Последняя Ведьма Севера

      Ровер устало опустил голову и небрежно провёл рукой по спутанным волосам. Солнце, последним лучом полосонув по белым окнам своё зловещее «прощай», скрылось за исполинской стеной чёрного леса, и хрустально-холодная ночь опустилась на город. Звенящее молчание, воцарившееся на улице после недавней пурги, разорвал протяжный вой, и, вторя далёкой протяжной песне, звонко залаяли снежные нарги, то ли приглашая лесных гостей пировать на опустевшие улицы, то ли отгоняя свирепых хищников от городских стен. Ровен, брат-близнец молодого Ищущего, только зябко поёжился, с грустью отмечая, что с каждым новым морозным днём сильнее и страшнее становилась похоронная волчья песнь, и всё тише звучал в воздухе яростный ответ ветроногих псов.       Словно бы почувствовав витавшую в воздухе тревогу и услышав звериное пенье за окном, Исс, до этого момента мирно дремавшая у камина, встрепенулась и жалобно заскулила, вплетая свой голос в общую песнь. Ровен только чуть улыбнулся, поглаживая наргу по белоснежной шёрстке, и она, радостно виляя хвостом, с благодарностью принимала ласку, жмурясь от удовольствия.       – О чём ты-то им поёшь, красавица моя? Чтобы держались подальше? Они тебя не послушают, сама ведь знаешь… этой зимой они здесь охотники.       – Волки сюда не без причины пришли, – глубоко вздохнув бросает вдруг Ровер, молчавший до этого, казалось, целую вечность. Он наконец перестал созерцать сгущающийся мрак за окном и повернулся к брату, безучастно наблюдая за разворачивающимся перед ним действом. Ровен, лишь на мгновение перестав гладить разомлевшую Исс, поднял взгляд и с замиранием сердца спросил:       – Она зовёт их?       Он боялся услышать ответ, не был уверен, что сможет смирится с ним, ведь если желтоглазая ведьма обладала силой, способной призвать дикого зверя на улицы столицы и заставить его убивать ради неё, страшно было представить, на что ещё она была способна. И тогда в вязкой темноте почти приговором прозвучал уверенный голос:       – Не знаю насчёт «зовёт», но она является причиной их гнева.       Ровно три луны назад он вернулся с охоты на ту самую ведьму, и их с братом жизнь навсегда изменилась с тех пор. В миг, когда он взглянул в её жёлтые глаза, когда услышал странную молитву, слетевшую с потрескавшихся губ, уже не мог не думать о ней. Она навязчивой мыслью въелась в сердце, своей тихой песней наполнила слух и ядовитым мёдом звериного взгляда затуманила разум. Нет, не от белого снега и яростного ветра рябило теперь в глазах и по щекам то и дело текли непрошеные слёзы, а от жаркого пламени, горевшего, казалось, в самой глубине чёрного зрачка, прожигая насквозь саму его суть. Он видел её везде: в каждом прохожем, в каждой тени, в каждом неясном очертании вокруг… и колыбельная… эта проклятая волшебная колыбельная… эти слова, вплетённые в древнюю первородную песню, звучали в его голове упрёком за то, что не помог, не смог уберечь… не спас.       Ему нечего возразить, он действительно виноват. Ровер хорошо помнит, как его братья по ордену издевались над ней, как кровавыми ранами расцветала нежная кожа, как уродливые клейма появлялись на хрупком теле. Он знает, что опьянённые кровью и властью они насиловали её… знает, потому что был там, но не остановил творившегося безумия, не сделал для неё даже этой малости. Он испугался, когда, встав между Ищущими и желтоглазой ведьмой, они пригрозили ему расправой… И он ушёл, оставив её там одну, убеждая себя… притворяясь себе, что не слышит криков обезумевшей от боли и унижения женщины.       Он заслужил её месть, и теперь она не знала жалости. Она мерещилась ему всюду, подпитывая чувство вины, и Роверу казалось, что его собственные глаза стали жёлтыми, как у неё. Поэтому невидимым огнём горел вокруг мир и в багровом мареве страшного света знакомые люди искажались до неузнаваемости… как будто вместо лиц он стал видеть души. И только Ровен – родная кровь, половинка его души, отражение его самого – оставался прежним; и он волновался, слишком сильно волновался за младшего брата, так и не пришедшего в себя после той охоты.       Ровер хорошо понимал, что надо рассказать о том, что он видел, что узнал, поделиться сомнениями, но всё не находил подходящих слов, а Ровен всё не решался спрашивать. Рассудительный и строгий, он всегда был для молодого Ищущего той самой незыблемой истиной, единственной постоянной величиной в вечно меняющемся мире, и сейчас лучник безмолвно молил брата сказать хоть слово, разорвать гнетущую тишину, начать необходимый им обоим разговор. И Ровен, наконец, просит:       – Поговори со мной.       И рыжее безумие на мгновение отступает, когда родной голос вырывает его из болезненно-глубокой задумчивости, даруя кратковременное спасение.       – О чём ты хочешь поговорить? – звучит долгожданный ответ.       – Что случилось там, на охоте?..       Медленно занималось утро, и снег заискрился золотыми бликами разгорающегося рассвета. Ещё одна страшная ночь миновала, и тишину в лагере Ищущих нарушал только забористый храп, а не кашель – вестник Белой Чумы. Ровер попытался спрятаться от заползающего под тёплые шкуры холода и снова вернуться в объятия сна, но быстро отбросил эту идею; он понимал, что если костёр, хранящий скудные остатки тепла, погаснет окончательно, то никакие шкуры его уже не спасут. Тяжело вздохнув, он, наконец, поднялся и быстро облачился в лёгкий доспех.       Было ещё довольно рано, они двинуться в путь только через добрую пару часов. Впрочем, он сам виноват в том, что пришлось вставать с рассветом – приготовь он вчера больше дров, костра бы хватило ещё надолго, но безумная усталость после очередного дня пути по глубокому снегу и нехоженым дорогам, вынудила его отправиться спать раньше обычного. Теперь Ищущий вполне заслуженно расплачивался за свою лень: придётся идти искать хворост, чтобы разбудить тлеющий огонь и приготовить последний кусок мяса.       В очередной раз, грустно вздохнув, Ровер тихонько свистнул, привлекая внимание снежной нарги, мирно дремавшей где-то в груде шкур и одежды. Услышав знакомый свист, она встрепенулась, широко зевнула, а потом, словно вспомнив о том, что её разбудило, радостно подбежала на зов. Она выскочила из шатра, в котором они с хозяином коротали ночь, и, виляя хвостом, припала на передние лапы в ожидании команды.       – Пошли, моя хорошая, поищем дров. Иначе ни мне, ни тебе горячей еды не достанется, – потрепав наргу за ушком, ласково сказал Ровер.       Исс звонко тявкнула, словно бы соглашаясь, и ринулась вперёд, в лесные дебри, утопая в глубоком снегу и поднимая в воздух целые фонтаны холодной искрящейся пыли.       Где-то вдалеке послышался птичий крик, и Ищущий на мгновение замер: он никогда не слышал подобных звуков – длинных, протяжных, похожих на плачь ребёнка; он только слышал истории о птицах-предвестниках беды, что заранее начинают оплакивать будущую жертву. Охотники из Нирады, правда, как-то рассказывали, что такая птица, которую сами они незатейливо именовали крикуном, действительно водится в их лесах, но никогда не встречается в Северном Криоре… и, разумеется, никого она не оплакивает: просто крик у неё такой особенный. Ищущие находились сейчас почти на самой границе ледяных земель и если поверить в то, что в лесах, на границе с Нирадой, такая диковинка могла появиться, то здесь… она бы просто не пережила холода установившегося в Северном Криоре на долгие недели.       Ровер пытался убедить себя в том, что ему просто почудилось, но почему-то эти уговоры плохо помогали сейчас, когда он во второй раз услышал раздавшийся в спящем лесу крик, теперь уже чуть ближе. И сразу стало неспокойно, уверенность пошатнулись, и тревога холодным воздухом заползла под тёплые одежды. Даже Исс на мгновение замерла, вслушиваясь, и утробно зарычала, прижав острые уши к голове.       – Спокойно, Исс… тише, девочка… это всего лишь птица, – поглаживая наргу по вздыбленной холке сказал Ровер, но спокойствия в его голосе почти не было. Лучник неуверенным шагом пошёл вперёд, усилием воли справляясь с оцепенением, сковавшим тело; Исс медленно засеменила следом, в одно мгновение растеряв всю радость и азарт, постоянно озиралась и почти не лаяла. Много времени потребовалось, чтобы она окончательно забыла о крике, и снова начала носиться вокруг, то и дело, норовя повалить лучника в снег. Сам Ищущий тоже расслабился, глядя на это веселье, и практически всю дорогу играл с ней, забыв о тревогах.       А в лагере уже все проснулись, и ярко горели костры, на которых готовилась скудная пища. Рагнар, возглавляющий отряд, приветливо махнул рукой своему младшему товарищу и крикнул:       – День только начинается, а ты уже на ногах!       Ровер подошёл ближе, чтобы не повышать голоса в мороз и бросил:       – Если бы не холод, то раньше обеда я бы не проснулся.       Рагнар только ухмыльнулся в кустистые усы и сказал:       – За хворостом ходил? Можешь себе еды на моём костре приготовить.       – Спасибо, – покачав головой, ответил Ровер. – Но у своего костра спокойнее.       Он быстро развёл огонь недалеко от шатра и, пока готовилось пресное мясо, задумался.       С самого начала этого пути всё казалось ему до нелепости странным. Как только они покинули Ригерию, в первую же ночь за стенами столицы Северного Криора на них напала стая волков. Ищущие, разумеется, смогли отбиться, но… Ровер не мог вспомнить, когда в последний раз стая настолько бесстрашно нападала на большой вооружённый отряд… не раненный волк, не оголодавшие, едва держащиеся на ногах звери, но сильные, невероятно быстрые и жестокие, не боящиеся ни стали, ни огня создания. Невыразимым безумием горели глаза лесных хищников, остервенелой яростью стыла человеческая кровь на белых клыках. В ту ночь они понесли первые потери – двое братьев по ордену не пережили этого нападения.       Когда утром лучник осматривал заледеневшие трупы нежданных гостей, не мог поверить своим глазам: шкуры их были намного толще, чем у обычного волка, клыки – острее, шерсть – длиннее и жёстче, почти как медвежья. Эти звери были очень крупными, с широкой грудью и мощными лапами; должно быть, они хорошо питались, не мёрзли даже в самые страшные холода благодаря плотному подпушку… и именно они решили напасть на отряд с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь.       Но даже не это странное нападение волновало лучника. Часть хищников организованно двинулась к шатру с продовольствием… и унесла часть еды, а после того, как это случилось, остальные животные как по команде убежали из лагеря, оставив в покое Ищущих. Ровер никогда не видел, чтобы волки действовали так организованно, словно подчиняясь каким-то приказам: пока одни отвлекали на себя внимание, другие уносили из лагеря пищу… и всё это внушало ужас.       Рагнар рассудил, что возвращаться в Ригерию будет пустой тратой времени и принял решение идти за помощью в близлежащие поселения. Но поиски пищи не увенчались успехом: в каких-то деревнях неведомым образом сгнил весь урожай, где-то мыши съели всё зерно, кто-то сам умирал от голода. Отчаявшись, они пытались охотиться, но даже тогда дикие звери, словно почуяв опасность, обходили их стороной, и за всё время не удалось подстрелить ни одного оленя, даже ни одного волка; всё, что им доставалось – лесные птицы, белки и кролики.       Еды не хватало, а некоторые из Ищущих начали кашлять кровью. Их убивали сразу, чтобы избавить от мучений, и чтобы они не замедляли путь остальных. Ровер смотрел на это безумие и не понимал: почему всё это происходит с ними? Потому что посмели идти по следу ведьмы?       Когда еда закончилась совсем, они убили первого снежного нарга и разделили его мясо. Ровер тогда отказался: его тошнило от одной только мысли, что верный пёс, которого хозяин недавно называл лучшим защитником и другом, превратится в пищу. Даже из голода лучник не был готов есть мясо снежных братьев, считая, что это немногим лучше каннибализма. В тот день он смог убить на охоте оленя, мясо которого они разделили между всеми выжившими, а уже сегодня Ищущий готовил на костре свой последний кусок.       Исс неохотно дожёвывала кролика, которого смогла поймать во время утренней прогулки, и постоянно поглядывала на мясо, которое хозяин то и дело переворачивал с одного бока на другой. Ровер, заметив этот голодный взгляд, усмехнулся, и бросил ей кусок, припасённый специально для неё: они всегда делили пищу пополам.       К полудню они войдут в Стокхельм, а к вечеру доберутся до Вирии, если ничего не случится в пути. Скоро… уже скоро всё это закончится – они поймают ведьму, и все беды прекратятся.       Но всё, как это обычно бывает, складывалось совсем не так, как думалось. Из-за глубоко снега в долине у подножия Андаранских гор, они добрались до Стокхельма только с заходом солнца и остановились на постоялом дворе, желая хоть одну ночь провести не на снегу, а в нормальной постели и, наконец, наестся до отвала.       Роверу сразу понравилось это место: здесь было тепло и чисто и рыжее веселье царило внутри – словно не было снаружи зимы, словно Белая Чума всё это время обходила Стокхельм стороной, а всеобщая паника, охватившая страну, чудесным образом рассеивалась в этом маленьком городе.       Хозяин постоялого двора тоже очень понравился лучнику: в Сигвуре он видел некогда сильного воина, который, отслужив своё, ушёл на покой, и наслаждался теперь заслуженным отдыхом. Должно быть, у него было много историй, которые он мог бы рассказать, много знаний, которыми мог бы поделиться.       Рыжие волосы, щедро посыпанные серебром, были перетянуты чёрным кожаным шнурком на воинский манер, такая же рыжая с серебром борода была аккуратно подстрижена, и он поглаживал её каждый раз, когда задумывался. В синем, как безоблачное небо, взгляде отражались спокойствие и мудрость, а когда он улыбался, в уголках глаз появлялись лукавые лучики морщинок. Одет он был просто, но внимание лучника привлёк баселард, висевший на потёртом кожаном поясе. Это был, несомненно, клинок из чёрной стали – редкое, очень дорогое оружие; такие клинки умели делать только знаменитые кузнецы из Сьёрны, и молодой Ищущий гадал, откуда у хозяина постоялого двора такое сокровище. Всё в Сигвуре было необычным и это по-своему привлекало Ровера; поэтому, дождавшись, когда все его братья по ордену уйдут спать, он жестом предложил старику присоединиться.       Лучник не знал, почему так поступил, почему хотел довериться рыжему воину и поговорить с ним, но не стал противиться желанию. Тот же не отказался, налил себе мёда в деревянную кружку и сел напротив гостя.       – Спасибо, за гостеприимство, – сказал Ровер, чтобы прервать молчание. – Ты своё имя уже назвал, а у меня пока не было возможности представиться. Меня зовут Ровер.       – Я знаю, – кивнул хозяин. – Слышал, как твои соратники обращались к тебе. Но я рад знакомству, Ровер. Нечасто ко мне на постоялый двор приходит так много народа, но без людей здесь очень скучно. Поэтому я счастлив приветствовать вас у себя.       Лучник улыбнулся и расслабленно откинулся на спинку стула, наблюдая за своим собеседником из-под полуопущенных ресниц. Сигвур сильно напоминал ему лиса, и причиной тому был не только рыжий цвет волос и хитрый прищур. Казалось, что он изучает своих гостей, запоминает каждую особенность, по скупым и усталым движениям видит все явные и потаённые слабости. Но он не излучал угрозы – давно минули те дни, когда ему приходилось сражаться и убивать, сохранять бдительность каждую секунду и использовать любое, даже самое маленькое преимущество. Теперь он наблюдал скорее из привычки, выработанной годами.       – Ты не похож на человека, который всю жизнь работал на постоялом дворе, – заводит разговор Ровер на волнующую его тему. – Ты похож на воина. Только не из Криора… из Нирады?       Сигвур гулко рассмеялся, отставляя кружку в сторону.       – Рыжие волосы выдали?       Лучник кивнул, ещё не понимания этого шального веселья.       – Не хмурься, парень, – добродушно сказал старик, отсмеявшись. – Просто меня все принимают за нерадца из-за рыжих волос. Местные так вообще рыжебородым называют и по имени почти не обращаются. Но, нет, я не из Нирады, родился и вырос я в Северном Криоре. Дед у меня был нирадцем. Рыжина мне от деда передалась.       Ровер усмехнулся: всё это действительно выглядело нелепо – рыжие волосы, привлекающие внимание своим необычным для северян цветом, похоже, стали для Сигвура основной отличительной чертой. Даже сейчас, когда они почти поседели, и только кое-где пробивались солнечно-яркие пряди, его продолжали звать «рыжим».       Ищущий думает и вдруг понимает, что не хочет, чтобы этот необычный человек остался в его памяти просто рыжебородым, он хочет больше узнать его, придумать ему прозвище, которое отражало бы его лучше, чем просто цвет волос и бороды. И он продолжает спрашивать:       – Ты родом из Стокхельма?       – Нет, я из Ригерии, – нехотя ответил Сигвур, снова взяв кружку в руку и сделав большой глоток.       – Как же здесь оказался?       Старик нахмурился и начал водить рукой по бороде: то ли вспоминая, то ли размышляя, стоит ли рассказывать. Наконец, когда молчание уже слишком затянулось, он заговорил:       – Я не всегда был таким, – он окинул взглядом просторный зал с массивными столами и стульями, длинную стойку, за которой прятались кружки и чашки и множество иной кухонной утвари, и снова посмотрел на собеседника. – Когда-то, я служил в свите самого владыки Хьярти. И Нортону я тоже служил… до самой его смерти.       Ровер видел, как тяжело даются воину эти слова, как воспоминания осколками боли и гарью страшного пожара отразились в ясных глазах. Сигвур был там, когда всё случилось, видел огонь, охвативший южное крыло королевского дворца… он был свидетелем смерти последнего великого короля.       Старик ещё немного помолчал, вглядываясь в язычки пламени в камине, а потом продолжил, но уже намного тише, намного печальнее. Он рассказал про службу, про двух владык, которым служил многие годы, про пожар, который унёс жизни тех, кого он уважал и безгранично любил… А ещё он рассказал про неё… про Исгерд, про звероглазую дочь Нортона Справедливого.       И Ровер верил. Верил, что её желтыми глазами на мир смотрел сам Светлый Бог, что она умела видеть души и читать намерения, что она никогда не ошибалась в своих решениях и уже ребёнком давала советы своему отцу. Он верил, что рядом с ней люди становились лучшей версией себя, что все, кто видел её хоть раз, отчаянно тянулись к ней, мечтая ещё хоть немного погреться возле её огня. Все чаяния, все стремления воплотились в ней, когда она жила и дышала… и всё рухнуло, когда в пожаре оборвалась её короткая жизнь.       Именно поэтому Сигвур оставил службу и ушёл на край земли, подальше от горьких воспоминаний, подальше от запаха гари и пепла. Сам он думал, что страшная зима, сковавшая ледяными оковами Северный Криор, наступила, потому что Светлый Бог разгневался на глупых людей за это преступление.       Каждое сказанное слово хозяина постоялого двора отзывалось болью и пониманием в сердце Ровера, и сомнения всё сильнее охватывали его. Могло ли быть так, что ведьма, за которой они шли по следу, и Исгерд, дочь Нортона Справедливого – один и тот же человек? До него доходили слухи о том, что звероглазая дева умела лечить Белую Чуму, но все, кого она спасла, не смогли повторить её зелий, будто травы только в её руках имели особую силу. Теперь, когда Сигвур рассказал о Даре молодой госпожи Северного Криора, Ровер начал думать, что она вполне могла наделить травы чудодейственной силой, чтобы победить болезнь, и становилось понятно, почему никто больше не смог сделать также, ведь ни один человек не был одарен милой и мудростью Светлого Бога. Но тогда это означало, что и в сумасшествии некоторых выживших тоже она виновата.       Когда отряд Ищущих вошёл в Амари – город, стоящий у самых берегов Мглистого Моря, там как раз справляли похороны по целой семье. Женщина, которую ведьма исцелила от Белой Чумы, в порыве необъяснимой ярости зарубила своих детей топором, а когда пришла в себя, не смогла пережить содеянного и повесилась. Кажется, её звали Кая. Соседи потом рассказали, что перед роковым решением она всё шептала о том, что ей горячо, и что желтоглазая дева свела её с ума.       В Эльгарде, маленькой деревне недалеко от Ригерии, единственный сын Бальдера и Анитры, каким-то чудом исцелившийся от страшной болезни, убил отца и мать… и ещё двух эльгардцев, попытавшихся успокоить его, но не ожидавших такой отчаянной ярости и не сумевших занести руку для рокового удара. Он тоже шептал, что желтоглазый призрак являлся ему во снах; он не помнил убийств, помнил только огонь, сжигавший его изнутри, да голос, призывающий подчиниться.       Была ещё Даэ, госпожа Нар-Азула, отдавшая распоряжение своим палачам убить всех заключённых и, получивши отказ, напавшая на собственных подданных с ножом. Был Бьёрд из Рами, убивший своего наставника в кузнечном деле. Их таких, сошедших с ума, было уже великое множество, всех их лечила звероокая ведьма, и все они вспоминали только рыжий жар и голос, которому не могли не подчиниться. Ровер сам говорил с ними, слышал их истории, и ему казалось до боли странным, что люди, никогда не встречавшие друг друга, одинаково описывали симптомы, предшествовавшие безумию.       Сам он долгое время полагал, что именно в отваре, которым волшебница поила больных, крылся ответ, и поэтому хотел остановить её, прекратить распространение сумасшествия. Теперь же, проводя параллели с желтоглазой Исгерд, он задумался о правоте своих выводов.       Ровер тряхнул головой, стараясь прогнать тяжёлые мысли. Всё в этой истории не так, как надо, всё не сходится. Не могла королева, одарённая благодатью Светлого Бога, сотворить такое зло, не могла свести людей с ума и стать причиной стольких смертей. Ищущий не знал, что думать, не мог принять единственного решения – слишком велик был страх совершить ошибку. И поэтому он продолжал спрашивать:       – Она знала, как делать отвары?       Ровер хочет услышать отрицательный ответ, хочет убедиться, что та, за которой они идут и та, что осталась жить в легендах – разные люди. Но Сигвур угрюмо бросает:       – Она умеет говорить с животными… неужели ты думаешь, что она не сможет сварить какое-нибудь зелье?       – Ты это своими глазами видел? – не унимается лучник. Последнее, во что оставалось теперь верить, это что все эти сказки о способностях Исгерд – всего лишь выдумка. Она почти никогда не выходила из дворца, мало кто из простых жителей Северного Криора видел её своими глазами, много легенд и сказок было сложено о ней. Но Сигвур только ухмыльнулся в рыжую бороду и, чуть наклонившись к собеседнику, начал рассказывать:       – Я говорил тебе, что служил в свите у владыки Нортона. Так вот, когда молодой госпоже исполнилось двенадцать, её отец приказал нам сопроводить её в Нар-Азул на ярмарку. Исгерд никогда до этого не покидала стен замка, но здесь стала настаивать на поездке, как только услышала о ярмарках от одного служивого. Он как раз родом из тех краёв и, видимо, очень красочно описал молодой госпоже их ежегодную забаву. И с того дня ей внезапно захотелось увидеть Мглистое Море, и побывать в Андаранских Горах, сходить на землю Древних Богов, увидеть храм Тринадцати, посмотреть на людей за стенами замка, повеселиться на карнавале цветов в приграничном городе... Ей так многого захотелось в тот год. Нар-Азул, как известно, стоит на границе с Тироном, поэтому Нортон посчитал необходимым обеспечить лучшую охрану дочери. Сам пойти отказался – принимал гостей из Нирады, поэтому отправил Исгерд со своим названым братом. Разумеется, тиронцы попытались воспользоваться ситуацией и пошатнуть власть северного королевства. Окажись Исгерд в их руках, они могли бы ставить Нортону условия. А он всё бы выполнил, потому что любил дочь, и мы все тоже очень её любили. Большой вооружённый отряд напал на нас, стоило нам подойти к границе. Мы, конечно, ожидали чего-то подобного, но никак не могли предполагать, что их окажется так много. Было решено основному отряду остаться и принять удар на себя и как можно дольше сдерживать противника, пока несколько лучших воинов и Исгерд на лошадях не скроются из виду. Мы уже приготовились к бою, но она жестом остановила нас и спокойно сказала: «Им ко мне не приблизиться на расстояние выстрела даже самого умелого лучника, ни к чему рисковать напрасно жизнями», а потом взглянула на небо, зажмурилась и что-то прошептала. Тихо-тихо так, но мне показалось, что она что-то пропела. И в тот же миг на тиронский отряд из леса вышли волки и медведи, словно бы всю жизнь в том самом месте сидели и ждали её приказа. Ты когда-нибудь видел, чтобы медведи вместе с волками огромной организованной стаей грызли вооружённых людей? Звери прогнали их быстро, перегрызли пару глоток, и позволили остальным сбежать. Мы в тот раз даже мечи из ножен не успели вытащить, как всё уже было кончено. С тех пор никто не смел на нас нападать, и молодая госпожа целой и невредимой вернулась домой, в столицу.       Казалось, сердце пропустило удар – уж слишком сильно всё это напоминало нападение странных зверей на их отряд в самом начале пути. Неужели Исгерд действительно предупреждала их держаться подальше, управляла животными, чтобы нагнать на них ужаса? Лучник уже знает ответ, уже совсем не сомневается, но всё равно задаёт последний бесполезный вопрос:       – А может быть так, что есть две, у которых жёлтые глаза?       Он не хочет верить; своей оглохшей и ослепшей душой не хочет знать, что их послали искать их законную королеву не для того, чтобы вернуть на трон, а для того, чтобы пытать и убить. Он не хочет знать о том, что дочь Нортона Справедливого войдёт в свой город как преступница; не хочет думать, что последняя из династии великих королей сводит людей с ума взглядом жёлтых звериных глаз. Но вместо желанного ответа Сигвур тихо произносит:       – А ты многих желтоглазых в своей жизни видел? Я больше полувека хожу по земле и в разных странах побывал, много необычного встречал на своём пути, но жёлтые глаза видел только у одной, у Исгерд.       Ровер замолчал, снова погрузившись в свои мысли. Совсем не нравилось ему всё происходящее. Ведьма была совсем близко, совсем рядом и, если будет на то воля Светлого Бога, уже завтра они будут возвращаться в Ригерию той же дорогой, но уже с ней – пленённой и сломленной. Закончатся её злодейства, безумие больше не будет отравлять Северный Криор. А если всё было ложью? Если соврали те, которых он расспрашивал о загадочной желтоглазой деве, те, кто видел, что совершили после её зелий несчастные люди? Что если не сводила она с ума никого, и та женщина из Амари уже была безумна задолго до того, как в дом её пришла ведьма? И мальчик из Эльгарда… и все другие?..       Ровер знает, что нужно прервать этот разговор, прекратить задавать вопросы и изводиться сомнениями, но отчего-то не может. Он хочет, чтобы Сигвур знал, хочет, чтобы понял. Глупое желание, глупое чувство, которое грозит ему почти смертельной опасностью, но…       – Ты знаешь, зачем мы сюда пришли? Мы идём за желтоглазой ведьмой, которая знает способ излечить Белую Чуму… и которая сводит людей с ума, заставляя их совершать ужасные поступки, – проронил Ровер против своей воли, словно эти слова слетели не с его губ, словно кто-то другой произнёс их в вязком сумраке комнаты.       – Я слышал о том, что в наших землях появилась ведьма, – кивнул рыжебородый воин, словно не придавая значения сказанным словам. – Слышал даже, что некоторые считают, что она и есть Исгерд, но уверен, что это не она. Во-первых, моя госпожа погибла в пожаре, во-вторых, не стала бы она сводить людей с ума.       – Мы здесь из-за неё. Нам приказано найти и привести на казнь девушку, которая стала очагом безумия и наслала на Северный Криор Белую Чуму. Сначала её будут пытать, выведывая тайны заклинаний и зелий, а потом казнят на главной площади у храма Светлому Богу, – хмуро отвечает Ровер, не поднимая глаз на собеседника. Он не хочет… очень боится увидеть осуждение и ярость в ясном взгляде, но вместо этого Сигвур спокойно говорит:       – Зачем ты мне это рассказываешь? Хотя, нет… понимаю. Ты тоже думаешь, что женщина, которую вам приказали поймать, это и есть Исгерд. После моих слов испугался, что ошибся или ошиблись те, кто послал тебя сюда? Что ж, это хороший страх, правильный страх. Вот только пустое. Ты не найдёшь здесь мою желтоглазую королеву. Какую-нибудь другую ведьму – может быть… но не будет у неё жёлтых глаз, не будет она говорить с животными… она будет не Исгерд. Потому что останься Исгерд в живых, мы нашли бы её или сама она вернулась бы к нам. Но я видел тот пожар, Ровер, насмотрелся на обгорелые трупы в южном крыле и в королевских покоях. Мы в надежде найти её облазили все потайные ходы, все окрестности замка, но не нашли и следа. Прости, но мне сложно поверить в то, что она смогла каким-то чудом спастись, потому что видел маленькое ребячье тело в её покоях, потому что до последнего надеялся, что это не она.       Последние слова, слетевшие с обветренных губ, прозвучали почти мольбой. С самого начала этого вечера Ровер то и дело заставлял старика вспоминать вещи, о которых тот хотел бы забыть, бередил незажившие раны, раз за разом заставлял сожалеть о том, чего Сигвур не смог сделать тогда, много лет назад. Лучник видел, насколько неприятным стал для хозяина постоялого двора разговор, насколько сильно он хотел уйти и побыть в одиночестве, но не мог, потому что так не положено, потому что законы гостеприимства не позволяют ему этого сделать; а Ищущий со всей страстью, свойственной молодым, продолжает настаивать:       – Её видели в этих краях. Женщина с глазами зверя ходит по северным землям. Если хоть часть того, что ты сказал, правда, то не за ведьмой мы пришли сюда, а за самой королевой.       – Я слышал, о том, что появилась желтоглазая волшебница, которая умеет лечить Белую Чуму, – терпеливо соглашается Сигвур. – Но по мне так это просто сказка, красивая легенда, чтобы... поверить, что она выжила тогда. Что хотя бы она выжила. Только оставь это дело, парень… Тебе не поймать Исгерд и не заковать её в цепи, потому что нельзя поймать бестелый дух. Пусть она останется мифом, красивой легендой, которую многие годы будут помнить и пересказывать. Не лишай людей хотя бы этой последней надежды.       – Я хочу тебе поверить, Сигвур, но… люди своими глазами её видели, и я не могу уйти, пока не найду её, – продолжает настаивать лучник и удивляется своей смелости. Это было совсем на него не похоже, никогда раньше ему не хотелось откровенных разговоров с чужаками; он давно привык доверять только брату, надёжному луку да ветроногой Исс, но что-то неладное творилось с ним сейчас. Все мысли моментально стали превращаться в слова, любое намерение сразу оказывалось озвученным, словно чужая воля заставляла его рассказывать правду седому лису. Ровер понимал, что это ошибка, что не должен так поступать, что такая откровенность грозит бедой и ему и всему их отряду, но…       Сигвур, казалось, действительно считал этот разговор пустой тратой времени, совершенно искренне отказывался верить Ищущему. Он ни словом ни жестом не давал повода сомневаться и не таил в себе угрозы. Добрый старик, с лучистым взглядом синих глаз, который устало улыбается в бороду и терпеливо объясняет молодому и горячему лучнику его неправоту. И это почему-то злило. Роверу нестерпимо хотелось вывести Сигвура хоть на какие-то эмоции, заставить его почувствовать… поверить, но старик только равнодушно бросает:       – Тогда ищи, если не можешь иначе. Я не стану тебя отговаривать.       – И всё? Ты больше ничего не скажешь? – в изумлении восклицает Ровер, совсем потеряв терпение и равновесие.       – А что я должен тебе сказать? Ты ведь уже принял решение, неужели мои слова могут что-либо изменить? Да и устал я. Тяжёлые воспоминания утомляют, а я уже давно не молод. Я сказал, что не стану тебя отговаривать, и я своё слово сдержу.       – Но она ведь дорога тебе! Неужели ты не хочешь найти её и поговорить с ней? Почему отказываешься верить мне?       – Потому что я знаю, что Исгерд мертва. Своими глазами видел. А вот ты сомневаешься и продолжаешь донимать меня вопросами, – чуть раздражённо ответил Сигвур. – Единственное, чего никак не пойму, зачем упрашиваешь меня поверить тебе? Чтобы я против тебя и твоих братьев по ордену обнажил оружие?       – Не знаю, – честно ответил Ровер. – Может быть, хочу, чтобы ты снова обрёл свою желтоглазую королеву? Не знаю! Но одно могу сказать с уверенностью, я не хочу сражаться с тобой и смерти тебе не желаю. Обещаю тебе, если всё, что ты говоришь, правда, и у ведьмы действительно будут жёлтые глаза, я не позволю причинить ей вред.       Старик только устало покачал головой, отказываясь продолжать этот бессмысленный спор.       – Глупости всё это. Но дело твоё. Иди, ищи свою ведьму… Только отдохни сначала. Поздно уже. Выспись перед завтрашним походом, Ровер, – тихо говорит он, прежде чем уйти.       А лучник остался наедине со своими мыслями, которые всё никак не мог привести в порядок. Ищущие пришли сюда, не зная о ведьме ничего, кроме цвета глаз. Если они найдут её… значит ли это, что они найдут дочку последнего короля… их королеву.       Те странные волки, что напали на их отряд… она руководила ими? И звери, словно исчезнувшие из леса, когда они выходили на охоту? И съеденный мышами урожай? Может ли быть, что она знает о том, что они здесь из-за неё, что ищут её и предупреждает их… остерегает от роковой ошибки. А, может, всё это пустые домыслы?       Ровер не знал ответов на эти вопросы, но теперь ему почти жизненно необходимо было увидеть её и узнать, кого им приказали привести в Ригерию в цепях.       Старый лис обманул его… когда Ровер попытался собрать осколки ускользающих мыслей, вернуть ясность граням размытого мира, он понял, какую ошибку совершил. Довериться старику, которого видел впервые в жизни, но который подкупал своим спокойствием и мудростью, оказалось такой непростительной глупостью. Лучник чувствовал, как всё вокруг превращается в неясные серые пятна, как тело перестаёт подчиняться разуму.       Их отравили… их всех отравили. Из-за его глупости, из-за его ошибки все они оказались отравлены Сигвуром, который всё-таки поверил молодому Ищущему, хоть и не подал вида. Рыжий воин решил спасти звероглазую ведьму, свою обожаемую королеву. Ровер ведь знал, с самого начала знал, что, пока Сигвур жив, он не простит, не позволит им причинить ей зло …       – Почему? – шепчет лучник онемевшими губами.       – Чтобы ты не смог навредить ей, – отвечает ему собеседник, и в голосе его слышится сталь и нерушимая вера в то, что он поступает правильно.       – Я ведь пообещал, что…       – Что ты не позволишь причинить ей вреда? Я даже не знаю, либо ты настолько глуп, либо настолько наивен. Что ты можешь сделать, чтобы защитить её? Поднимешь оружие против своих братьев по ордену? Постараешься убедить их в том, что они не правы? Сам ведь знаешь, что никто не будет тебя слушать, и лучше меня понимаешь, что любое твоё решение ничего не изменит.       – Я ведь доверился… тебе… – шепчет из последних сил Ровер, едва удерживая своё сознание от погружения в бесконечный мрак.       – Позволь утешить тебя: это было правильное решение. Если та, которую вы ищите, Исгерд, будь благодарен за то, что я не позволю вам её схватить. Непозволительно таким поднимать руку на королеву.       Ровер уже не слушает, уже практически ничего не видит, но сознание всё ещё сопротивляется, и мысли медленно текут, складываясь в страшные образы в шальном воображении. В его голове огромный лис смеётся над ним, подписывая смертный приговор. И нет в ясных глазах раскаяния, он не жалеет, что отравил целый отряд здоровых воинов, что ради вымышленной королевы лишил жизни стольких достойных людей – стражей порядка и покоя Северного Криора.       Ищущий должен был разгадать злой умысел, должен был услышать в уверенных словах яд обмана. И вот теперь он лежит на полу, в просторном зале, где они вчера так долго беседовали с Сигвуром. Его братья по ордену, должно быть, чувствуют то же самое и ненавидят наивного лучника за эту слепую доверчивость, которая свойственна молодым и горячим. Он так о многом жалеет, когда тьма сжимает его в ласковых объятиях, но больше всего жалеет, что не смог её увидеть. И в пронзительной тишине гулким боем небесного грома звучат последние слова:       – Не бойся, парень… к вечеру очухаешься. Я не убийца, – и лучник провалился в беспамятство.       Жизнь возвращалась медленно, тяжело принимали форму смутные образы вокруг, долго вспоминалось, как правильно дышать и двигаться. От длительного лежания на деревянном полу нестерпимо болели мышцы и ломило кости. Голова гудела, из носа тонкими струйками алого потекла кровь. Ровер не знал, какое зелье старик подмешал в утреннюю пищу, но оно, очевидно, совсем не имело вкуса, зато действовало как мощное снотворное, если целый отряд здоровых воинов не смог противиться дурману и проспал в беспамятстве целый день. По меньшей мере, день… Когда они пришли в себя, за окном было уже темно, а понять, сколько они так пролежали было довольно затруднительно. Когда лучник попытался сесть, его едва не вывернуло наизнанку от резкого приступа тошноты.       – Очнулся? – послышался знакомый голос у самого уха. Роверу потребовалось время, чтобы сфокусировать взгляд на говорящем и понять, что это был Рагнар.       – Что… произошло?.. – едва разлепляя потрескавшиеся губы, спросил Ищущий.       – Это я хотел спросить у тебя. Ты вчера со стариком разговаривал до самого утра… – раздражённо ответил тот. – А утром он внезапно решил нас всех отравить. Вот сижу я тут и думаю… не ты ли его спровоцировал? Что ты ему рассказал, Ровер? Лучник опустил голову, понимая, что наказанием за его глупость и доверчивость будет смерть. Не видел он смысла и в долгих объяснениях и оправданиях, потому что тому, что он сделал, оправдания быть не могло. Не только его жизнь оказалась под ударом, но и жизни его братьев, успешность задания, на которое их направили, благополучие целого государства, если все предположения церковных отцов были верны.       – Я… имел неосторожность рассказать ему о том, почему мы здесь, – тихо ответил Ровер.       – Ты идиот! – закричал глава Ищущих. – Чем ты руководствовался, когда все наши планы этому старику выложил? Зачем, во имя Светлого, ты это сделал?!       – Потому что думаю, что… – лучник не договорил, осознав, что его лепет про желтоглазую королеву сочтут бредом сумасшедшего. Он и так много глупостей наделал, ни к чему было добавлять к ним ещё одну. Но Рагнар, видимо, был другого мнения.       – Что «потому что», Ровер? Расскажи мне! Что могло заставить тебя довериться старику?!       – Ты видел клинок у него на поясе? Это беселард из Сьёрны, Рагнар. Чёрная сталь, искусная работа… такие клинки никак не могли появиться у простого солдата, а когда мы начали разговаривать, он рассказал, что служил владыкам Хьярти, и Нортону. У меня не было причин не доверять ему. Я надеялся, что он поможет нам…       Ровер понимал, что опытный командир не поверит такой очевидной лжи и не проявит милосердия к глупому молодому подчинённому, но… Рагнар внезапно успокаивается.       – Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! – устало спрашивает он, тяжело опускаясь на скамью рядом с лучником. – Ты своими действиями подписал себе смертный приговор. И я, как твой командир, должен привести его в исполнение.       – Знаю, – покорно согласился лучник. – И… готов.       – Что я твоему брату скажу? – тихо спрашивает Рагнар совсем отчаявшись.       – Скажи правду. Ровен не дурак и поймёт, что ты выполнил свой долг. Мстить не станет…       Командир Ищущих замолчал, казалось, на целую вечность, прежде чем проронить:       – Я не стану говорить остальным о том, что ты сделал… пока. Если мы сможем настичь ведьму в Вирии, я забуду о твоей глупости. Если же нет… мне придётся обо всём рассказать королю и тебя казнят как предателя. Завтра утром выдвигаемся, будь готов.       Ровер кивнул, и проводил взглядом рослого воина. Он не сразу смог подняться на ноги, едва нашёл силы, чтобы дойти до кровати. Странно, что никто из жителей города не обратил внимания на то, что целый отряд Ищущих в беспамятстве пролежал на постоялом дворе целый день. Впрочем, может, Сигвур им соврал, придумал какую-нибудь историю, и они даже не думали совать носа в дом старого лиса. Впрочем, сейчас не было желания разбираться с этим вопросом. Было уже глубоко за полночь, и оставалось не так много времени, чтобы окончатенльно подчинить тело своей воле и прийти в себя. Завтрашний день решит всю его судьбу… завтра он станет либо героем, либо предателем.       Ищущий не поверил, что это она, когда ведьма лежала на белом снегу, забрызганном кровью, в глубоком мраке векового леса. Ноги её были разодраны мощными клыками быстроногой Исс, подол платья превратился в рваные клочья и кровь, в темноте кажущаяся чёрной, стыла на белой коже. Она проиграла, она сдалась, она уже смирилась. Ведьма, раскинув руки, не шевелилась и, казалось, не дышала – замер последний, разрывающий душу крик в груди. А ему отчего-то стало пронзительно грустно, угас тот невероятный азарт, с которым он гнал её в чащу, с которым он всегда загонял свою добычу. Нет, Ровер совсем не хотел видеть её такой.       После рокового разговора с Сигвуром он грезил этой встречей, больше всего на свете своими глазами хотел увидеть её, но… она оказалась не горделивой владычицей Северного Криора, способной подчинять себе лесных зверей, а испуганной, загнанной женщиной, которую лишили последней надежды на спасение. Не было в ней величия и силы, это была не Исгерд, не царственная дочь великого короля.       А потом она подняла на него взгляд. Горький мёд разливался в звериных глазах, лишая воли, опуская его на колени, хмельное безумие растекалось жёлтым огнём по венам… её голос – слабый, умоляющий, древним заклинанием звучал у него в голове. Он не разбирал слов, не понимал значения ласковой песни, но по её Слову мир вокруг вспыхнул бликами рыжего, ярким огнём опалило глаза, и слёзы потекли по щекам. А она продолжала петь, всё ярче разжигая яростный огонь. С тех пор он больше не был прежним.       Брат слушал, не прерывая длинного рассказа Ровера, и начинал видеть причину его волнений. Но вот голос смолк, и тягостная тишина воцарилась в комнате, даже огонь перестал похрустывать обугленными головёшками, и Ровен, не выдержав этого гнетущего молчания, кинул в очаг два смолистых полена, надеясь, что это отгонит страхи и развеет повисшую в воздухе печаль.       На столе уже давно остыл травяной чай, к которому Ищущий так ни разу и не прикоснулся, дорожная сумка – всё ещё неразобранная – валялась у окна, а лук и стрелы были небрежно брошены усталой рукой у самого входа.       – Ровен, – снова звучит в тишине умоляющий голос. – Я правильно поступил?       Он не знает, как иначе спросить о своих сомнениях, не вполне понимает, как объяснить брату, что она зовёт его, взывает к нему, молит о помощи, что тёмными ночами он видит её в своих снах.       Там, на самой грани реальности, она стоит перед ним – нагая и прекрасная – и с осуждением смотрит своими невозможными глазами цвета горького мёда, и он не выдерживает этого взгляда. Теряя волю, лучник падает перед ней на колени и произносит одно только «прости», но она не прощает. Жесток её взгляд, и огонь, пылающий в звериных глазах, жжёт его раскалённым железом. Он больше не смеет просить о пощаде, только смиренно принимает её наказание и… просыпается, а льняная рубаха, насквозь пропитавшаяся потом, липнет к телу и остывающий воздух мелкой дрожью ползёт по коже.       Ровен не спешит с ответом, и снова на бесконечно длительные секунды воцаряется молчание. Тьма облепляет Ищущего со всех сторон, словно мокрая простыня, и он боится дышать, пока не услышит слова успокоения, но вместо этого брат произносит:       – Не знаю. Я не был с тобой там, не говорил с ней, не смотрел в её глаза.       Ровер тяжело выдыхает, невидимые путы тьмы ещё сильнее сжимаются на горле, а яростный жёлтый огонь ещё отчаяннее выжигает самое его нутро.       – Тогда ты сам должен увидеть её, посмотреть в глаза, услышать, – тихо шепчет лучник. – Спаси меня, Ровен… потому что мне кажется, что… я начинаю сходить с ума.