Рыжий кот

Потом я шепчу, отложив ложку и зажмурившись: – Меня бросало от тебя дрожь, каждый раз как я только тебя видела. И даже от запаха твоего тоже. А ты корчил такую святую невинность, что от тебя тошнило. Ты же всё понимал, да? Он стучит ложкой по тарелке – я была права, голодный. Потом откладывает. Молчит и выдавливает из себя: – Да. Забавно и смешно, еще год назад, вздумай, кто обсуждать эту мою часть жизни за обедом, полоскать мои чувства в супе, я бы этого человека в супе и утопила. А тут ничего. Сижу, думаю. И мне чудится, что сложнее мне признаться было в том, что он не знал и не видел, потому что совсем не знал меня, чем в том, что я чувствовала, когда мы сближались физически. Секс и потребность в теплоте оказались неравноценными для меня, и вовсе не синонимами. – Меня первой разгадала Джинни. Даже раньше, чем я сама себе призналась. Я помню её ошарашенный взгляд во тьме пыльной комнаты, даже какой-то разочарованный во мне, и фразу: «Я думала, ты умнее». Этим она, в общем, и охарактеризовала все наши отношения: несколько месяцев взглядов и тока, и один – мучений. - А потом начались эти… случайности? Не знаю, как называется, когда полуголая девушка, лепеча что-то бессвязное, вешается тебе на шею. Хотя первый раз всё было наоборот. «Ванны у Сириуса в доме паршивые и старые, как и весь дом. Мне хочется спросить, какого черта он его не продаст и не купит что-то меньшее, но приличное, но это ведь не мое дело. Садиться в нее откровенно страшно, и я просто принимаю душ стоя, надеясь смыть с себя сегодняшний день. А в особенности вчерашний вечер. Джинни конечно выдумала полную ерунду. Да. Мне нравится Фред. Пора себе в этом признаться. Но это вовсе не повод вешаться ему на шею, как сумасшедшая фанатка на рок-звезду. Тем более, как фанатка. Внезапно дверь открывается. Я оборачиваюсь, и моргаю, пытаясь стереть пену с глаз и, подозревая копчиком, что сейчас что-то произойдет. На пороге Фред Уизли собственной персоной. Медленно багровеет, но взгляд не отводит. – Ой, – говорит он. Как любая девчонка, подвластная вечным женским инстинктам и врожденной девичей стыдливости, я начинаю визжать». Здесь нас, конечно, подставила Джин. Это я узнала уже после того, как на мои вопли сбежался весь дом, а всё еще красный Фред сказал, что сестра попросила его что-то ей принести из ванной наверху, где я собственно и принимала душ. На мои возмущения Джинни, которая, кстати, на визг не явилась, да и вообще где-то спряталась на пару часов (чувствуется опыт), только сказала, чтоб я не маялась дурью, а ловила момент. Там более я ей нравлюсь гораздо больше, чем какие-то непонятные потенциальные подружки Фреда. Я для неё своя. После этого мне все еще было не по себе некоторое время. Я даже переехала к матери на неделю под каким-то незначительным предлогом. Но дома, после недели у Сириуса, куда фактически смотал удочки Гарри от своих опекунов, было мертвецки скучно. И я вернулась… «Привет, Грейнджер!», - ухмыльнулся Фред, как только я вошла в дом, и его голубые глаза мигнули в полутьме прихожей. И я решилась. Была, не была. Риск опозориться был велик, но что-то подсказывало, что если я струшу – будет только хуже. Младшие Уизли толкались теперь на Гриммо как у себя дома. Гарри и Рон, по причине зимы забившие на футбол, маялись от безделья, слушали Сириуса с его вечными молодецкими байками и изредка снисходили до уборки или уроков. Я бы усердствовала с последним, но у меня в тот момент появилась другая цель. Постепенно, мало-помалу, я старалась привлечь внимание Фреда. Взгляды, попытки схлестнуться с ним в словесных пикировках, которые поначалу прерывали Джордж или Гарри. Робкие, почти что случайные касания рук, даже легкие улыбки. Он не реагировал. Маленькая, глупая дурочка. Мои тонкие намеки, были толщиной с ногу мамонта. Мне в пору было бы прекратить, вот только я свято верила, что он просто не понимает. Тогда я приступила к более решительным действиям. Не нашла ничего умнее, чем заскочить к нему в ванную – у меня всегда была слабая фантазия. Почти раздетая, вроде как задумчивая. Он, слава Богу, не орал. И даже сидел в ванной, так что я ничего не видела, кроме голого торса, худых плеч и жилистых рук. Фред только картинно поднял брови, глядя на меня в одном полотенце. Мне ничего не оставалось кроме как тоже сказать «ой» и шмыгнуть за дверь. А потом краснеть целую неделю в его присутствии и думать, что он отреагировал никак. Даже вспоминать сейчас мерзко. – Ты сама додумалась? – Идея Джинни. Это она решила, что раз уж мне так хочется, чтоб меня повозили мордой по полу, я могу творить такую дурь. После этого я даже немного успокоилась. Достаточно, чтоб больше такие глупости не совершать. И чтоб заметить, что он смотрит на меня заинтересованно, но не более… – Думаю, она пересмотрела мелодрам, но мне к тому моменту крышу сорвало. А тебе? – мне почти хочется, чтоб Фред втоптал мои чувства в грязь. Однако он выглядит задумчивым, щурится, и медленно качает головой. Потом говорит куда-то в пространство: – И мне сорвало, Гермиона. Но я терпел. Я именно тебя хотел. Не любил. Я мстительно начала ковыряться в супе, однако он не замолкал, игнорируя то, чем я занимаюсь. – Я думал, признаться, что ты достойна большего, чем я, со всеми моими заморочками и проблемами. И, наверное, я до сих пор так думаю. Я поднимаю на него взгляд, но вижу лишь бесчувственную маску. В общем, я вернулась к той же стратегии, которую и вела: улыбки, препирательства. Фреду не то чтоб было до меня дело. Они были чем-то постоянно заняты. Приходили, уходили, когда кто-то являлся к ним. Бывали и девчонки, но я старалась не выходить из равновесия и делать вид, что не замечаю. На мои редкие вопросы о том, чем там они занимаются, Джордж отшучивался, а Фред и вовсе только хмыкал. Знала бы я всю правду, наверное, я бы взвыла в голос. Но им как-то удалось на время усыпить мою бдительность. А может я просто не могла поверить в то, о чем догадалась, потому что на свой день рождения они устроили нечто невероятное, и это могло объяснить всю эту конспирацию. Праздник был домашним. Это было странно, если учитывать, что в их возрасте – совершеннолетие – шутка ли, молодые люди обычно стремятся отмечать вне дома с друзьями. Правда, без друзей не обошлось. Меня, как ни странно, пригласили. Видимо, таки приравняли в правах с Гарри. Помимо меня был еще их друг Ли Джордан и три девицы: Анжелика, Кэти и Алисия. Признаться честно, большую часть того вечера я мучительно думала с кем из них? Трое парней, трое девушек, слишком легкая арифметика. Я ревновала просто бешено. Пока мы сидели за столом у меня в животе будто разверзлась дыра, а голова постоянно кружилась. Джинни, сидевшая по правую сторону, все понимала и даже шептала что-то успокаивающе-обвиняющее в мое ухо, но я не слушала. Стряпня, наверное, была отличной, но я совершенно это не помню. Нам всем даже разрешили по небольшому стакану вина, а именинникам два, и Джинни, тихонько вздохнув, пододвинула мне свой бокал, когда заметила, как я залпом осушила первый. «Когда блюда опустели наполовину, а гости сыто и лениво начали переговариваться, близнецы внезапно встали и заговорили по очереди в той своей особенной манере, когда не понятно, отрепетировано это заранее или они и правда читают мысли друг друга: – А сейчас мы хотим… – … подарить подарок нашей ма… – … которая нас очень любит… –… даже не смотря на то, что… –… не различает. Джордж подошел к миссис Уизли и галантно подал ей руку. Она заалела как маков цвет и улыбнулась. И столько гордости было в её глазах, столько любви, что мне самой, до этого бывшей в отвратительном настроении, перехватило горло. – Нам во двор, – уточнил Фред, выскакивая первым. Стемнело. В начале апреля на улице было еще холодно, но немного потоптавшись в прихожей, кое-как накинув куртки и толком так и не одевшись, мы всё же высыпали наружу. Фред стоял возле каких-то жестяных банок метрах в двадцати посреди сада. Одна из девчонок решила подойти ближе, но Ли Джордан, тот самый друг близнецов, удержал её за руку. – Готовы? – громко спросил Фред, и не дожидаясь ответа наклонился, чиркнул зажигалкой и метнулся к нам. А через несколько секунд небо расцвело. Красные, синие, желтые, белые, зеленые – будто цветы распускались в небе над нашими головами. Это было фантастически красиво. Огонь фейерверков осветил счастливые лица. Гарри, Джинни, Рон, мистер и миссис Уизли. Я мимо воли перевела взгляд на именинника. Таким невероятным я видела его в первый раз. Улыбка, настоящая, широкая, счастливая, глаза горят неподдельной страстью. И мне внезапно стало не важно, кто с кем и зачем, плевать на простую арифметику. Когда фейерверк закончился, и все потихоньку начали возвращаться домой, впечатленная Джинни унеслась вслед за Гарри, а я замешкалась, жадно вдыхая запах апрельского вечера и жженого пороха. – Грейнджер, – тихо зашептал мне в затылок Фред, - спасибо за реактивы. – Не за что, – так же тихо ответила я. – С днем рождения». – Рон был в тебя влюблен. Олух, но в девушках вкус у него отличный, – внезапно обозначает Фред. – Я чувствовал себя полной паскудой, знаешь. Мне казалось, что я его предаю. – Я понимала это, – выдаю я свою подлость. – Но ничего не могла ему предложить. В этой ситуации… через него можно было только перешагнуть. Рон гораздо больше подходил под мое ощущение дома. Да несдержанность, да длинный язык, такой же сварливый, как и его мать. Но он был тёплым внутри, как домашний свитер… А Фред внутри холодный. Резкий. Продуваемый насквозь и жестокий. И под каким из сугробов что прячется – не разберешь. Но какого-то черта я не сомневалась ни секунды. Это как те фейерверки в саду Норы. Опалило, взорвало светом и больше не отпускает. Это как его улыбка – редко настоящая, но сумасшедшая. – А я помню, как ты смотришь на меня этим своим серьезным взглядом, пробираешь, и меня ломает. Но я не показываю. Я улыбаюсь, смеюсь, шучу от раза к разу даже нихрена не смешно. С этими своими кудрями, белыми тонкими пальчиками в чернилах. И я тупо тебя хочу. Но не люблю… Джордж даже порывался набить мне морду. Да, я тоже помню. И взгляд его колючий, изучающий меня, словно я интересная игрушка. И как сердце из грудной клетки било по ладоням, в ушах. И первый злой поцелуй на Гриммо. «Мы встречаемся на лестнице. Я иду к себе в комнату, уставшая от дури в голове Рона, которому никак не дается определение размера стиха, а он вниз. Середина апреля, и я уже недели две мучительно думаю, что с собой поделать. Улыбаюсь ему почти механически, касаюсь слегка руки и уже собираюсь проскочить мимо, когда его рука внезапно ложится мне на талию и разворачивает меня так, что я едва не падаю. У него горячие и сухие губы. Совсем не такие как у Джинни или Луны. На миг меня берет оторопь. Сердце бьется гулко, готовое протаранить грудную клетку. Голова кружится как сумасшедшая. И я отвечаю, жадно, неумело, как могу. Я сумасшедшая. Его горячие ладони ползут по моим рукам вверх. Касаются шеи, гладят. И мне кажется, я сейчас сойду с ума. От одних только прикосновений, от одного только поцелуя. Сколько же я ждала его? Мне настолько больно и сладко, что хочется к нему под кожу. – Ты будишь во мне демонов, – зло шепчет Фред мне куда-то в шею, но я и без того знаю, что Фред далеко не святой. Нашу горячку рвет голос Рона, который зовет меня спуститься вниз». То, что он станет моим первым, не вызывало во мне никакого протеста. Это подразумевалось еще тогда, когда я открыла однажды утром глаза и решила, что я хочу его. И плевать на заморочки. Срезая всё лишнее, все сомнения, я поставила перед собой вопрос – да или нет. И сама себе ответила. А поцелуи на лестнице тайком, к которым я уже начинала привыкать, вели только к этому. «Горячие руки держали меня за предплечья даже нежно. Я уже без футболки. Презервативов не было. Накануне близнецы решили помыть пол и из последней пачки сделали водяные бомбы, чтоб скидывать с лестницы второго этажа в холл. Мокрыми оказались Рон и Сириус – Гарри успел отскочить. Мне показалось, что он это сделал специально. Рано или поздно, он тоже знал, что это должно произойти, но всячески пытался меня от себя отвадить. Предполагалось, что это поможет. Мы целуемся, и я, преодолевая себя и свою голову в облаках, кладу ладонь на его джинсы. Веду ладонью по бедру, касаюсь выпуклого члена сквозь штанину. Сжимаю нежно, потому что не знаю насколько на самом деле он чувствительный. А потом его рука ложится на мою, и он сжимает себя моей ладонью почти до боли. Наверное, он понимает, что все заходит слишком далеко, потому отстраняется и смотрит на меня как-то даже непривычно серьезно. Глаза в глаза. Я почти не вижу радужку – зрачки настолько расширены. Отсюда, с короткой дистанции, он видится немного другим. Не слишком широкий нос, россыпь веснушек, так до конца и не исчезнувших с лица за зиму, теперь наливающихся с новой силой. Несколько совсем мелких родинок, эти потемнее. Белая кожа. Темно рыжие брови и ресницы. Свежие шрамы под бровью и на щеке – недавно у них с братом снова что-то взорвалось в подвале. Щеки выбриты на гладко, но кое-где все же остались редкие рыжие волоски. Фред. Фредерик. – Ты понимаешь, что мы творим? – его голос пробивается в мое сознание с трудом. – Да, – выдыхаю я. Фред облизывает губы. – Я проверялся два месяца назад – чистый. С тех пор секса у меня не было, – он не смущается, сообщая мне это в глаза. – А ты? А я не знаю, что мне стоит сохранить спокойное лицо, но его слова почти полностью сбивают с меня дурь возбуждения. Становится почему-то стыдно и холодно. Хорошо хоть пока я ему откровенно вешалась на шею, он ни с кем не трахался. – Я девственница, – выдыхаю я. Он на секунду застывает, а затем как-то удивительно нежно для себя поднимает руки и гладит меня по щекам. – Ты не пожалеешь? – а теплая ладонь уже ползет по моим волосам. И мне почти слышится продолжение о том, что он меня не любит. – Не знаю, – честно говорю я. – Но, если не сделаю, пожалею точно. Фред снова меня целует. Во мне бушует волнение того особенного толка, когда открываешь для себя ранее неизведанный мир. Словно новая волшебная книга. Он дергает лямку моих штанов. И мы стягиваем джинсы – каждый сам с себя, стоя друг напротив друга. Пока остаёмся в трусах. Я дико смущена. Он делает ко мне еще один шаг. Обнимает своими горячими руками, и я осознаю насколько в комнате прохладно. Фред оглаживает мою спину, его дыхание ворошит мои волосы. – Давай ты будешь сверху, – внезапно предлагает он. – Если будет слишком больно – слезешь. Все мои познания по этому поводу чисто теоретические, поэтому на самом деле мне откровенно всё равно с какой позы начинать свою половую жизнь. Он касается меня там, где раньше я касалась только сама себя. Это смущает. Сначала сквозь белье, потом отодвигает его ловкими пальцами. – Влажная, – тихо мурлычет он себе под нос. – Расслабься, пожалуйста, я не кусаюсь. Фред говорит со мной, и это меня успокаивает. Он снова целует меня, нежно, спокойно. Он не бездушен. – Пойдем на кровать. Мы садимся, он проводит по моей спине, расстегивает лифчик. Потом целует в плечо, где осталась красная вмятинка на коже. Его твердая рука поддевает резинку моих трусов и тянет вниз, оставляя меня нагой. Фред стягивает с себя плавки и я, пожалуй, впервые вижу эрегированный член «вживую». Он ложится на кровать и тянет меня за собой, на себя. Я чувствую, как горят мои щеки, когда перекидываю через него ногу. – Не напрягайся, – советует он. – Закрой глаза. В первых несколько раз, говорят, бывает неприятно. Секунды ожидания. Я закрываю глаза. Он берет меня за ладонь, переплетает наши пальцы. Вторая рука внизу, направляет. Рывок. Фред движется подо мной. Ощущения странные. Никакой наполненности, как в женских романах, никакого восторга. Неприятно. Волны боли расходятся до самых кончиков волос. – Ты очень хорошая, – шепчет он, смотря мне в глаза, и это почти признание в любви. – Мне не хочется делать тебе больно. – Ты не делаешь, – отвечаю я. Вру. И он это знает, потому что ногти почти до крови впиваются в его плечи. Он пытается сделать что-то еще, но в итоге ничего не выходит, и он просто помогает мне подняться и слезть с него. Крови почти нет. Мы так и не кончили. Мне странно. Муторно. И тоскливо, потому что я, кажется, сейчас потеряла что-то важное, но я стараюсь себе в этом не признаваться. – Извини, – коротко говорит Фред. – Оставайся на ночь. Я хочу, чтоб ты осталась. Не понять, чувствует ли он себя виновато, или это просто прихоть. Будто во сне, я распрямляюсь на кровати, чувствуя, как все неприятно ноет внутри. Я вдыхаю, глубже заматываюсь в простынь и закрываю глаза, на самом деле не в силах уснуть». На следующее утро я встретилась с глазами Рона, когда выходила из спальни Фреда. Кажется, он понял всё без слов. И так же молча отступил. Следующий раз мы попробовали почти через неделю. Мне все еще было неприятно, но парень был нежен и не требовал от неопытной меня ровным счетом ничего. Наверное, тогда он начал смотреть на меня с доверием, хотя не знал обо мне почти ничего. Собственно, как и я о нем. Он много умел, не был неопытным как я. При разнице в один год, мне казалось, что нас разделяет десять. Он учил меня, как стоит и как не стоит, но почему-то всегда настаивал, что у каждого свое восприятие. Он показывал, что может мое тело, давал мне возможность определить, где и как мне приятнее всего. «Если для тебя это неприемлемо – не делай», сказал он мне, и мы закрыли тему анального секса. Ему почему то не слишком нравился минет. А вот дразнить меня языком он был горазд. И целовать. Везде. Совершенно не реагируя на мое смущение. Занятия сексом с Фредом были феерическими. Он был то удивительно нежным, то страстным и даже жестким. Только вот по утрам я куталась от него в простыни и трезвела. Но не ревела. Потому что сама этого хотела и сама решилась. Слава богу, мне хотя бы не казалась, что я его насилую – у Фреда было достаточно совести взять на себя свои обязательства. Он не снисходил до меня. Мы были на равных, только я его любила, а он меня нет. И так же на равных мы молча договорились не выносить наши «отношения», как я мысленно обозвала свою привязанность, на люди. Кому нужно, те и так всё видели. А большего я не хотела и не могла выносить. Мы улыбаемся друг другу и молча доедаем остывший суп, в котором всё же плавает лук. – Я была счастлива. Я была собой в то время. – Ты половину времени проводила в библиотеке Сириуса, – натянуто смеется Фред. Мы уже почти можем смеяться. Контраст с утром поразителен. – Ну и что? У каждого свое счастье. Ты тоже с Джорджем постоянно в подвале что-то взрывал. Откуда такая страсть к фейерверкам, а? Он не секунду задумывается, а потом вполне серьезно отвечает, с мечтательной улыбкой: – Ма только родила Джинни, и ей было сложно с нами. Билл и Чарли старались ей помогать, по мере сил, конечно. Они однажды взяли нас и Персика в парк на прогулку. Недалеко, знаешь, там аллейка есть в конце улицы. Сколько нам было… года четыре, кажется. И кто-то там пускал салюты. Это мое первое осознанное воспоминание, Гермиона. Мое и Джорджа, - он счастлив вспомнить это, я вижу.