and we're both wild

— … а завтра встреча с флористом. У Джису здорово получается заставлять людей терять интерес к беседе с ней. Она никогда не использует руки, не жестикулирует, а держит ими маленькую, голубую или какую-нибудь зеленовато-бирюзовую, хренпоймикакогочертвозьмицвета вещицу, звеня серебряными брелками на корпусе. Тёмно-коричневая помада, обведённая дальше контура губ, остаётся на пластмассовом горлышке стаканчика с кофе, который давным-давно остыл, пока та трепалась о чем-то, что ей, зацикленной на самой себе, казалось важным. Чимин открывает для неё широкую дверь студии, чтобы пропустить вперёд, не сводя глаз с экрана мобильного телефона, где переписка с Чонгуком вызывает слабую полуулыбку и желание отправить другу что-то похожее на «забери меня отсюда подальше». Первый зал встречает молодых людей белыми стенами, занавесками и большим ковром с показными декоративными затёртостями. Джису тихонько охает, прикладывая одну ладошку к чиминовому лицу, чтобы прошептать:  — Тибетская шерсть. Я видела такой в журнале InStyle. Чимин смотрит на ковер и думает, что ему совершенно плевать из чьей шерсти он сделан и сколько сотен долларов приходится тратить на его чистку каждую неделю. Его мысли заняты тем, что в угловатом помещении слишком много белого, а бесцветные фотографии сразу под потолком от чего-то вызывают неразборчивую тревогу.  — Как ты говорила зовут фотографа?  — Он использует псевдоним, — говорит Джису, неуверенно дотрагиваясь одним пальцем до чёрной рамки одной из фотографий. — Одна английская буква кажется, вроде Эл или Эн. Я не уверена. — Ви? — у Чимина холодеют ладони, когда одна из фотографий в самом ярко-освещённом местечке студии кажется ему вдруг болезненно знакомой.  — Тоже о нём слышал? — Джису подходит сбоку и кладёт худые пальцы на чиминово плечо, скрытое за крупными петлями вязанного кардигана. Следит за его взглядом и медленно выдыхает, выпуская из тонких губ восхищённое, — надо же, как это… как это интимно, правда? Почему мне кажется, что я делаю что-то неправильное, когда смотрю на неё? Кстати, ты слышал о том, что он прославился благодаря серии работ об одном парне? Были слухи, что они встречались. Глядя на то, как он его фотографировал, я тоже начинаю так думать. А ты? Что ты думаешь? Чимин опускает голову, неожиданно заинтересовавшись узорами на том самом ковре. Хлопает себя по карманам, несвязно отвечая:  — Я думаю, что это не наше с тобой дело. Как и тех, кто распускает слухи, и тех, кто в них верит. Джису не замечает в голосе спутника вибраций или того, как слегка дрожат кончики его пальцев, сдирающие с новой пачки сигарет защитную плёнку. Она только почему-то не может оторвать взгляд от собрания стянутых бумажной кожей сухожилий и вен, набухших на обнажённых предплечьях модели. И пусть фотография — это лишь осколок прошлого, неспособный воспроизводить себя, подобно кадрам из фильма, достаточно иметь лишь каплю фантазии, чтобы представить, как безликий мальчик вдруг переступит на другую ногу, а затем под его голыми пятками захрустит тёплый песок, а глянцевый шёлк сорочки заскользит вверх по плоскому животу, обнажая пленительные ямки и линии молодого тела. — Ты так расхваливаешь этого фотографа, а он даже не потрудился прийти вовремя, — некрасиво смеётся Чимин, часто оглядываясь на входную дверь, откуда они совсем недавно пришли тоже.  — Это я вытащила нас слишком рано, — с опозданием объясняет Джису, заставляя себя всё-таки отвернуться. — У него есть еще девять с половиной минут.  — Всё равно, — Чимин уже держит ручку стеклянной двери, а между больших губ незажжённую сигарету. — Я покурю, ладно? Вопрос задан не для того, чтобы услышать ответ и прислушаться к нему. Мальчик уже стоит к Джису спиной и одной ногой на улице, когда слышит по-женски убедительное:  — Помни, что до свадьбы ты обещал бросить. Кивает и закрывает за собой бесшумную дверь, слишком торопясь скрыться за каким-нибудь углом, и ни в коем случае не оставаться на открытом крыльце студии. Машины на дороге несутся так быстро, что от их размытых красок и противного скрежета зимней резины у Чимина слегка кружится голова. Он опирается о ледяную стену из рыжего, крошащегося на асфальт кирпича, чтобы закрыть глаза и перевести дыхание. Сегодняшний день проносится по нему тяжёлым грузовиком, начиненным жизненно необходимым дерьмом. Отходы забираются в голову, а лёгкие саднит от сухого, горячего дыма, расползающегося внутри, как злокачественная опухоль. « — Брось. — Ради чего? — Ради себя. — Не хочу. — Тогда ради меня. — А что мне делать, когда мы закончимся? — Бросить и меня тоже» Чимин скалит зубы от воспоминаний, которые рвут кожу в мусор. На зубах хрустят те, что самые блестящие и драгоценные. Те, о которых никому не рассказывал, потому что никто не заслуживал знать. И Чимин роняет из губ бумажную трубочку с табаком, а с кончика носа жалко ползёт и забирается за шиворот вода с солью. « — Что это? — А на что похоже? — На то, что у тебя поехала крыша. — Тогда придержи её, пожалуйста, на минутку. Я хочу успеть закончить работу» У него осталось меньше семи минут на то, чтобы захоронить в себе поглубже эти непрошеные моменты, что до сих пор кажутся живее того самого настоящего, в которое Чимин наступает сейчас своими дорогими туфлями. « — Давай, никуда не поедем, — просит влажный после душа Тэхён, спуская с бёдер полотенце. От красоты его оливковой кожи хочется немножко выть и еще самую малость провести языком по поверхности, не оставив без мокрых пятен ни дюйма. Чимин как раз продевает руки в тонкую рубашку, остужающую распаренную кожу до ужаса приятно. Но становится еще лучше, когда Тэхён дерёт короткими ногтями невидимые волоски предплечья, сбрасывая одёжку обратно на пол, и толкает на постель, оставляя следы зубов между лопаток. — Тэ, это совершеннолетие Чонгука, — имя лучшего друга тонет в грязном, высоком стоне, потому что у Тэхёна острые зубы, а еще отсутствие совести и зависимость от чиминовой шеи. На белой коже загораются фонариками тёмные пятнышки разных размеров. А Тэхён ставит еще больше, подбирая мальчика под округлые коленки, приподнимая краешек маркированного тёмно-синего белья. — Он стал совершеннолетним в тот день, когда увидел нас друг на друге на обеденном столе, после вечеринки по случаю Дня Святого Валентина полтора года назад. Чимин тихо смеётся, прикрывая порозовевшее лицо ладошками, а тугая резинка белья со вкусным шлепком ударяет по тазовым костям, когда горячий язык младшего находит затвердевшую головку его члена. — Бля, Тэ! — мальчик резко дергает бёдрами, опуская руки на тэхёнов затылок и кусочек сильной шеи, где под пальцами лениво перекатываются восхитительные мышцы.- Детка, я… я не хочу потом снова идти в душ. Офигенные, багрово-красные, слипшиеся от воды волосы собираются между костяшек. Оттягивают за собой чувствительную кожицу черепа, когда толстая плоть застревает в тэхёновой глотке, врезаясь в стенки горла, вытаскивая из Чимина необыкновенный тенор. Тэхён от него раскрывает влажные от слез веки, чтобы посмотреть на того, кому больше всего на свете хочется делать приятно. И от вида румяных скул и пожёванной нижней губы, он делает для себя невозможное, принимая Чимина до непривычной боли в гортани. Но всё равно, так хорошо, что улыбка сама по себе становится почти неудобной. А ослабленный Чимин, сладко пахнущий мылом с мёдом и овсянкой — важнее самого важного. — Чонгук сможет повзрослеть без нас. А я без этого, — Тэхён мажет в сперме мальчиковый живот, ведя липкими губами сложные круги вокруг пупка и грудной клетки, — загнусь. одурею. задохнусь — Тэ, эй-эй, — Чимин делает над собой усилие, чтобы привстать на локтях и протянуть к возлюбленному дрожащие от восторга пальцы. Достаёт до подбородка и таким образом просит отвлечься на одну единственную секунду и посмотреть на того, кто от любви к нему тоже не может дышать. — Мы никуда не спешим. У нас есть так много времени. Почему ты говоришь так, как будто только я один так считаю? Маленький поцелуй забирается под кожу слева под грудью и помогает снова качать кровь к сердцу, когда Тэхён поглаживает своими огромными ладонями расслабленные ягодицы светловолосого мальчика, и честно признается: — Потому что ты как сон — нереальный. Всё, о чем я мог мечтать, и о чем теперь могу думать. Меня убивает мысль, что это может закончиться, но она никуда не уходит. Всегда в голове. Крутится, как проклятая заезженная пластинка. Я схожу от неё с ума. А от тебя теряю голову. Как мне жить без головы и ума? Как мне жить без тебя?» — Чимин! — Джису выглядывает из-за угла, уродливо собирая брови на переносице. — Он здесь, а ты куда пропал? Чимин втаптывает целёхонькую сигарету подошвой, ощущая себя каким-то обкурившимся без помощи никотиновой подруги. Прячет ходящие ходуном пальцы в карманы брюк, и возвращается обратно в студию, где, кажется, стало еще белее, чем было до этого дурного перекура. Коричневое пальто легко теряет высокие плечи и вешается неприлично длинными пальцами на вешалку из массива. Чимин не помнит пальто, но чертовски хорошо помнит эти пальцы, которые много лет инстинктивно тянулись к его собственным. Временами оставляли глубокие ссадины, а еще чаще их залечивали. Джису держит чиминово запястье, холодя артерии кольцами, и тем, на которое Тэхён задерживает свой острый взгляд, когда оборачивается. Которое так здорово и удобно украшает её худенький безымянный палец. — Это мой…  — Пак Чимин, — перебивает мальчик, даже не прислушиваясь к высокому голосу девушки рядом с собой. Есть комната. В этой комнате высокие стены. Под ними горстка воспоминаний, что разукрасили чёрно-белую плёнку в кроваво-красный прожёванных чувств и выпотрошенных ощущений. А еще, в комнате старая любовь и открытые раны, на которые за каждым тэхёновым вдохом находится ведёрко соли. И вот уже у избитого Чимина горит кожа, а под ней жгут костры демоны прошлого. Главный демон неожиданно перекрасил некогда пламенные пряди в обыкновенно каштановый. Вроде бы абсолютно заурядный, но и такой красивый, что Чимин сдирает с ладоней кожу, чтобы уговорить себя не подбираться вплотную для воссоединения с прекрасным. — Ким Тэхён, — представляется фотограф, и тянет руку, ожидая другую, которая поменьше и потоньше, и за которую до сих пор держится весёлая Джису. Чимин стряхивает с себя неподходящие пальцы, чтобы вернуться к тем, которое помнят тело и душа. А они все такие же сильные и надежные, как и три года назад. Обнимают, словно вторая кожа, рисуя узорами отпечатков на здоровой пластине ногтей. Всегда находят чувствительные места, задавливая в них своё днк, чтобы обозначить принадлежность. И Чимин никогда не хотел её оспаривать. « — Тебе идет моя одежда, — заключает Тэхён, после того, как Чимин прячет своё тело в выцветшей, уже давным-давно не чёрной толстовке, даже не потрудившись сначала поискать где-нибудь под кроватью свою собственную.  — Я знаю, — отвечает с косой улыбкой, потягиваясь. Объёмные кармашки одёжки поднимаются с картинных и совершенно голых бёдер, демонстрируя розовые горошины там, где разрешено смотреть одному Тэхёну. Сам виновник глазеет открыто, не жалея усилий и жадно. Ему нестерпимо хочется вернуть губы поверх уже готовых отметин, чтобы те не думали со временем исчезать с белой, как ровная поверхность молока, кожи. — Почему она тебе так сильно идёт? — спрашивает, не нуждаясь в ответе. Тэхёну просто хочется разговаривать с Чимином, пока тот не уйдёт куда-то по делам, к своим друзьям, к жизни, которая без Тэхёна все равно кипит и течёт по пальцам. У Тэхёна же без Чимина, она как будто задыхается на том моменте, когда Чимин закрывает за собой дверь. И так каждый чёртов день. До тех пор, пока мальчик не возвращается домой.  — Мне нужно идти, — говорит он, целуя Тэхёна в макушку потрясающе ярких волос. Он быстро привыкает к тэхёновой любви к большим переменам, а к тому, как уходит душа куда-то в пятки от любви к этому человеку, кажется, что не привыкнет никогда. С разбросанными по телу мурашками и чистотой мыслей, она каждый раз кусает за пятки и отдаёт сладкой болью в мышцах. С Тэхёном дом. И этот дом роднее того, где мама на завтрак жарит блины с малиновым вареньем, и неизменно напоминает, независимо от времени года, перед выходом на улицу, надеть шапку. — Очень нужно? — Тэхён держит за бока, поднимая собственную толстовку до выступающих рёбер, целуя между каждым, вспоминая, как несколько лет назад на их месте кожа была толще. Чимин перебирает недлинными пальцами корни рубиновых волос, наплевав на пробор и укладку. Хорошо, когда так близко и его губы до остроты в горле, продевают через бусины удовольствия, которое бесконечно, если кожа к коже, а время также неважно, как и список срочных дел в ежедневнике.  — Очень-очень, — мычит мальчик, толкаясь бёдрами навстречу, поставляя под влажные поцелуи сердце и то, что его прикрывает. А это неубедительное „очень“ пролетает мимо больших тэхёновых ушей, шепча под корку о том, чтобы он продолжал делать то, что делает. Чимину очень сильно идёт тэхёнова одежда. Но ничто не красит мальчика больше, чем её отсутствие и полная, трогательная уязвимость светлой кожи, неприкрытая перед широко раскрытыми тэхёновыми глазами». — Сколько Вам лет? — удивляется Джису, следуя за фотографом по залу, где его работы глядят в спину и прожигают там дыры. В Чимине их можно даже разглядеть, если припустить ворот кардигана.  — Двадцать четыре.  — Чимину тоже! — толкает идущего рядом мальчика острым локтем, не обращая внимания на то, как Тэхён глядит через плечо, не моргая. Его ресницы всё такие же фантастически длинные. Бросают тень на красивое лицо, и в Чимине переворачиваются его мерзкие паразиты, что без конца изнутри точат свои зубы, собираясь в ближайшее время дожрать то, что осталось после того, как его дом перестал быть Тэхёном. « — Убери руки.  — Не хочу.  — Тэ, я говорю тебе, убери руки сейчас!  — Неа. Ладони горят остылой, тянущейся по рисункам изнанки, слабой болью от того, какая блять крепкая у Тэхёна оказывается грудь. Чимин не помнит, когда тот успел её накачать, но она широкая и такая громадная для его детских ручек, что пальцы жалко стягивают принт футболки, переворачивая только читаемое „NAUGHTY but NICE“ ровненько по центру. На чиминовом худом запястье белая повязка, а под ней слегка жжётся корявая татуировка, выдуманная за пять несчастных минут Тэхёном, и к которой Чимин не был готов даже, когда игла дырявила его кожу сотни и сотни раз без остановки.  — Мой, — довольно тянет рыжий парнишка, плотно прикладывая сухие губы к вонючей марле. — Мой. И это моё, — низкий голос вибрирует сквозь крохотные прорези, согревая избитую кожицу под повязкой. — Я люблю тебя.  — Бесишь меня, — беззлобно отвечает Чимин, пробуя отнять руку, но Тэхён держит крепко, и выпустить пока не готов. Мальчик больше не просит его не трогать. По правде, хочется быть тронутым сильно-сильно. Но не кем попало, а тем, кто зовёт его трогательно и нежно, а еще придумывает им обоим какие-нибудь безумства на вечер, вроде парных татуировок. С Тэхёном любое безумство оправдывается звездопадом поцелуев и признаний, которые даже спустя годы, хочется прятать в ладонях, глупо боясь взять и расплескать за края» — Вау, ты посмотри! — Джису тянет Чимина за локоть к круглому, защищённому толстым декоративным стеклом, столу, на котором тоже фотографии, и тоже чёрно-белые. Чимин держится за краешек мебели, переживая за то, что ноги не выдержат ту слабость, которая от горла подкатила к коленкам. Смотрит на то, что невооружённым глазом кажется сугубо личным, не для тех, кто разглядит в чёрной раме лишь кадры и искусственных людей. Потому что там, за прозрачным стеклом, история, которую сам Чимин никому не рассказывал. Даже тем, кто спрашивал. « — Ты грёбанное произведение искусства, в курсе? — хрипит фотограф, ведя кривую линию чёрным водорастворимым фломастером по левой ягодице, а затем звучно шлёпает, окрашивая упругую кожу светло-розовым. Чимин только прикусывает родимое пятнышко на предплечье, стыдливо пряча довольный взгляд в изгибе собственного локтя. Слышит, как щёлкает затвор мыльницы, а Тэхён оставляет птичьи поцелуи на том месте, где оборвалась фраза „take me (iʼm yours)“. — Зачем ударил, если снимок всё равно чёрно-белый? — интересуется мальчик, оборачиваясь через плечо, пока Тэхён занят восхищением проделанной им самим работой.  — Тебе понравилось? Кладёт руки на обе ягодицы, пока ненужный больше фотоаппарат роняется на свежие простыни. Растирает маленькие иностранные буковки, стачивая когтями чернила, чтобы спустя минуту другую снова ударить с очаровательным шлепком, как будто бы пощёчина от всего сердца. В этот раз Чимин выпускает из губ короткий писк, зарываясь лицом обратно в подушку. Ему стыдно от того, как чертовски хорошо, а Тэхёну только дайте повод подчеркнуть превосходство своего извращённого ума, чтобы превратить одну фотосъёмку в результат того, что Чимину после было больно сидеть целых два дня». — Я однажды читала в статье, что это фотографии одного и того же человека, — рассказывает Джису о своих наблюдениях, пока Чимин напрасно пытается вытащить себя из воспоминаний, которые придавливают к земле посильнее гравитации.  — Они… я не могу объяснить, — девушка теряется в словах, щёлкая перед собой пальцами, — мне просто хочется, чтобы и меня кто-нибудь однажды снял с таким же чувством. Чимин очень сильно желает прикрыть Джису рот, и чтобы перестать слышать очевидные вещи, от которых болеет душа. Но та всё пытается передать своё восхищение фотографу, а фотограф давным-давно перестал её слушать.  — С каким чувством Вам нужно, чтобы я снял Вашу свадьбу? — спрашивает Тэхён, пока Чимин собирает себя по частям, раскиданным по белоснежной студии мастера. « — Возьми его! Возьми его, не меня, придурок! Тэ, я тебя умоляю, возьми в руки ёбанный руль! В выбритый висок хрипло смеются, но делают как просят. Одна рука, так или иначе, всё равно остаётся лежать на чиминовом бедре, играясь пальцами в ненормально широких дырках и прорехах.  — Почему бы тебе их не снять тогда? — спрашивает Тэхён, выезжая на пустую дорогу другого квартала. Других машин по близости просто нет. Телефон Чимина светит ему в лицо жирным будильником, заведённым на половине шестого утра. У мальчика универ и ряд обязанностей, но на часах уже 05:14, а до дома пустынная протяжённость на километры.  — Чтобы тебе было еще легче забраться мне в трусы? Не дождёшься. — Малыш, — Тэхён зовет так спокойно, что Чимин даже слегка напрягается, а в следующую секунду слышно, как рвётся дешёвая ткань джинсов, а дыры становятся больше не украшением, а неприятностью, случившейся с поистине хорошими штанами.  — Какого хрена, Тэ?! — пытается скинуть с себя ладонь, что всё-таки достала до открытой кожи бедра, но с Тэхёном всегда тяжело бороться. А когда он думает, что ему бросили вызов, то и вовсе бесполезно. — Конченный псих! Зачем?  — Так лучше, — уверенно заявляет Тэхён, даже не думая отвлекаться от дороги, пока пальцы свободной руки рисуют через лоскуты легко рвущейся ткани крестики и нолики. Чимин еще использует несерьёзные попытки содрать со своей кожи его пальцы, но затем просто накрывает напряжённо вздутые жилы на внешней стороне его ладони своей собственной, решая до конца поездки только молчать. Вдруг Тэхён от его слов решит проверить прочность резинки его трусов? Не то, чтобы Чимин в конце концов был бы против». Пока Джису в сторонке знакомится с палитрой работ хозяина студии, Чимин караулит пыльный угол и мечтает о невыкуренной ранее сигарете. Тэхён предлагает паре кофе, а когда Чимин забито кивает, даже не понимая, на что соглашается, ему приносят тёплую кружку с красным чаем. Потому что помнят почему-то лучше самого Чимина, что тот терпеть не может кофе.  — Спасибо, — выдыхает мальчик, поднося ободок кружки ко рту, и немножко удивляется, когда ожидание прополоскать язык в огне, встречается с остывшим, полусладким напитком, на дне которого даже выглядывает долька лимона. Никогда не забывает. И ни в коем случае не прекращает заботиться. Даже когда этого просит загрубевшая от шрамов шкура. Даже когда эту заботу больше не вознаградят поцелуем в плечо или в любимую родинку на кончике носа. « — Это не было необходимостью. — Мне показалось иначе. — Я не могу… я не могу так больше. — Как? — Ты меня душишь. — Хочешь уйти? — А ты отпустишь? — Не сегодня. — А завтра? — А завтра посмотрим» — Это он, Чимин-и, — решает Джису, спустя три альбома и две кружки чёрного кофе без сливок и сахара. — Он идеален. Чимин прикрывает веки, наблюдая за тем, как Тэхён работает на своём компьютере, не слушая их, и не имея возможности услышать. Ломит светлые брови и так тихонько, чтобы Джису не вздумала расслышать, соглашается:  — Ты себе даже не представляешь. « — Ты должен был рассказать мне раньше! Тэхён говорит так громко, что у Чимина почти закладывает уши. Он никогда не видел возлюбленного по-настоящему злым. Сегодня это наконец-то произошло, и не сказать, что Чимин сильно радовался. Ему чуть страшно от каждого звука низкого, прохладного тэхёнового голоса. Хочется прикрыть уши ладонями и, быть может, отвернуться, притвориться невидимкой и спрятаться куда-нибудь, переждать. А Тэхён его ведь даже не касается, так боится причинить вред. Ему невозможна мысль, что любимый человек может его бояться. От того держит руки при себе, сцарапывая с ним первую кожу.  — Блядский Лос-Анджелес? Серьёзно?! За что ты так со мной? Я… я ведь всё тебе, для тебя, ради тебя! По другим пойду, только, чтобы до тебя, святого, достать. Никогда ничего не жалел. Ни разу за все годы. Взамен… Чёрт! Взамен просто просил быть рядом и разрешать тебя любить!  — Это не значит, что между нами должно что-то измениться, — пытается встрять со своим мнением Чимин, а Тэхён только шире скалится, и тянет грудью из комнаты весь кислород.  — Заткнись. Просто… заткнись, ладно? — а затем так ровно, почти умиротворённо, как будто уже успел похоронить подкожных зубастых тварей, что кормятся его неспособностью контролировать свою ярость. — Ты никуда не поедешь. И Чимин падает в плечах, лице. Бледнеет, подтачивает углы и перестаёт быть похожим на свою маленькую, беззащитную копию, переспрашивая:  — Прости, что?  — Ты останешься здесь. Со мной.  — Потому что?  — Потому что ты блять мне нужен здесь!» — Мы проведём фотосъёмку на Чеджу. В конце апреля песок уже тёплый, а солнце недостаточно яркое, чтобы испортить кадры. Можно подъехать заранее, чтобы подобрать подходящие участки.  — Мне нравится, — быстро решает Джису, дёргая Чимина за рукав кофты. — Мне очень нравится, - повторяет, — а тебе? Тэхён смотрит на него, и можно подумать, что ждёт ответа. Мальчик сухо сглатывает, как будто только теперь ощутил вкус съеденного ранее лимона. Кажется, кивает, соглашаясь, а Джису вся сияет. Непонятно каким чудом до сих пор не накинулась на чудесного фотографа с его удивительными идеями и ебучим талантом. — Тогда, до встречи, — Тэхён встает из-за стола, расправляя складки на брюках. Мышцы длинных ног заметно проступают под качественным материалом, и Чимин невольно вспоминает, как больно-хорошо когда-то было выносить их тяжесть на своём теле, и какая безопасность ощущалась, когда во сне они переплетались с его, теми, что покороче и требовали защиты.  — Было приятно познакомиться, — красиво врёт повзрослевший Ким Тэхён, и какое-то больное дежавю бьёт Чимина ниже пояса, с протянутой вперед ладонью младшего. Её требуется пожать и отпустить, а мальчик боится, что не захочет отпускать, если снова даст инстинктам вспомнить, каково это — быть с Тэхёном кожей.  — Да, — говорит он побелевшими губами, проскальзывая пальцами в предложенную ладонь. — Мне тоже. Таксист забивает в навигаторе запрашиваемый адрес, когда Чимин крутит ручку двери и выбирается наружу, заставляя Джису приподняться с кресла и немного разволноваться.  — Ты куда?  — Забыл об одном срочном деле, — быстро бормочет он, протягивая шофёру слишком большой аванс. — Приеду сразу за тобой, — обещает и хлопает автомобиль по крыше, сигналя водителю об отправке. Такси еще не успевает проехать улицу, а Чимин уже толкает дверь всё той же самой студии, еще не успев до конца разобраться в собственных намерениях. Тэхён до сих пор сидит за компьютером, а когда замечает в проходе растерянную и какую-то даже немножко испуганную фигуру знакомого мальчишки, просто поджимает губы и берёт в руки оставленную на краешке стола чашку с кофе, приглашая пройти дальше. — Я весь во внимании, — наконец произносит он, когда становится понятно, что Чимин не станет говорить первым. От упрямого молчания на другом конце студии, Тэхён идет навстречу, как всегда это было между ними, чтобы предположить очевидное, — ты же вернулся, чтобы попросить меня не рассказывать твоей очаровательной спутнице о том, на чью задницу она так долго любовалась за стеклом? Поправь меня, если я ошибаюсь.  — Тэ…  — Хорошо, — перебивает парень, слегка передёргиваясь от запрятанного в глубины памяти звучания своего имени голосом того самого. — Я не скажу. И Чимин, по своей абсолютно дурацкой привычке, кусает нижнюю губу, опуская лицо в пол, где ничего интереснее узоров пыли на ковре нет и не предвидится. А шёпот едва ли достаёт до местечка, где сидит Тэхён, с неуверенным, но зато честным:  — Спасибо. Пока мальчик не вышел за двери, и не вернулся, как однажды уже было, и было больно невыносимо, Тэхён находит себя обязанным сказать ему в спину то, о чем подумал еще пару часов назад:  — А ты всё хорошеешь. У Чимина в позвоночнике ноет здоровенный прострел от того, каким честным Тэхён не перестал быть, и как, вопреки конфликту ума и сердца, душа становится легче просто от того, что спустя три года, Тэхён не разучился обыкновенной фразой выбивать из мальчишки его забитую неуверенность в себе. Чимин выходит на улицу, встречая на коже влажный февраль и его попытки очистить поры от застоявшейся в них зимы. Чимину необходима генеральная уборка в себе. Очень нужно расчистить захламленные старым, ненужным добром полки, и найти место тому, что простые люди называют счастьем.