Рыжий кот

Раздолбанные кеды, потрепанная временем футболка университета, которая уже узковата в груди. Руки по швам сжаты в кулаки, немного сутулые плечи. Рыжие встопорщенные вихры. Главное в нем язык тела и выражение глаз, а в остальном он первоклассный врун. Фред смотрит на меня каким-то особенно внимательным взглядом. От него всегда заходится сердце. Ранняя морщинка возле уголка века, полуулыбка, которая отражает суть лучше, чем вечные смешки. Слово «удивление» мало описывает мои чувства. Совсем не описывает, если честно, потому что мне кажется, что голова сейчас взорвется и мучительно хочется заорать. Я до онемения в пальцах сжимаю дверной косяк. – Впустишь? – ухмыляется он, осматриваясь, и взгляд вмиг делается колючим. А потом снова смотрит на меня, и… самую малость теплеет. Я не знаю, что у него на уме. Быть может, как только за ним захлопнутся двери, он размажет меня по стенке. Быть может, изнасилует, хотя такого за ним раньше не водилось, или… Я не знаю. И все мои доводы и опасения не важны. Потому что спустя год я вижу его в первый раз. Я хлопаю глазами, надеясь и ужасаясь от того, что это может быть сном, а потом даже незаметно провожу локтем по шероховатой поверхности штукатурки на стене. Колется. Значит, все реально. – Впущу, – почти шепчу я онемевшими губами. И его фигура распрямляется. Он аккуратно оттирает меня плечом и проходит внутрь. Я на секунду выглядываю на улицу, чтоб проверить, не видел ли его кто из соседей. Это от него, конечно, не скроешь, и Фред поднимает брови, будто надеясь, что я объяснюсь. Но я мотаю головой, и киваю ему вглубь дома. Белый коридор с искусственным светом напоминает больницу, из которой меня выписали только несколько месяцев назад. Скрип шагов. Мы вместе идем ко мне в комнату, как мне снилось в самых бредовых моих снах. И я чувствую, как стены давят на меня. Я почти шатаюсь. Пришел. Сюда. Спустя год. Как он достал адрес-то? Впрочем, он что угодно достанет. Мэри дизайнер, и дом больше напоминает обложку журнала, чем уютное жилище, что снаружи, что внутри. Просторно, функционально до неприличия и стерильно по отношению к воспоминаниям. Конечно же, она сделала это для них с отцом, чтоб ничего не мешало им быть счастливыми. И никто. А я задыхаюсь. Здесь часто вспоминается Нора – большой, но абсолютно не логичный, неокрашенный домина, пристройка на пристройке, непролазный сад. Дом внутри кажется захламленным: хаотично расставленные шкафы, стулья, столики с какими-то сувенирами, под окнами старые сундуки. Вышивка и вязание. Двери именно в тех местах, где их особенно не ожидаешь, порожки и ступеньки, узенькая лестница. Скрипучий пол. Но вместе с тем тепло и солнечно. Здесь ничего подобного нет. Просто, стильно, однотонно, дорого. Но глазу не за что зацепиться. Дом будто потерял душу. Я жила тут раньше, до ремонта, я знаю, о чем говорю. Пропускаю Фреда вперед, и он осматривается как-то даже удивленно. Здесь, в этом мире достатка, где я сама теперь чувствую себя не в своей тарелке, он и вовсе ощущается чужеродным элементом. Моя комната такая же обезличенная, как и все остальные в доме. Она есть, потому что должна быть по соображению отца, но вряд ли Мэри обставляла её с любовью. Нас вообще с этой женщиной связывает лишь взаимное раздражение. Стол, неудобный стул, кровать, светильник, ковер, отсутствие книжных полок, новый лэптоп. Всё серое с красным. Цвет сухого асфальта и крови. Тут царит хай тек, который я, в общем, ненавижу, но мне уже не двенадцать, чтоб обрисовать стены и заклеить их плакатами. К тому же, у меня просто не хватает духу это сделать. Если я что-то поменяю, мне кажется, отец подумает, что я привыкла, что согласна здесь остаться. Фред, в отличие от Гарри, не был у матери в квартире. Он не знает о двух обшарпанных комнатах, маленькой кухне и монструозном шкафе – единственном, который мать увезла из нашего дома, еще не переделанного подчистую. Впрочем, иногда мне кажется, что он вообще почти ничего не знает, и сейчас явно начинает думать обо мне не то, чем я являюсь. Наконец-то он, удовлетворив свое любопытство, прислоняется к столу спиной, не садится, будто неудобная поза сможет оставить его в равновесии, ну или хотя бы равнодушным. Но Фред здесь, и равнодушия тут на грош, как бы он не пыжился доказать мне обратное. Только что он мне принес, что в его голове – я не знаю. – Садись, – роняет он, но это больше похоже на приказ. – И рассказывай. Выражение лица непроницаемое. Теплота исчезает из глаз. Ему не идет. Я мотаю головой, но он кривится. – Может чаю? – пытаюсь я. – Может, ты заговоришь наконец-то, Гермиона, – цедит он. Я снова окидываю его взглядом. Мрачный, бледный. Заматерел, раздался в плечах. Эти чертовы плечи, веснушки, поцеловать бы каждую, растресканные красные губы. Как же я давно его не видела. У меня в голове возникает картина, как он берет меня прямо на этом узком неудобном столе. Приходится даже потрусить головой, избавляясь от этой мысли. Не здесь, не сейчас, не известно вообще будет ли это когда-нибудь. Это злит. И отрезвляет. На одну секундочку там в дверях мне даже показалось, что он пришел за мной. Ошиблась, бывает. Фред здесь за ответами. Что рассказать? О дружбе? О наваждениях? О сумасшествии? О больнице? И что мне самой потом спросить? Пусть сам ответит. – Тогда… с чего начать? – размыкаю я губы. – Начинай сначала. В нашем случае, с начала это почти с момента зарождения галактики, ну или близко. По глазам вижу – совру, промолчу, и он уйдет. А когда я вру, он знает. Я виновата и не виновата перед ним одновременно. Я собираюсь с мыслями, вздыхаю несколько раз, но не даю себе струсить. Сначала, так с начала, хотя в моей голове такой сумбур, что вряд ли получится складно и быстро, и раз уж так, я начинаю издалека и очень медленно. – Ты знаешь, что я обязана посещать психолога? – я поджимаю губы. Он отрицательно мотает головой, хмурится. Да, знали только Гарри и Рон, но не сказали ему, даже когда я всё разрушила. Всё же они отличные друзья. – Когда мне было двенадцать, я подралась в школьном туалете. Вики Квирелл по прозвищу Троллиха как-то очень расстроилась тем фактом, что я не горю желанием дать списать ей семестровую контрольную, и решилась меня проучить. Он кивает. Фред помнит, как Джинни издевалась над Роном, после того как нас однажды выгнали с алгебры – я отчаянно сопротивлялась его попытке списать. Это он их тогда разнимал. – Перелом правой ноги со смещением и… диссоциированная амнезия. Нога спустя год на вытяжке срослась. Но я не могу даже на обычной физкультуре заниматься. Ты видел, Гарри иногда носил меня на руках, потому что я не могла идти. И я до сих пор не помню ничего. Может и к лучшему, сцена, наверняка, была не самой счастливой в моей жизни. Я… – замолкаю, и получается почти театрально, – разбила Вики голову и выколола глаз. Его глаза становятся как два блюдца. Мне даже на секунду кажется, что он вот-вот подскочит ко мне, но нет: стоит, смотрит, руки в карманах. Его удивление – почти успех, еще бы повод не был таким паршивым. – Родителей, конечно, затаскали по судам. Кажется, они еще тогда собирались развестись, но из-за меня не могли. И делали вид, что всё нормально даже друг перед другом. В комнате тепло, но я вздрагиваю. Железные спицы, постоянное лежание в одной позе, когда не сдвинуться с места, спина уже даже не болит, она онемела. Мама сама не своя, белая словно мел, отец с вечными мандаринами и орехами – никакого шоколада, дантисты всегда, даже со своим ребенком. И у обоих в глазах такое, что даже мне, несмышленышу, страшно и хочется отгородиться железным забором. Вспоминается с неохотой, и хорошо: от той кутерьмы до сих пор не по себе. – Я была еще не достаточно взрослой, чтоб сесть в тюрьму. Отделались огромной компенсацией. В приют меня тоже не отправили. А вот психологом пришлось поступиться. Ты пойми, почему обычно ничего о себе не говорю – разговор по душам всегда очень похож на сеанс психотерапии. Только оттуда мне обычно хочется встать и уйти. Я не переношу это... копание внутри. Фреду меня почти жаль. У него распрямляется спина, глаза перестают светиться злобой. А я не хочу этой жалости. И я говорю то, от чего волосы должны встать дыбом у него на загривке: –Из-за этого меня и забрала полиция – я с месяц прогуливала психолога. И правда, он мгновенно напрягается, рыжий кот, готовый совершить прыжок. Вот оно. То зачем он пришел. Причина всех его, наших бед – моя дурость, мое упрямство. После этого признания он вполне может уходить. Или может отметелить меня, как будто мне без него не хватило. Мне почти хочется, чтоб он бросился на меня. Как обезумевший от ярости кот. Но Фред не двигается с места, и одними побелевшими губами говорит: – Дальше. Я вздыхаю, снова смотрю ему в глаза. Молчу, потому что не знаю, что сказать ему еще. – Я уже давно понял, что это не ты позвонила в полицию. Я не за этим пришел. Дальше, – повторяет он. – А зачем тогда? Молчание. Надо же, почти год прошел, а мне всё не легче. И эти его голубые кошачьи глаза напротив сводят с ума. Раньше казалось, что если посветить в них под определенным углом, они тоже сверкнут ярко-алым. Я просто продолжаю о том, что первое пришло мне в голову: – Мы могли и не встретиться. Я хотела окончить школу экстерном. Лежа на вытяжке заниматься особо нечем, и я читала. Много, почти не отрывалась от книг, загораживаясь ними от действительности. Заглатывала сначала художественную литературу, а потом и учебники за свой класс, за следующий... Однако мать, побоявшись проблем с моей социализацией, почти силком заставила меня вернуться. Фред кивает. – В той школе я проучилась три года. Ни знакомых, ни друзей. Я не испытывала потребности… сближаться после того, что случилось. А потом мать застала отца… и родители развелись. Не знаю, почему она так сходила с ума, к этому шло давно. Но она буквально разваливалась по частям. Забрала меня, купила квартиру на деньги от развода – мы перебрались. Отец угрожал забрать меня к себе. И как видишь, забрал… Кивок, не знаю, зачем он слушает мое признание в умышленном одиночестве. Это звучит настолько жалко и мерзко, что я обрываюсь и перехожу к тому времени, с которого всё действительно началось. – Когда Малфой в коридоре после уроков прицепился к Джинни, я не смогла остаться в стороне. Я была тогда в углу, ну в том закутке возле спортзала. Знаешь, где стулья из актового и узкое окно. Идеальное место чтоб сидеть тихо и просто читать. Снова кивок. – Сначала я и не думала влезать в их спор. Это для меня чревато – послужной список как раз такой, что влезу где-нибудь, и меня или посадят или засунут в психушку… – я вижу, как у Фреда сжимаются кулаки. – Оригинальный способ передавать сообщение о встрече – бить младшую сестру визави. Он выдал, что-то про то, что ждет её братца, правда я думала, да и мы все думали, что он о Роне, а не о тебе. Между ними же была трепетная любовь... Рон всегда велся на Малфоя. Мы проучились вместе год – в параллельных классах, и за это время любое столкновение младшего Уизли и младшего Малфоя оканчивалось чем-то феерическим: если не дракой, так воплями точно. Фред хмыкнул, скрестил руки на груди – оборонительная позиция. Ну да, он не хотел бы это обсуждать, потому что Малфой больная мозоль не только Рона. Но выхода нет – хочет знать, я расскажу. «- Кто? Твои братья? Они мне ничего не сделают, – цедит эта белобрысая гнида весело. – Иначе сядут. Сколько там уже у них приводов за хулиганство? Родители, небось, не обрадуются. Кстати, сколько они отвалили в прошлый раз? Или мне у моего отца спросить?». – А потом он стал распускать руки. Я слышала, как он её ударил. Сказал что-то такое, что легко сможет вытурить её из школы, потому что он здесь хозяин, а она никто… И у меня мозги как будто взорвались. На секунду мне показалось, что это я там стою. Вместе с ними. И это меня бьют. Думаю, он нечаянно повторил что-то из той туалетной сцены… Викки была дочкой преподавателя естествознания, и если бы ей действительно понадобилось, из школы меня бы попросили. – Это в тот день мы познакомились, – сбивает он меня с хода мыслей. Я застываю. И в сотый раз окидываю его взглядом. «– А это мои близнецы, – шепчет Джин мне в самое ухо. У них подвижные лица, рыжие, почти алые волосы, голубые глаза и более коренастые фигуры, чем у Рона. Они почти неотличимы. Братья смотрят на меня весело, один из них, подмигивает. Оба по животному привлекательны. И хотя они не раздевают меня взглядами, да и вообще в них нет ничего непристойного, я смотрю на их веснушчатые лица, думаю о том, где еще у них могут быть эти веснушки, и почему-то краснею. – Я Дред, – первым отзывается тот, который сидит ближе. – А я – Фордж, – кивает второй. И я внезапно даже для самой себя начинаю смеяться. – А на самом деле? Дред-Фред хитро подмигивает мне и шепчет почти одними губами: – Секрет». Не такой, он больше не такой как тогда. Фред, Фред, Фредди. Жесткий профиль спины. Саркастична ухмылка на пухлых губах. Рыжие волосы на голове, на руках. Низкий голос. Что с тобой, Фредди? Зачем это тебе, Фредди? Я же рассказала ему, почему он попался. Я признала свою вину. Но он все еще здесь и ждет от меня чего-то другого. Мучает как кошку за хвост. Это невыносимо. – Да, – киваю и продолжаю, хотя не получаю от этого никакого удовольствия, – мне потом стало страшно. А тогда я взбесилась. Малфой держал её за шею. Они один на один, в коридоре кроме нас никого нет, но она мелкая, лет двенадцать (представь мое удивление, когда ей оказалось четырнадцать), а он здоровый пятнадцатилетний лоб. Я и полезла его бить. Рассадила костяшки, порезала руки, сбила локоть, когда он меня оттолкнул. Ну, ты видел мои руки… Малфой сбежал. Трус. А я посмотрела на свои руки… Я начала сбиваться. Нельзя паниковать – только воспоминания. Коротко вздохнула, помотала головой и продолжила. – Мне в тот день снова нужно было к психологу. Но если бы я пошла туда, или хотя бы к школьной медсестре… Он наконец-то понимает, что разговор будет долгим, берет стул, задвинутый под стол, поворачивает ко мне и садится. – Странно, я думал, что вы знали друг друга до этого. Джин себя так вела... – Это она специально. Не нужно было, чтоб у миссис Уизли возникло много вопросов, а она и так косилась. Жизнь в одном доме с вами сделала её подозрительной, знаешь? – я тихонько фыркаю, а в душе всё дрожит, не желая успокаиваться. – Я и на ужин специально осталась, чтоб не сильно привлекать внимание. Я с Роном не была большой подругой тогда. «В кухню вваливаются встрепанные, грязные и смеющиеся Поттер и его верный оруженосец – они только с футбола, пришли поужинать. Рон крутит головой как сова, а потом замечает меня и его лицо странно вытягивается. – А она здесь зачем? – выдает он вопрос тоном далеким от вежливого. – Рон, – одергивает его миссис Уизли. – Гермиона – моя подруга, – парирует почти одновременно Джинни и хмурится. – Гермиона, значит? – Рон неодобрительно косится в мою сторону. Мы сверлим друг друга взглядами. Я знаю, что если бы не миссис Уизли, он бы уже высказал мне, что думает, и выставил отсюда. – Гермиона, – твердо отвечаю я ему, пусть и не совсем тактично, но я хочу стоять на своем. Воздух между нами искрит, но нас прерывает Поттер, легко толкая Уизли в плечо. Я закрываю глаза и отворачиваюсь, как только мы теряем зрительный контакт. – Пойдем, приведем себя в порядок, дружище, – говорит он, явно пытаясь сгладить обстановку. Я знаю, мне нужно как-то оправдать эту нелепую сцену, поэтому поворачиваюсь у матери Рона и поясняю: – Мы немного не ладим. Сидим рядом. Джинни лишь тихонько хихикает, и мать Рона, кажется, все понимает». – Но после того случая Поттер взял надо мной шефство. Он всё думал, Малфой может подкараулить возле школы и отметелить меня за позор. Представь себе, стал встречать меня каждое утро у дома и провожать тоже. Мама косилась, она-то думала, что за мной начал ухаживать мальчик. – Он мог, но не стал бы. Малфой, в смысле. – Дай угадаю, вы встретились с ним и поговорили. Фред мрачно кивает, и так я внезапно догадываюсь, что фингал под глазом у этого засранца, похоже, был не моего авторства. – Гарри, мне кажется, особенный. Не знаю, как можно быть такой сукой как его тетка. Морить голодом, запирать в чулане. Он же замечательный! – я ловлю на себе смешливый кошачий взгляд и чувствую себя немного Джинни. – Я из-за него и подружилась с Роном. Иначе было совершенно не возможно. Нет, изначально я думала, что твой братец, тот еще… умник. Но Гарри… Мы оба вздыхаем. Они действительно стали со мной сближаться. Более спокойные взгляды. Постоянное обращение за какими-то мелочами вроде ручки или точилки. Улыбки. Гарри провожал меня домой и из дома, приглашал смотреть на футбол, и в целом был настроен более дружелюбно, чем его лучший друг. После той сцены со списыванием, о которой я рассказала Джинни (потом выяснилось, что у Рона болезненное самомнение, так что это был мой промах – рассказать о его неудаче колкой младшей сестре) Рон сначала косился и бухтел. Потом решил, видимо приспособить меня к делу, но вместо того, чтоб откровенно сдирать то, над чем я корпела (кто бы ему дал), просто стал просить проверить его работу. Поначалу у меня глаза сходились в кучку от обилия бреда, что он выдавал, но со временем он стал внимательней. – Однажды отец раскошелился на алименты. Он не бедствует, как ты понял, – я обвожу комнату взглядом. – Мать сначала и вовсе не хотела брать. У нас всё было. Но отец никак не соглашался. Тогда мама плюнула и спустя какое-то время просто отдала все деньги мне… я тоже не знала, что с ним делать, по правде, они жгли мне руки. Я бесилась тогда, и мне хотелось выкинуть их в урну. А потом я посмотрела на Гарри и Рона. «Шестьсот фунтов оттягивали карман. Слишком большая сумма, слишком бесполезная для меня. Она неприятно осела где-то в душе, царапая и беся. Нужно было и не брать их у матери, но… но у нее было такое лицо, что я не смогла. – Грейнджер, давай быстрее, – поторапливал меня Рон. – Нам еще на футбол успеть, а ты как клуша. Я уже достаточно знала рыжего, чтоб не обидиться. В конце концов, они провожали меня домой, жертвовали свои временем. Это дорого стоило. Дороже этих жалких фунтов, которыми от меня откупились. В коридоре я нагнулась, чтоб завязать шнурок. И машинально почему-то обратила внимание на обувь парней. Ну что ж, кеды у обоих не поддавалась никакой критике. И меня осенило…» – Так это ты им бутсы купила? – он удивляется, и его удивление похоже на удивление Рона, когда я вместо дома потянула их в магазин. Сперва они разозлились. Но я не знала, куда девать эти деньги. И они приняли их от меня. Правда заявили, что это они просто взяли в долг и когда встанут на ноги обязательно их мне отдадут. – Я. Но миссис Уизли мы соврали, что этот спонсорская помощь для школы. Как же. – Дела… – тянет он. Я решаюсь. – Она на меня сильно злится? – спрашиваю я, почти затаив дыхание. На похоронах, когда мы последний раз виделись, она вслед за своими детьми отводила от меня взгляд. Фред внимательно на меня смотрит и говорит: – Она сильно злится на меня, – поясняет он, потом уточняет. – На нас с Джорджем. Но возможно она уже успокоилась. Мы не видели её несколько месяцев с тех пор, как нас выперли из универа и мы перебрались в Лондон. Я киваю. Он не отвечает на мой вопрос. А я и так всё понимаю. Свои дети всегда дороже чужих. – А остальные деньги мы просто прогуляли. Проели. Взяли с собой Джинни и сходили в Мак. В супермаркете купили несколько коробок дорогих конфет, съели их прямо на парковке. Катались в тележках как дети, охрана косилась, но ничего не говорила. А у тележек, оказывается, колёсики так и норовят повернуть в сторону, когда их разгоняешь. Иногда мне кажется, что я, возможно, пыталась купить их дружбу. Но суть в том… черт, извини, не могу. Я вздохнула. Эмоции заставляли меня дрожать. Мне порой казалось, что они не важны, а вдругоряд, что только они значение и имеют. – Просто столько лет я пряталась от людей в библиотеке за книгами, что больше не понимала, где дружба, а где нет. Отец потом еще давал деньги. Мать отдавала их мне, я сначала так же тратила их с Гарри, Роном и Джинни. Потом Гарри однажды всё пресёк. Сказал, чтоб копила на университет, потому что из них троих я одна не смогу попасть в него со спортивной стипендией, а грант как одарённая попробуй еще выбей. И я начала копить, хотя прекрасно знала, что отец, хочу я того или нет, все равно заплатит за мое обучение. Деньги были у матери в квартире. Лежали в жестяной банке из-под чая, и там накопилось как раз на первый семестр колледжа. Когда парней повязали, но ничего не было еще ясно, я чудом вторично смогла выскочить из отцовских лап – «уехала к матери». Мать видела от силы час – потом сбежала, специально закатив скандал и понимая, что отцу она ни за что не позвонит. На самом деле, я собиралась в тот день к Малфою – умолять вытащить Фреда из-за решетки – худшая моя ошибка. Тогда же я сделала крюк на школьную спортивную площадку, где парни обычно играли в футбол. Я попробовала сунуться к Джинни, но она не взяла. Прожгла меня таким взглядом, что впору повеситься, и прошла мимо. И я отдала деньги Поттеру – попросила пустить в ход, если будет возможность. При этом Рон сверлил меня ненавидящим взглядом из угла стадиона, но не подошел. Понятия не имею, знает ли Фред о деньгах. Это не важно. – Джинни выиграла кубок по лакроссу. Помнишь, меня пригласили отметить это с вами? Я была счастлива за нее. Но я… – Ты бесилась… – поговорил он. – Так заметно? – мне было неприятно понимать, что они видели мои эмоции. – Джинни не заметила. Видел я, Дред и… ма. Молчание. Кошачий взгляд сдирает с меня шкуру. Он видит больше, чем я стремилась ему когда-либо показывать. Я стыжусь саму себя. Но я обычный человек, и мне хочется оправдаться. - Просто у Джинни было всё, чего хотелось мне: семья, возможность заниматься спортом, ну и просто нормально двигаться. У меня от ходьбы в тот вечер нога настолько болела, что Гарри в итоге дотащил меня на руках и даже занес в квартиру. Тот вечер кружился у меня в голове, сводил с ума. Бесконечное веселье, домашняя еда, смех и шутки. И даже самодельные, как я потом узнала, фейерверки и хлопушки от близнецов. Тепло, счастливо. А мама последнее время перевела нас на полуфабрикаты – ей было некогда готовить, я никогда это делать не умела. Мы с матерью, казалось, застыли на перевалочном пункте, с тревогой ожидая, когда поезд тронется и тронется ли вообще. Вечером, когда пришло время уходить, меня снова провожал Гарри, как он это делал уже много раз. Вечерний город светил окнами и фонарями, но на улице уже редко кого встретишь. Сначала мы шли молча. Потом посмотрели друг другу в глаза и поняли все без слов. Голод, бесконечный голод по вниманию. По семье, по любви. Мы оба были искалечены, нас обоих любили не в той степени, которую мы жаждали. Сегодня мы были в круге, а потом как два дельфина-самоубийцы выбросились в реальность. «– Хороший был ужин, – наугад бросает он фразу. – Да, действительно, – улыбаюсь я. – В жизни ничего вкуснее не ела. – Миссис Уизли отлично готовит. – Особенно десерт. У меня родители дантисты, у них предубеждение к сахару, – объясняю я. Он вздохнул. – Что с ними случилось? – выдыхаю я, в общем, и не надеясь на ответ. – С твоими родителями? Но спустя какое-то время он отвечает: – Авария. Отец не справился с управлением. Тётка говорит, что они с мамой были пьяны. – Извини. – Ничего. Мне чуть больше года было, так что я их даже не помню. Мы помолчали. – Хотел бы я иметь такую же семью, как и у них, – задумчиво изрекает он, явно подразумевая Уизли. И я, сама не зная зачем, снова киваю». Я прихрамывала все сильнее, так что сначала внимательный Гарри тащил меня под руку, потом закинул мою руку на шею, потом и вовсе на руках и почти бегом. Мама ошалела, когда это увидела. – Я два дня не могла дойти до школы. Гарри таскал мне домашку, и даже книг из библиотеки принес, вот уж где подвиг из подвигов. Ты не голоден? Он отрицательно качает головой. А я больше не могу. Дело идет к обеду. Есть не хочется, но в горле сухо как в пустыне, а вода на кухне. – Подождешь меня здесь, – говорю я, уже немного осипшим голосом. Встаю и выхожу. Короткими перебежками иду на кухню, в которой и то приятней находится, чем у меня. Достаю бутылку с минералкой из холодильника. Мне хочется реветь, мне хочется бежать, биться головой об стенку холодильника пока не расшибу в кровь лоб. Разрешаю себе сделать это один только раз – помогает слабо. Хватит. Наболелась. Навоевалась. Он такой чужой. Как всегда недоверчивый, холодный со мной, но настоящий – такой он – настоящий. И я не знаю, могу… могла ли я рассчитывать на что-то другое. Меня тошнит от страха, но я на негнущихся ногах иду обратно в свою комнату.