Рыжий кот

Я хочу продолжить, хотя ощущение такое, что мне проще было бы вскрыть свой череп и показать ему что там внутри, чем это озвучивать. Почему-то мне все больше кажется, что это не он. Это не материальный Фред Уизли, а какая-то его оболочка, которая пришла сюда только ради того, чтоб я ей исповедалась, как не исповедовалась ни одному психологу. Почти без эмоций, уже без злости. Он тоже почти невозмутим. Может быть от этого даже легче – рассказывать ему дальше требует от меня смелости, а если он будет мне сопротивляться, я просто не смогу. – Когда приехала полиция. Это с подачи школьного психолога… эта Трелони. Ты её видел? Фред только кивает. Ну да, их как хулиганов тоже посылали к ней. – Шали эти по самые уши, очки на пол лица. Я когда с ней говорила, мне все казалось, что она похожа на персонажа аниме. Гадалка-шарлатанка с ярмарки, к которой доверия ни на грош, а такта у неё и того меньше. Мне не нравилось к ней ходить, и я решила это не делать. Зря... Я резко перескакиваю на серьезное: – Больше всего удивило, что они забрали тогда не только меня, но и вас. Я волновалась. Бесилась, что вас подставила. «Констебль и социальный работник постоянно провожают меня глазами, когда я мотаюсь, собирая в сумку ключи, мобильный, кошелёк. Гарри, Рон и Джинни выглядят встревоженно, а первый даже порывается спорить и защищать меня, хотя я знаю что это не только бесполезно, но еще и может навредить ему самому. Сириус, пьяный в дымину, так и не вышел посмотреть что происходит, но это к лучшему, только скандала здесь не хватает. Стоя в прихожей я отрывисто обещаю своим друзьям, что скоро вернусь. Социальный работник, мисс Амбридж, которую я видела один раз на Рождество и взбесила она меня еще тогда, только тихонько хихикает на это. И я надеюсь, что она не прокатится сейчас по сиротстве Гарри и по многодетности Уизли, о которых, несомненно, знает, иначе я за последствия не в ответе. – Оп-па, и эти здесь. А ну ка на выход, красавчики, – говорит дородная дама-констебль близнецам, которые мелькают в дверном проеме возле прихожей. Я обуваюсь, и сердце падает куда-то в пятки». – Ты уже тогда знала? – Я догадывалась. Но предпочитала не верить. Ты тогда начал доверять мне, и наименьшее, чем я могла вам отплатить – неверие. Хотя, выходит, зря. Мне не хочется думать о нормальности своего поступка, хотя покрывать наркодилеров не самая высокоморальная вещь на свете. Если бы это не был Фред, я бы первая пошла в полицию – и это отвратительней всего. Такая правильная и спокойная я, которая попрала все свои моральные устои, и падала все глубже в пропасть. Я, которая постоянно пыталась доказать себе, что не виновата в той драке, которую даже не помню. Всё пошло прахом. Заниматься сексом у нас уже получалось, и я перестала чувствовать себя идиоткой и бревном. Его не любовь отошла почему-то на второй план. Наверное потому, что Фред начал смотреть на меня ласково. Не так, не как кот на мышь, как смотрел обычно раньше. И ради этого я была готова почти на всё. Я что с ума сошла. Домой к матери приходила раза два в неделю. У Сириуса не было нормальной стиральной машинки – пока матери не было, я стирала дома. Я училась готовить, хотя у меня всё горело, и съесть это мог только Гарри. Я почти перестала учиться, выкатываясь только на остаточных знаниях. Экзамены еле сдала. Я просто не могла больше ни на чем сосредоточиться. Я сама себя ненавидела такой, потому что это была не я в моем теле. В борьбе с самой собой и своей любовью я проиграла. – Из участка меня забрал отец, я говорила? – Нет. Но Гарри ходил к тебе домой. Твоя мать говорила. У меня вдруг сводит скулы. Гарри, не он. Гарри, который нравился его сестре. Да черт же возьми! Спокойно. Он не мог. Он был под арестом. Но это не успокаивает. – Мать заявила, что не справляется со мной. По-моему, чистую правду сказала. Мы с Гарри фактически жили на площади Гриммо. Туда порывался переехать и Рон, Джинни да близнецы, но миссис Уизли не пустила. Ей наконец-то перестало нравиться, что мальчишки проводят время в доме пьяницы и уголовника: здравый смысл перекрыл ностальгию по молодости. – Как тебе жилось у отца? Первый день я думала, что это все ерунда, я погощу пару дней и вернусь к маме, считай обратно на Гриммо – у нас были каникулы, это было приемлемо погостить у него немного. Я сжимала зубы и терпела. Однако на третий день отец уведомил меня, что у матери я больше жить не буду с их обоюдного согласия. Хватит с меня этого неблагополучного городишки, и друзей-сидельцев и сирот. На этот раз, я останусь у него, буду иметь нормальную семью, друзей, ходить к психологу, учиться на одни пятерки и продолжу семейное дело. И все у него было так отлично, так самодовольно, что я с трудом удержала руки при себе. Я пыталась отпроситься у него спокойно. Я использовала все уловки, которые, так или иначе, опробовали на мне все эти психологи, психоаналитики и прочие психи. Не вышло. Дантисты тоже неплохо разбираются в поведении пациента. Потом я выла на луну. Дня четыре. Я бесилась и сходила с ума. Я не знала что с ними, отец отобрал у меня телефон. И вымолить его обратно вышло не сразу. Зачем это Фреду? Это его не касается. Потрахались и отлично, причем давно. Я просто опять об этом забыла. Забыла о нашей правде. – Плохо. От него я отвыкла. К Мэри вместо мамы я приспосабливаться не хотела, да и не могла. Она тоже не могла привыкнуть ко мне, и до сих пор не может. Мы словно кошка с собакой. Я осталась один на один со своими мыслями. Быть снова сама по себе, после того, как стала частью чего-то большого, светлого и счастливого – невыносимо. Мне тогда было невыносимо. Еще и задержка началась, и я судорожно размышляла, не беременна ли. Мне хочется потрясти своей дурной башкой, из которой все никак не уходит хмель воспоминаний. Окна бистро выходят на небольшой парк, где резвятся дети, и есть несколько пустых скамеек. – Пошли, надоело тут сидеть. На нас уже косятся, – бормочу я. Фред кивает. Что в его глазах не разобрать. Мы выходим из бистро в летний зной, переходим дорогу и садимся на первую попавшуюся лавку под деревом. – Потом Сириус умер, – чуть не произношу «самоубился, придурок», но в последний момент себя останавливаю, потому что это уже ни к чему. – Отец долго не хотел меня отпускать, хотя узнала одна из первых – Гарри позвонил. Я расколотила в доме стеллаж с посудой и загнала себя в истерику, пока до него дошло, что вот здесь спорить со мной бесполезно. У Фреда сжимается челюсть. – Он поначалу пытался урезонить меня тем, что мертвым не помочь. Но я плевалась ядом и орала, что еду к живым. Я должна была быть с Гарри в тот день. Мне не нужно ему это объяснять. Мы все должны были быть с Гарри. Хотя его и не было. Их с Джорджем не отпускали. Выдыхаю. Всё не важно, всё в прошлом. Странные дела творятся. Мы сидим напротив детской площадки, смотрим на детей и говорим о смерти. Детишек мало, жарко еще. Думается, что мой ребенок от Фреда, которого не было, мог бы сейчас быть совсем крохотным. Не то, что тот бутуз, которого держит за руки, судя по всему, молодой отец. Ему, наверное, уже больше года, хотя я мало что понимаю в маленьких детях. Рыжий Фред и смерть – это нонсенс. Смешнее только Фред и отцовство. Прощание устроили на площади Гриммо. Было пусто, тихо и мрачно. В доме пахло пылью, старостью, алкоголем и жженым порохом, так что у меня ком стоял в горле. Пришли даже те, кто давно не поддерживал с Сириусом отношения. Дурная, сволочная штука жизнь, раз те, кто тебя знал, приходят к тебе только на похороны. Где они были, когда он пытался жить? Почему не пришли, когда катился вниз? Верховодила миссис Уизли, не смотря на то, что последнее время с Сириусом она постоянно лаялась. Но она хотя бы пыталась что-то сделать, как-то его спасти – и это вызывало во мне уважение. Хоронили в закрытом гробу. Гарри, весь аж зеленый, был одним из тех, кто его нес. На кладбище не задержались. Рон и Джинни отворачивались от меня и злились. Вышло так, что я подставила близнецов с этим приездом полиции. А я и не подходила к ним – это было выше моих сил, сопротивляться еще кому-то, все нервы ушли на отца. – Вас не выпустили на похороны. Гарри был не в себе, а меня просто ноги не держали. И я пошла к тебе в комнату… ну помнишь, та, где мы ночевали. «Траходром» всплывает в голове знакомое слово. Это Сириус пытался поддеть – он знал о нас. – И? – тянет он, но он знает, что я могу ему сказать. И что лежало на столе в простой синей папке он тоже помнит. Не понимаю, зачем я вообще взяла её в руки. Если бы не моя страсть лезть везде своим длинным носом, я бы не валялась потом почти год в больнице. – И тогда ты пошла к Малфоям? – Не сразу. Я надеялась, что все рассосется само. Но потом однажды позвонила Гарри, и он сказал, что у вас проблемы. На самом деле, я не собиралась выдавать ему всю себя. Я думала, я в относительной безопасности, потому что эта папка – обоюдоострый клинок, и если она всплывет – сядут все. Но он прислал своего младшенького, и вышло, как вышло. «Уже темно. Я стою на спортивной площадке за школой в свете единственного на всю округу фонаря. Обычно тут крутятся компании, но сегодня глухо. И на меня исподволь накатывает паника. Малфой младший и его дружки появляются как-то неожиданно. Идут тихо, только тени шуршат по школьному двору. Их пятеро и среди них есть даже одна девчонка, что меня не слишком-то и обнадеживает. Все его одноклассники. – Принесла? Я киваю. – Давай сюда, – протягивает он руку. Повелительно. Холодно. И в его взгляде что-то такое безжалостное. Только тут, сейчас я осознаю, в какие неприятности я влипла. Никогда он мне не поможет. Я ошиблась. На мгновение возникает желание поторговаться – перед тем, как прийти к Малфою, я сняла копии со всех отчетов. Но оно тут же исчезает, потому что этим ходом можно только навлечь на себя еще большие проблемы. И я продолжаю блефовать: – Стой. Не дам. Какие у меня гарантии? – я стараюсь быть спокойной, но голос дрожит. Один из его дружков ржет. – А никаких, – усмехается Малфой.– Да и вообще, убиралась бы ты отсюда, пока цела, Грейнджер, а то ведь мы и адрес твой знаем. Потом молча подходит и вырывает у меня папку из рук. И ему это даже не составляет особого труда. На меня накатывает бессильная злоба, с которой не справляется даже страх. Наверное, оскорблять врага в моем случае было первостепеннейшей авантюрой, но с другой стороны злость делает человека глупцом, а мне это и нужно было. Мне вообще нужно было хоть что-то, чтоб у него отключились мозги. И это мое самоубийство: – Ушлепок, – шиплю, копируя его выражение лица, сдобрив слова значительной долей сарказма. Две секунды и кулак со стороны таранит мое ухо, заставляя оглохнуть. Я вылетаю из светового круга». – Папка-то цела? – Да. Мы смотрим друг на друга и понимаем, что сейчас никто не будет давать ей ход. Пока мы в безопасности, но оба разумно опасаемся. Да и компромата на него с братом там более чем достаточно. Он задает бессмысленный, но страшный вопрос. Не были бы близки, не простила бы: – Тебя насиловали? – Нет. Не додумались, слава Богу. А потом он внезапно берет меня за руку. Мы сидим. Долго. Так долго, что где-то наверное уже успела родиться новая галактика, или смог появиться на свет еще один ребенок, которого никогда не было у меня с ним. Внутри меня взрываются звезды, сердце грохочет в висках, и я даже дышу через раз. Восприятие мира сминается в тугой бумажный комок и неспешно распрямляется. А между нами будто с громким треском рассыпается невидимая стеклянная стена. – Зачем ты пришел? – шепчу я вопрос снова. Глаза сухие, но как же хочется плакать. И он, наверное, собравшись со всеми мыслями наконец-то произносит: – Потому что боялся опоздать. Я и так уже больше чем на год опоздал… Вокруг нас носятся подоспевшие за время разговора дети. Я смотрю ему в глаза, и в них… раскаяние. Солнце клонится к закату. Я вынимаю руку из его руки. И он понимает меня без слов. Мы поднимаемся и идем вдоль забора по незнакомой улице – я несколько месяцев не выходила из дому и ничего толком не знаю. Когда отходим достаточно далеко от людей он, снова будто зачарованный, меняет тему и рассказывает: – Я собирался всё бросить. Даже не ради тебя. Я вообще хотел с тобой расстаться, когда собрался из этого вылезать, чтоб не зацепило по касательной. И не ради Джорджа, хотя это я виноват, что он погряз в тине – заводила всегда я, он просто не против кипиша. Я молчу, понимая как ему важно мое молчание. – Нет. Это было бы форменным свинством. Потому что когда ты бросаешь ради кого-то, это означает, что ты к этому вернешься, стоит этому кому-то, несомненно замечательному, скрыться с горизонта. Всё ради себя, Грейнджер. Ради своей жалкой, загубленной душонки. Он идет, чеканя шаг, и мне почти чудится, что я вижу его на построении на прогулку в робе. Чуть заметный след, но он уже есть в его душе, в его памяти. – Однако папаша Люц, не любит, когда ему отказывают и махают ручкой на прощание. В отделе у нас все куплены, это я точно знаю, – резкий вздох. – Та трава, с которой нас взяли – она уже не наша. У меня на голове зашевелились волосы. – Нам подкинули её, Гермиона, прямо и спокойно перед входом в полицейский участок. Маленькую дозу. Потребительскую, можно сказать. Повезло, Малфои любят попугать. Если бы оптовую – сели бы на дольше. – Сколько? – едва не шепчу я. – Полгода*. Возвращаться желания нет. У меня кружится голова. –Ты снова…? – Нет, – кривится он. – А если снова…? Не вам. Миссис Уизли? Гарри, Джинни, Рон? Он смотрит долгим взглядом на меня. – Не будет этого. Может и было бы, но уже не будет. И я… благодарю тот день, когда я встретил тебя. – Что? – едва ли не шепчу я. – Я эгоист, Гермиона. Если ты растешь в огромной семье с пятью братьями и пигалицой–сестрой, трудно вырасти кем-то другим. И сволочь каких поискать. И не боюсь уже ни грязи, ни смерти, потому что это было. Но так как с тобой, мне больше нигде не везло. Я не понимаю. – Ты знаешь, кому лечит зубы твой отец? – с усмешкой спрашивает он, и смотрит на меня в упор. И тут до меня доходит. А вместе с этим, набегает волна непередаваемых чувств, в которых ни малейшей надежды разобраться. – Тебя побил Малфой младший со своей компанией, да? Я киваю. Вспоминать… не хочется. Мерзко, противно и муторно. Сколько всего я пережила после этого – и никакой спасительной амнезии – только его рожа перед глазами. – Его, конечно, не посадили. Но старшему за это очень сильно прикрутили гайки. Это у нас там он главный царь и бог, а в Лондоне он так… рядовой, из провинции. А моё имя, оно по всем метриками, по всем явкам и паролям связано с твоим, потому что ты нырнула вслед за мной – все кому нужно, это знают. Я стою, словно громом пораженная. – Я благодарен тебе, – так тихо шепчет он, что я его почти не слышу. – Они отстанут от нас из-за тебя. Только из-за тебя и отстанут… но если ты думаешь, что я только из-за этого здесь, то нет… Мы приходим на остановку, но тут пусто. Судя по расписанию, автобус ушел пять минут назад. Следующий будет минут через двадцать. Отец уже, наверное, дома и волнуется. Я впервые ловлю себя на том, что больше на него не злюсь. Нужно будет перед ним извиниться. Потом, как остынет после моего сегодняшнего побега. А потом вспоминаю еще одно. – Почему ко мне никто не приходил? В больнице? – Потому что никто не знал где ты, – он сжимает кулаки.– Тебя тогда подкинули маме на крыльцо, не помнишь? Джинни сама вызвала скорую. А я даже не знал, что с тобой случилось, ко мне тогда не пускали. Они потом пытались узнать, где ты. Особенно Гарри усердствовал. Почти бесновался. Но твой отец уже перевез тебя куда-то. А мать… мать парней чуть с порога не спустила… это ведь из-за нас ты в больницу загремела. Я киваю. Теперь понятно, почему меня не навестил никто их них. – Я даже не знала, что вас посадили. Думала, просто забрали до выяснения. Думала, что у тебя будет всё в порядке. Я только после звонка Гарри поняла, насколько всё серьезно... Это почти ответное признание. Мне кажется, что будь мы немного более откровенными друг с другом, и всё сложилось бы по другому. – Ты исчезнешь из моей жизни снова? – спрашиваю я почти равнодушно, скрывая за этим целую бурю эмоций. – Нет, – коротко и отстраненно отвечает он. – Но пока я беден как церковная мышь, судим и станцевал недавно вальс на мозолях не очень хороших людей. Да и отец твой не оценит. Чтоб быть рядом, мне нужно стать большим, чем то, что я сейчас. Да, Фред клоун, но не романтик, определенно. Мы молчим. Я думаю, хватит ли у меня терпения дождаться его. И хватит ли силы дорасти до него и его идеалов. – Я хочу уехать, когда стану совершеннолетней, – роняю я. – Далеко и насовсем. – Не дурей, – он морщится. – Говоришь как Джинни. То, что этот ребенок однажды пытался учить тебя, как соблазнять мужчин или что там еще было, еще не значит, что она права всегда и везде. Народу на остановке пребывает. Я не совсем уверенна, что она еще ребенок, но это не так уж и важно. – Она была первой, с кем я целовалась, – решившись, роняю я. И он внезапно хрюкает от смеха. – Не знал, что безрассудство это воздушно-капельное заболевание. – А сам-то? Он хмыкает, но молчит. Мы ждем автобус, и тот даже начинает немного запаздывать, когда Фред решается: – На этот раз, я хочу, чтоб всё было правильно, – улыбается он. Спустя время добавляет: – Я буду медленно за тобой ухаживать: дарить цветы, оставлять их на пороге, или где еще. Приглашать тебя на свидания. Читать книги, которые ты любишь. Добьюсь того, что меня будут уважать, и твои и мои родители. Знаешь ли, вообще чего-то добьюсь, на этот раз сравнительно честным путем. Замуж тебя позову. Я ведь никогда не пробовал. Я тоже. Никогда его таким не пробовала. Врет, наверное. Городской автобус минует поворот и едет к нам с такой неотвратимостью, словно это асфальтный каток. Он смотрит на меня. В меня. Как стал смотреть тогда, когда еще доверял. Когда я значила для него много. Когда учил меня в той огромной кровати быть немного собой. Затем наклоняется и целует в щеку. Медленно наклоняется, касается нежно, но словно царапая сухими губами. – До встречи, – шепчет он. Я смотрю ему в глаза. И молчу. Нельзя броситься к нему в объятия. Нельзя. Потому что я тоже хочу, чтоб всё было правильно. Даже если кому-то покажется, что нет. Даже если невыносимо. Я улыбаюсь: – До встречи.