые. Неттл зачарованно смотрела на это и смутное понимание пришло к ней: чёрные скрюченные деревья, едва удерживая оледеневшими несгибаемыми ветками чудовищный вес снега, крохотные птички, ютящиеся у печной трубы, даже далёкие тучи – все обнимали друг друга. Они тянулись друг к другу, повинуясь воле Древних, и было в этом что-то особенно правильное и божественно чистое. Но…       …гулко хлопнула дверь, впуская в дом холод, снег и тяжёлый, отдающий горечью запах беды. На пороге стоял Беорн. Исгерд не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть бледное лицо мужчины, разглядеть страх в его голубых глазах – она и так знала вести, которые он принёс, она слышала рваное биение его сердца, тяжёлое дыхание и ужас.       – Они уже здесь, они спрашивают о ведьме с глазами зверя… – тихо произнёс Беорн, как приговор.       Исгерд спокойно встала на ноги и накинула на плечи только что подаренный хозяйкой плащ.       – Вот и пришло время сказать нам друг другу «прощай», – без тени страха говорит она, гордо выпрямив спину. – Мне было хорошо в этом доме, и я буду молиться, чтобы Боги никогда не отводили взора от этого места. Прощай, Беорн, добрый хозяин и верный друг. Прощай и ты, милая добрая Неттл. Пусть Древние всегда освещают ваш прямой путь. Будьте счастливы.       С этими словами она вышла в непогоду. Не было необходимости в тяжелых разговорах и долгих прощаниях. Они уже давно всё сказали друг другу.       Последние лучи солнца скрылись за завесой чёрного леса, и тьма вязким покрывалом упала на мир. В небе не было луны, и даже звёзды не освещали Исгерд путь. Но в этом не было нужды: мудрые глаза – по-звериному ясные – видели даже сквозь непроглядную мглу. Её шаг был уверенным и лёгким, пока она не вышла за границу Вирии, оставив позади главные городские ворота, и не свернула с накатанной дороги, намереваясь уйти в леса, в сторону Андаранских гор.       «Они прямо за твоею спиной, Словно гончие бегут за тобой, Не сбежать тебе, не скрыться в лесу… Я могу облегчить участь твою. Ты доверься, дева, силе моей, Не страшись, давай, решайся скорей! Схороню от зорких глаз, от клыков, От темницы, от тяжёлых оков, От погони, и от смерти в бреду. Внемли, дева! Слушай песню мою!» – шептала Тень за правым плечом.       Но Исгерд не слушала. Утопая в глубоком снегу и уже не чувствуя холода, она бежала, но всё равно видела погоню за спиной, слышала звонкий лай снежных псов, и ничто не могло спасти её от их чуткого носа и острых клыков. Она чувствовала, как воздух с каждым вздохом становится всё горячее и раскалённым свинцом проникает в грудь, выжигая своим жаром лёгкие. Предательски подкашивались ноги, сила стремительно утекала из тела с каждым бессмысленно отчаянным шагом. В морозном воздухе пронзительно звонко потрескивали от холода вековые деревья, сгибаемые хлёсткими порывами вдруг поднявшегося ветра. Далёкое небо молчало, взирая на неё абсолютной немой пустотой, а она бежала, отказываясь останавливаться.       А Тень-защитница неотступно шла следом, и продолжала петь свои заклинания…       Она упала в искристый холодный снег, голыми руками царапаясь об острые хрусталики. Уже не было сил бежать, и жить уже не хотелось, но лесные духи – невидимые владыки мёртвого леса – упрямо заставляли подниматься с колен, и, сама не зная почему, не понимая, на что надеется, Исгерд бежала дальше, спотыкаясь и снова падая. Чёрные корявые руки деревьев старались укрыть её от преследователей меж вековых корней, строптивый ветер изо всех своих сил заметал её след, стараясь сбить с направления ветроногих псов. Но белый снег, укутавший спящую землю, предательски ясно отмечал её бег на своём белом полотне и, в очередной раз упав, она уже не успела подняться.       Мощные челюсти – то ли волчьи, то ли собачьи – сомкнулись на икрах, разрывая плоть, перегрызая сухожилия и дробя по-птичьи тонкие кости. Больше не было надежды, была только боль, кровавыми пятнами застилавшая глаза, и Тень, неотступным стражем стоящая за спиной.        «Не упрямься, вверь мне душу свою, Обещаю, я тебе помогу. Своей воле подчиню боль и страх, Всех зверей и даже птиц в облаках. Внемли, дева, слушай… слушай меня! Не противься, и ответь же мне «да»!»       Исгерд боится, когда слышит в знакомом голосе горечь и злобу, жажду крови и мести, столь чуждую ей самой, но боль кровавым туманом застилает глаза, почти смертельный холод сковывает тело и, желая спастись, прекратить эти мучения, она наконец шепчет: «хорошо».       Чужая воля, и без того многие годы довлевшая над ней, ведущая её сквозь все эти испытания, спасавшая её от невзгод и горестей, от чужой злобы и зависти, впилась с остервенелостью дикой кошки в оглохшую от боли душу, разрывая острыми когтями самое нутро, продолжая напевать: «Внемли мне и повторяй всё точь-в-точь… Ты пропала, злого севера дочь. Колыбельную во сне я пою, Убаюкиваю душу твою. Кровь застыла. Закрывай же глаза. Сдайся, дева! Ты отныне моя! Слушай, слушай, дева, песню мою. Оглянись, ведь ты одна на краю! Словно тень я за твоею спиной. Я – Судьба твоя. Советчик я твой. Внемли мне… и повторяй всё точь-в-точь… Ты погибла… королевская дочь…».       Только тогда Исгерд поняла, что натворила: не её глаза уже смотрели на хмурое северное небо, не её тело испытывало боль, не её голос звучал в словах, срывающихся с тонких потрескавшихся от холода губ. И, прежде чем совсем лишиться собственной воли на милость Тени, она из последних сил воздела замёрзшие руки к безразлично-холодному небу и прошептала:       – Спаси меня! Одари благодатью своею и своей защитой! Не оставляй тринадцати северным ветрам свою дочь!       И от этого шёпота содрогнулось небо, вторя слепой безумной молитве, закричал во все лёгкие ветер, а в самом сердце Андаранского перевала разверзлась земля. Тяжело рвались ледяные цепи мерзлоты, навеки, казалось, сковавшие снежную пустыню. Кричали и стонали в бессилии горы, подчиняясь воле призвавшей, выпуская из своих недр того, о ком она молила. Разрывая сильными руками мёрзлую землю, скинув могильный тяжёлый камень, он открыл глаза, в которых отражалось стальное холодное небо, и сделал первый глубокий вдох.       Когда-то его называли Хёль Северное Небо – первый король Северного Криора. Повинуясь зову, он скинул с себя бремя смерти, разорвавшееся под чудовищной силой молитвы, и встал на ноги, вскинув голову к небесам. Он слышал её, чувствовал её боль на расстоянии многих ледяных фьорд и внял её молитве.       Почти сотня лет прошла с тех пор, как он ходил по этому краю живым, но суровые земли вновь склонят пред ним свою гордую голову, расплачиваясь за содеянное. Когда-то он основал Северный Криор, возвысил и укрепил своё государство, а теперь вернулся, чтобы освободить последнюю наследницу своего рода, мешая с кровью пролитое вино, клинками чёрной стали уничтожая то, что сам создал.       Хёль с трудом вспоминал, каково это… быть живым… С трудом научился дышать после столетнего сна, с трудом привёл в движение застывшее тело. Великий король ожил и, поднятый из могилы силой Слова, пошёл по глубокому снегу в долину у подножия Андаранских гор. Он не чувствовал холода, не знал усталости. Всё, что ему было ведомо – это её боль, её мысли, её Слово.       Она лежала, раскинувшись на снегу в ледяном безмолвии, где-то на самой границе отчаяния и безумия, уже не зная, кто она и почему здесь. Даже имени своего она больше не помнила. Слышала только запах погони и грядущей беды, что слишком осязаемыми казались в звенящем морозном воздухе; и душа, оглохшая от боли, сдалась, осталась висеть обрывками оголённых нервов, оставляя после себя только резкий запах крови и лечебных трав. Медленно принимало отчётливые формы белое безмолвие вокруг, и также медленно возвращались к ней чувства: сначала холод, что белыми хрусталиками снега забрался под шерстяной плащ, и горькая боль от осознания того, что жизнь её закончится так глупо.       Ей больше не подняться, не встать на ноги, потому что ноги раздроблены, разорваны мощными челюстями снежного нарга; не уйти ей в Андаранские горы, не ходить больше по этой земле свободной. Она силится вспомнить, почему, но не находит ответа; только вязкая мгла, что заволокла сознание, только тихий шёпот где-то на самой границе сознания: навязчивый, глухой голос, который она не хочет слушать, потому что он принадлежит не ей.       Она слушает, и слышит лёгкий шаг своего преследователя – порывистый, летящий, словно шаг восторженного возлюбленного; слышит она и звонкий лай других белоснежных псов, приближающихся к ней; слышит реквием ветра, заунывно звучащий в ночном небе; слышит тихую молитву той, другой, которая спит в глубине её сознания.       Преследователь подходит, объятый рыжим азартом погони, белым торжеством и приторно-сладким состраданием – он не хочет видеть своего врага таким слабым, совершенно побеждённым. В застывшем воздухе слишком резко звучит его голос: «Исс, назад!», и ведьма вздрагивает, когда какофония звуков наполняет уши, выдёргивая её из полузабытья, возвращая на землю, где она всё ещё чувствует боль и слышит страшные звуки вокруг: утробное рычание проклятой твари, грызущей её ноги, этот пронзительный голос, а ещё ветер, воющий свою страшную песню, и отчаянный крик, разрывающий глотку. Её собственный крик.       Но мощная хватка собачьей челюсти ослабевает, повинуясь приказу, и ведьма, наконец, поднимает взгляд на человека, опустившегося рядом с ней на колени. Голодным огнём злобы и ярости горят её жёлтые глаза, проклиная за боль, проклиная за холод, проклиная за то, что смотрел на неё как на побеждённую. Нет, она ещё не сдалась, её ещё не победили и, если хватит ей сил дожить до нового морозного рассвета, огнём и пеплом ответит она им, дотла выжжет слабые души не зная милости, забыв о сострадании.       С трудом размыкая потрескавшиеся губы, она тихо шепчет:       – Он поймал меня, и он торжествует. Натравил на меня своего зверя и радуется своей победе. Нет… не такой. Совершенно не такой. Белой масти, страстной души и доброго сердца.       Молчание воцаряется, кажется, на целую вечность, а он стоит рядом с ней, опустившись на одно колено, вглядываясь в её невозможные, до безумия невозможный глаза цвета горького мёда и не может отвести взгляд, не хочет прерывать, а потому слушает, в немом почтении опустив голову. Ведьма же продолжает молчать, словно бы мучительно-долго вспоминает какое-то заклинание и, вспомнив, начинает напевать – тоскливо и жалобно, взывая к нему, моля его сжалиться:       – Внемли мне, и повторяй всё точь-в-точь. Не виновна в Море севера дочь. Ты обманут, ты от страха дрожишь, Потому за мной по следу бежишь. Веришь: страх и Мор исчезнут тогда, Когда буду на заре казнена. Это ложь. Не мною призван был Мор, не исчезнет хлад, когда приговор Тот свершится. Потому отпусти, Грех на сердце на своё не бери. Дай уйти за Андаранский хребет, Дай мне шанс увидеть новый рассвет…       Она продолжала петь, а он слушал в глухом безмолвии морозного леса, не смея прерывать жалобную песнь желтоглазой королевы.       Он не отпустил. Не смог, потому что его братья по ордену быстро нашли их и быстро связали ей руки. Они ликовали, радуясь своему трофею, и с гордостью везли сломленную ведьму в королевский дворец. Она пыталась быть сильной, пыталась королевским молчанием отвечать на каждое действие охмелевших от охотничьего азарта солдат, но это получалось плохо… потому что она не привыкла к боли, не привыкла к лишениям… И чем дольше они издевались, тем быстрее она ломалась, уже не находя в себе сил ни на гордость, ни на грозные речи.       Через три луны она проснулась в тюрьме, смраде и злом северном холоде. В этих краях почти не бывало солнца, небо затянула непроницаемая мгла, и ветер швырял горсти снега в лицо прямо сквозь железные прутья решётки. В тюрьмах Северного Криора трудно оставаться сильной – здесь умели сбить спесь, подчинить, сломить даже самую несгибаемую волю.       Они задавали одни и те же вопросы… день изо дня, из раза в раз, но она не могла предложить ответов, а потому молчала, словно вместе с кровью в этой камере замёрзла речь и очерствело пылкое сердце.       Это было самое страшное утро. Пусть она не помнила ни одного другого, но точно знала – ничего страшнее в её жизни не было. Всем своим существом дрожа от страха и бессилия, подтягивала она израненные ноги к груди, надеясь хотя бы так сохранить ничтожные крохи тепла. Ей оставили шерстяной плащ, зашитый чьей-то заботливой рукой – единственную связь с её забытой жизнью. Теплая ткань пахла травами, болезнями, смертью и сладкими пряностями. Только этого было слишком мало, чтобы согреть израненное тело. Она почти не чувствовала ног – раны от собачьих зубов начали гноиться, а переломанные кости отдавали болью во всём теле.       В воспалённом мозгу всполохами ярко-рыжих огней мелькали какие-то лица, образы, разговоры, но она не успевала их ухватить. И от этого становилось ещё холоднее. Одиноко, горько и мучительно больно. Безродная. Забытая. Обречённая на смерть. Она знала – ей не выйти отсюда живой. Из этих тюрем никто никогда не выходил на свободу. Где-то вдалеке завыла собака, и, лишь на миг поддавшись отчаянию, она тихо заскулила в ответ: так плачет волчица, лишившаяся волчат, так плакала она, лишившись своей свободы.       Шаги – тяжёлые и усталые. Это за ней, несомненно, за ней. Они пришли. Не для того чтобы отвести на казнь, нет – это было бы слишком великодушно. Они пришли, чтобы мучить, ломать, уничтожать строптивый нрав. Не нужно было много усилий. По-птичьи хрупкое тело быстро ломалось, так же быстро расцветала кровавыми маками нежная кожа. Её кровь, которая пахла мёдом и травами, разжигала в истлевших душах демоническую одержимость. Обезумевшие чудовища, они сходили с ума от запаха её крови, стервенели от каждого всхлипа, вырывавшегося из разодранной груди.       Она старалась сносить муки молча, но смертное тело и тут предвало её. Оно испытывало боль, и боль эта рвалась наружу безудержным криком. В последний момент, успев сдержать его, она прокусывала губы, и крик превращался в тихий, почти неслышный плач.       Но и этого было достаточно. Когда она почти переставала испытывать муки, когда переставала отвечать на эти истязания даже малейшим движением, они, теряя всякий интерес, тащили её обратно в клетку и бросали на каменный пол, ожидая момента, когда она придёт в сознание, когда тело снова очнётся и поверит, что ещё живо. Тогда они смогут продолжить.       А зараза всё набирала силу, распространяясь по ослабленному пытками телу. Где-то на грани сознания она понимала, что раны эти ещё можно вылечить, но кто станет слушать ведьму, молящую о помощи? Чем быстрее она сгниёт – тем быстрее закончится Белая Чума. Так они говорили.       Только оставшись одна в своей каменной клетке, она позволяла себе плакать – тихо, едва уловимо, вторя унылому реквиему вьюги и печальной песни волков. Колючий северный ветер, едва всхлипывая вместе с ней, сочувствуя ей всей своей крылатой душой, непривычно ласково гладил её ноги, стараясь унести с собой боль, успокоить воспалённые язвы, но даже он был бессилен помочь. И с остервенелым бешенством он нёс свои проклятия небу, обвиняя его в том, что оно не помогло, не низвергло огненный дождь или ледяные стрелы, чтобы спасти её.       Она чувствовала усталость и жестокость в бесконечно огрубевших, обезумевших сердцах – ничего человеческого, ничего тёплого. Меньше прочих они заслуживали жизни, но, по нелепой случайности, по какой-то чудовищной ошибке, продолжали жить. Ночами она часто просыпалась от ярких вспышек чужой ненависти, гнева, похоти. Нет, это даже страстью назвать нельзя. Здесь любовь мешали с вином, приглушённым светом и резким запахом чужого пота, вбивая её в грязь, затаптывая тяжёлыми поношенными сапогами. Кто-то постоянно ссорился, кричал, ненавидел, и ей уже казалось, что всё её существо пропиталась этой скверной так, что никогда не отмыться от неё, не выбросить из измученного разума.       Тоскливо скрипнула дверь. Всё здесь было наполнено тихим плачем и тяжким бременем безнадёжности. Безумный вой ветра, лязг железных решёток, запахи испражнений, гнили и крови. Одно только это угнетало сильнее всякой пытки, и хотелось выть, рвать на себе волосы, кричать во всё горло. Но новый крик, уже готовый вырваться из глотки, вдруг застыл, удерживаемый чудовищной силой воли и память, смутными образами стала возвращаться к ней. Раньше она была сильной масти, чёрной породы; и из глубины сознания вышли наружу гордость и мужество, Сила, недоступная никому из живущих.       Всё сильнее, всё ярче разгоралось в душе неумолимое пламя, которого так боялись ожившие мертвецы Северного Криора. Почти демоническим светом горели глаза безумной колдуньи, и на смену боли пришла ярость. Ярость подпитывала её, ярость давала силы жить, яростью она дышала теперь. Суровый жёсткий ветер быстро высушил слёзы. И больше не хотелось плакать… и просить о пощаде тоже не хотелось.       Теперь она вспомнила, кто она, и смеялась над глупыми смертными, она взывала к ветру. Именно ветер привёл в проклятый город озлобленных волков, принеся в леса запах её боли. Озверевшие до отчаяния, разгневанные, они нападали на жителей, всё ещё опасаясь проходить дальше, в самое сердце Ригерии. Они мстили городу за её муки. Впервые Северный Криор столкнулся с такой звериной яростью. Животные не съедали разодранных ими жертв, они оставляли их – изуродованных волчьими мощными клыками – как знак их гнева, как предупреждение, как угрозу. Началась всеобщая травля, и за каждое животное щедро платили из королевской казны. Зверей убивали десятками, но упрямые создания продолжали наводить ужас на город, с особой жестокостью прогрызая себе путь к неприступной темнице.       А ночами, когда мёртвый свет новорождённой луны едва освещал усталую землю, они выли, словно извиняясь за то, что не могут помочь ей, скуля, подобно побитым собакам, до хрипа, срываясь на жалостливый крик – почти человеческий, намного более человечный, чем у бездушных жителей столицы. И тогда, глядя в бесконечно стальное тяжёлое небо, она прошептала: «Славь имя моё, ибо не пройдёт и года, когда земля эта склониться пред своей новой королевой имя которой…       …Мидора».