and we're both wild

— Он открыл свою студию.  — Я знаю.  — Кажется, дела у него идут лучше некуда.  — Я знаю.  — Он всё еще самый красивый человек, которого я когда-либо видел.  — Я…  — Чонгук, я до сих пор его люблю. Нет-нет! Даже не так. Я в него влюблён точно также, как когда нам было по шестнадцать. Что мне делать? Чонгук-и, я не хочу его любить. Я так чертовски сильно устал его любить. Лучший друг понимает, что никакие слова не дадут того утешения, которое высушит слёзы и залатает километры зияющих дыр в маленьком теле. Чонгук только подтягивает мягкий плед к голым коленкам, и говорит то единственное, что накрывает грустной правдой обоих:  — Я знаю. Через пару часов, когда Чимин немного поспит и попробует перекусить зелёным яблоком, Чонгук предлагает лекарство из чёрного чая с мёдом и свою компанию на собственной кухне.  — Мы почти не общались, после того, как ты уехал, — рассказывает младший, ковыряя ложкой остатки кристалликов коричневого сахара на дне кружки. — Он периодически отправляет мне приглашения на свои фотовыставки. Я даже был на парочке.  — И как они? Чонгук поднимает глаза из-под отросшей, тёмно-русой чёлки, не находя не единой причины для вранья.  — Он фантастический фотограф. Чимину на самом деле не нужны слова подтверждения от третьих лиц, чтобы убедиться в том, что он знал еще в те годы, когда у Тэхёна была одна дешёвая цифровая камера и огромное желание запечатлеть на плёнке земной шар в калейдоскопе. Но как же чертовски приятно всё-таки слышать, что у мальчишки с большими мечтами и далёкими, от понимания взрослых, целями получилось сделать свою и жизнь своих близких чуточку лучше. — У него в эту пятницу снова выставка-продажа. Не хочешь сходить? Чимин очень сильно хочет. Но вслух может ответить только пережёванное:  — Мне не стоит.  — Ты можешь думать иначе, но в том, чего Тэхён теперь добился, есть и часть твоей заслуги. Любить друг друга вы не обязаны. Но порадоваться за достижения близкого человека — разве не в этом суть того, чтобы отпустить прошлое и двигаться дальше? Чимин вдруг негромко смеётся, прикрывая губы кружкой с Железным Человеком.  — Я так тобой горжусь, Чонгук-и, — с улыбкой говорит он, наблюдая за своим размытым отражением в чае. — Ты так быстро вырос и превратился в настоящего мужчину. Прости, что меня не было рядом. Чонгук через весь стол тянет ладонь к той, что незаметно дрожит и оказывается ужасно холодной. Успокаивающе поглаживает пальцами побелевшие костяшки, улыбаясь в ответ:  — Теперь ты здесь.

***

Среди людей по умолчанию должна ощущаться безопасность. Слишком много свидетелей для того, чтобы тебе причинили вред. Но Чимин обходит незнакомые плечи и спины, чувствуя при этом себя самым маленьким из них всех. И страшно даже просто заглянуть за угол, ведь где угодно может оказаться человек, к которому спустя годы тянет поражённой, невидимой нитью. Он стоит перед фотографией вдвое больше него самого, и она такая чудесная, и такая печальная, что хочется взять лицо в ладошки и расплакаться прямо тут, пока настроение работы колет крохотными булавками в грудь.  — Только скажи, и я отдам тебе любую, — шепчут ему в пшеничные волосы над ушком, и Чимин почти роняет себя на пол, оборачиваясь. Тэхён в двубортном пиджаке, с идеально завязанным бордовым галстуком вокруг шеи выглядит, как ебучая картинка с обложки какого-нибудь журнала Esquirе. Протягивает один худой бокал с искристым шампанским, пока другой надёжно придерживается за стеклянную ножку его собственными пальцами. — И тогда, и теперь, ты слишком легко расстаешься со своими любимыми вещами, — каким-то не своим, и совершенно ровным голосом отвечает Чимин, играясь с бокалом, прокручивая его на ладони. В то время, как он наблюдает за тем, как бесшумно лопаются пузырьки золотистой жидкости, Тэхён сверху вниз глядит только на мальчика перед собой, признаваясь:  — Не со всеми.  — А где…- Чимин прокашливается в рукав выглаженной рубашки, притворяясь глупеньким, несообразительным мальчишкой, который за словами Тэхёна не видит ничего тяжёлого, и до этой самой секунды еще не пережитого. — А где те фотографии из твоей студии? — слова, вроде «на которых ты снимал меня» застревает в горле, и остаются не произнесёнными вслух. — Там, где они должны быть. И снова надоевшая недосказанность. Между слов теряются самые важные.  — Ты правда отдашь любую работу? — спрашивает вдруг Чимин, наконец, глядя прямо на собеседника.  — Я хоть раз давал тебе слово, которое затем не смог сдержать?  — Тогда отдай мне те фотографии. И оба понимают, о каких фотографиях идет речь, пусть даже вслух название не озвучивается. А Тэхён в следующую секунду становится как будто старше и острее, расправляя плечи и нахмуривая красивое, доброе лицо.  — Они не для продажи, — твердо заявляет он, походя на хищника перед броском на свою жертву. Вот только Чимин себя больше жертвой не ощущает. И пусть ниже почти на голову, меньше в плечах и куда слабее физически, встает в позу тоже, смело цепляясь за выброшенные ранее обещания: — А как же твое слово? Тэхён посмел забыть, каково с Чимином играть в опасные игры. А забывать об этом как раз-таки и не следовало, потому что почти в каждой игре, с виду беззащитный и крошечный Чимин, как-то умудрялся выйти победителем. Как теперь.  — Зачем ты это делаешь? — просто спрашивает Тэхён, когда совершенно понятно, что в карманах больше не скрыто никаких козырей. Вот он — открытый, уязвимый и уязвлённый перед одним единственным оружием, способным сбить его с ног. Тэхён устал и обессилел, и если отдать Чимину то, чего он хочет — значит проиграть, пусть будет так. Пусть это станет последней игрой, в которую они друг с другом сыграют. Возвращаться в студию Тэхёна в середине ночи — это как будто посмеяться над самим собой. Чимин не понимает ни себя, ни тем более Тэхёна, который ведёт дорогую машину молча, с обеими руками на руле. И это такая значительная разница с тем ощущением, которое забиралось под ворот разношенной футболки несколько лет назад, когда вместо серебристого Ягуара был отцовский, скрипучий Форд. Зато в тесном салоне всегда пахло машинным маслом и клубничными леденцами, которые Тэхён обязательно держал в бардачке. А еще ремни безопасности приходилось придерживать своими руками, а дворники работали через раз. Чимин любил тот автомобиль. Он знает, что Тэхён любил тоже. « — Ну что там? — Чимин высовывает голову из окна, высматривая впереди за раскрытой крышкой капота своего парня. Слышно, как тот ругается, зачем-то стуча разводным ключом по аккумулятору. Чимин выходит из автомобиля, щурясь от яркого июльского солнца, вылизывающего кожу малыми ожогами. Чимин ни черта не понимает в анатомии автомобилей, но он хорошо читает Тэхёна по минимальным изменениям на краешке высушенных губ или изгибу широких бровей. Конкретно в данную минуту Тэхён прибывает в легкой ярости.  — Детка? — мальчик осторожно становится сбоку, доставая своими пальцами до его локтя. Приподнимает длинный рукав футболки, закручивая ткань трубочкой до безрукавки, и заботливо целует в напряжённое предплечье.  — Это свечи зажигания, — зло проговаривает Тэхён, ударяя кулаком по крышке радиатора. — Этих тварей снова залило. Чимин не знает, что это значит, и ему, признаться, совершенно неважно, что они застряли где-то посреди шоссе в самый жаркий летний день этого года. Ему только хочется каким-нибудь образом взять и успокоить своего возлюбленного, рассказать ему, что это мелочь, с которой они справятся, а еще:  — Не злись, пожалуйста. Я люблю тебя. Тэхён достаёт выпачканные в жирном масле ладони, и подносит рот к чиминовому влажному виску, улыбаясь ему в блестящие от росинок пота волосы. На белой коже мальчика появляются чёрные, некрасивые разводы, когда Тэхён больше не может держать руки при себе, и придерживает его сильными пальцами, с закрытыми глазами находя его роскошные, мокрые от слюны губы. — Хочешь, я позвоню Чонгуку? — спрашивает Чимин, пока Тэхён напрасно пытается отколупать с его щеки закоревшее пятнышко. А когда ничего не выходит, он не думая смачивает грязь языком, беспокоясь только о том, чтобы вернуть любимому мальчику блеск молочной кожи. Чимин громко смеётся, обнимая парня за взмокшую шею, подставляя под горячий язык острые линии подбородка.  — Чуть позже, — отвечает Тэхён, захлопывая крышку капота, чтобы усадить на него смеющегося Чимина. — Как думаешь, насколько часто здесь проезжают автомобили?» — Выходи, — приказывает Тэхён, спустя минуту после того, как автомобиль останавливается прямо напротив нужного здания. Те самые кирпичные стены и проглядывающие за объёмными окнами белая мебель, обои и чёрные картины. Чимин не уверен, что сможет перейти порог. Кажется, что ему не хватит смелости даже попросту выйти из машины. А Тэхён хлопает той, что рядом с ним, и вытаскивает за руку перепуганного мальчишку.  — Уже передумал? — заглядывает в лицо, нависая сверху. Никогда прежде Тэхён не использовал туалетную воду. Чимин помнит, как за ним всегда тянулись ленточкой тёплые, совсем не сладкие ароматы поздней осени. Как первый дождь или вытоптанная на лужайке у дома трава. Запахи, которые приравнивались к дому. Теперь от дорогого тэхёнового костюма сильно воняет переоценёнными Hugo Boss, вяжущего на кончике языка переспелой сливой. Чимин забирает запястье и приклеивает к своему бедру, задерживая дыхание. « — Не дыши.  — Что? Как? Чимину по нижней губе бьёт вода, а на передних зубах собирается хлорка. Мальчик хочет подплыть к бортику и позволить себе держаться за что-то, помимо глупой надежды не пойти ко дну до окончания этой ночи. Но рядом ведь Тэхён, который уверенно держится на прозрачной воде, не волнуясь ни о чем, кроме мальчика перед собой.  — Просто остановись. Перестань, — повторяет он громче, и Чимин испуганно оглядывается в страхе, что их вот-вот обнаружат. Они не должны быть здесь. Здесь никого не должно быть после десяти часов вечера, а сейчас уже за полночь, и Чимин хотел бы быть хотя бы наполовину таким же сумасшедшим, как Тэхён, но он ничего не может поделать с той своей половиной, которую вырастили ответственные родители.  — Я не могу, — пытается найти аргументы мальчик, смаргивая с ресниц остывшую влагу.  — Доверься мне.  — Тэ, нет.  — Сейчас.  — Не…  — Давай! Короткий вдох обрывается на середине, а потемневшие губы смыкаются в одну толстую линию. Ему не сообщили, когда можно будет выдохнуть или набрать в легкие воздуха, который кажется смертельно необходимый уже через пару секунд. В больших глазах паника, и Чимин глядит на спокойного, как удав, Тэхёна, задавая немой вопрос.  — Открой ротик, — просит гораздо мягче спятивший парень, предупреждая, — но не дыши. Чимин такой послушный, просто сказка. А в груди уже жжётся крохотной искоркой оранжевая тревога. Тэхён подплывает вплотную, беря в мокрые, кажущиеся сейчас ненормально гигантскими, ладони всё чиминово лицо. Неторопливо разглядывает линии и выпуклости, короткие ямочки возле носа, трогательные мешочки на нижних веках и мягкий рисунок бровей. Тычется своим носом ему в щёку, собирая воду на округлом конце, а после только приближает их рты, различая потрясающий жар чиминовых губ. Они одновременно закрывают глаза, когда Тэхён выпускает весь воздух из лёгких доверчивому мальчику вовнутрь. У обоих кружится голова. У Чимина от того, что он не дышал почти две минуты, а у Тэхёна от того, что весь заготовленный под рёбрами жизненно важный кислород он не задумываясь дарит тому, кто смог доверить ему, безрассудному, свою жизнь». — Тебе их по пакетам разложить или сразу грузовик заказать? Тэхён собирается снять первую фотографию, от которой Джису в начале этой недели не могла оторвать взгляд. Она была снята в день, который Чимин помнит, как начало конца. Его выступление прошло так хорошо, что мальчику предложили учёбу заграницей. Он скрывал большие новости почти месяц, и так вышло, что рассказал Тэхёну их совсем не Чимин. Его опередили. И Тэхёну было чертовски больно. Но вместо того, чтобы поранить Чимина, он решил поранить себя. « — Ш-ш-ш, Тэ, детка, пожалуйста, потерпи, — не обнаружив в тэхёновой квартире даже клочка ваты, Чимин находит на дне рюкзака ватные диски, и теперь прикладывает по одному к каждой сбитой костяшке на руке, заранее искупав в перекиси водорода. Царапины выглядят страшно — с лопнувшей кожицей, местами чёрные, но вместе с тем неглубокие и обрабатываются легко. Тэхён шумно дышит через нос, раздувая ноздри, выдыхая прямо в лицо расстроенному Чимину.  — Будешь плакать? — спрашивает, скрипя зубами, с трудом сдерживая себя, чтобы не вскочить на ноги и не вытворить еще какой-нибудь фигни. — Не надо, — больше просит, чем требует Тэхён, потому что, если Чимин расплачется, тот не сможет на него больше злиться. А злиться нужно. Ведь Чимин обманул. Чимин хочет оставить глупого, одержимого им Тэхёна. Хочет уехать туда, где найдутся те, кто полюбит не сильнее, нет (сильнее, чем уже любит Тэхён — нереально), а обыкновенно и ровно, как сердечный ритм покойника. А так Тэхён не может. Ему нужно, чтобы кожа трещала по швам и всегда был риск переломать ради него хребет. Так он знает и делает, а для другого нужно то, чего у него нет — страха. — Не буду, — обещает слабый Чимин, накрывая подушечками пальцев разбитые кулаки. Целует каждую кость, а во рту перекатывается с языка и по стенке горла солёный привкус металла.  — Вот и не смей, — низкий, восхитительный голос Тэхёна вдруг дрожит, а глаза бесстрашного придурка становятся стеклянными. Чимин просит прощения, а Тэхён все-таки обнаруживает в себе то, чего раньше не было. Он абсолютно такой же, как и другие, потому что признает в себе животный страх отпустить маленькую чиминову ладошку». — Почему ты не выставил их на продажу? — задает наконец Чимин именно тот вопрос, который чесался на языке на протяжении нескольких часов.  — А почему ты уехал? — вместо ответа спрашивает Тэхён, снимая с ключей самый мелкий, скорее всего от стеклянного стола с фотографиями. — Зачем вернулся? Почему не уехал тогда, когда уезжала твоя прекрасная невеста? — бросает ключ на стол, царапая красивую, светло-коричневую поверхность, и подходит близко-близко, продолжая, — для чего пришёл на грёбанную выставку?! Чимин смотрит на него своими до одури большими глазами, а Тэхён может поклясться, что три года назад они такими большими не были. Чимин похудел. Сильно. Стал острее, угловатее, но только в глазах осталась та творожная мягкость, которую Тэхёну до боли в пальцах хотелось всегда держать на груди, и ни в коем случае не отпускать в большой мир без страховки. И даже сейчас, Тэхёну всё еще больше всего на свете хочется всего лишь протянуть пальцы, и сравнить размер его прелестного личика с размером своей нуждающейся в его благословении ладони. Он всё еще готов предложить этому пагубному совершенству весь мир. Также, как и три года назад, он не готов делить его с кем-нибудь еще. Тэхён думал, что поумнел. Какой сюрприз. Он снова ошибся. « — Я люблю его. Я люблю его. Я так сильно его люблю, что не знаю, как об этом рассказать. Представьте галактику. Она такая гигантская, и в ней столько всего, что моей жизни, Вашей, и жизни всех людей в этом доме, городе, да даже стране не хватит, чтобы рассказать о том, что она из себя представляет, и сколько в ней звезд, созвездий, спутников и планет. Так вот то, что я чувствую к нему — галактика. И я могу начать рассказывать о том, что люблю в нём с этой секунды, но я умру прежде, чем дойду хотя бы до выразительности его ключиц. Он мой. А я его. И мне не нужен кто-нибудь другой. Никогда не будет нужен. Вы решите, что я спятил. Так вот я правда спятил, начиная с того дня, когда он впервые назвал меня по имени. Я больной на всю голову. И мне не нужно, чтобы меня лечили. Пожалуйста, не лечите меня. Я не хочу избавляться от этого чувства. — Ваша мать беспокоится.  — Моя мать не понимает.  — Она придумает что-нибудь еще, кроме этих сеансов.  — Я знаю.  — Что будете делать?  — Дам ей выиграть поединок, чтобы однажды выиграть всю войну». — Невеста? — переспрашивает Чимин, наклоняя голову к плечу. — О какой невесте ты говоришь? Тэхён не выдерживает и начинает смеяться прямо ему в лицо, самую малость задыхаясь.  — Перестань играть со мной в эти больные игры! Неужели я кажусь тебе таким дураком?  — Джису, — мямлит сухими губами мальчик, моргая куда-то в пол, и ему вдруг тоже хочется рассмеяться. — Господи, Джису моя сестра! Родная! И если бы ты тогда, три года назад, хоть немного интересовался моей семьёй, ты бы сейчас об этом знал. Она выходит замуж этой весной, а её жених — полный козёл, сбежал в командировку, чтобы только не выбирать с ней ебучие цветы для букета, или фотографа на свадьбу. Ты… ты, да ты просто кретин! У нас одинаковая фамилия. Она же моя копия, только поменьше и куда невыносимее. Поверить не могу… — Ты меньше, — неожиданно выдаёт Тэхён, облизывая губы.  — Что?  — Я говорю, — по слогам проговаривает тот, неудобно склонившись достаточно низко, чтобы врезаться с мальчиком лбами, — ты меньше своей сестры.  — Иди на… — Только не в этот раз, — перебивает Тэхён, накрывая блестящие, обворожительные губы мальчика своими, незамедлительно проталкивая требовательный язык между его передними зубами. Одна секунда до того момента, когда Чимин сначала резко пихает в грудь, а затем также неопределённо притягивает к своей, выбивая из обоих хрипы, вперемешку с мокрым шелестом сплетённых друг с дружкой языков. Две секунды, чтобы перебрать на затылке такие же непослушные, как и три года назад, отросшие волоски. Три секунды, когда накрывает одно просто понимание: лучше умереть сейчас, в его руках, чем прожить еще одно мгновение без этих прикосновений. — Ты уехал, — выдыхает Тэхён между его губ, щекоча своими ресницами тонкую кожицу маленького лица.  — Уехал.  — Оставил меня, — прикрывает веки, чтобы ощутить присутствие Чимина здесь и сейчас кожей. Так близко, как мечталось все эти годы. — А перед этим поставил меня на колени. По мочке уха царапаются короткими ногтями, а после рисуют до краешка подбородка что-то неясное, на что не требуется объяснений. Чимин никогда больше не хочет жить и существовать в той реальности, где нельзя дотрагиваться до тэхёнового лица.  — Прости меня.  — Почему мне кажется, что я до сих пор стою на них перед тобой, и жду, что ты вот-вот исчезнешь?  — Прости меня, — повторяет мальчик, обнимая обеими руками шею, в которой, если уткнуться носом, можно всё же распознать тот самый запах дождя и листьев. Запах Тэхёна. Запах дома. Чимин вернулся домой не тогда, когда сошел с самолёта и ощутил на лице восточный ветер. Это произошло только что.  — Как я узнаю, что ты меня больше не бросишь? — Тэхён обнимает в ответ, а под толстыми жилами хрустят тонкие кости любимого человека. Тэхён боится раздавить, но отпускать еще страшнее. Чимин отлипает от горячего участка тэхёновой шеи, чтобы встретиться с его напуганным взглядом и мягко попросить:  — Не дыши. — Что? — Просто остановись. Перестань.  — Но…  — Доверься мне. Тэхён еще сомневается, когда приоткрывает рот, втягивая носом небольшой запас кислорода. А Чимин ждёт. Смотрит. Любуется. Запоминает. Тэхён может выдержать больше двух минут. Чимин это знает. Выдержка Тэхёна — это то, в чем он никогда не сомневался. Но вот он никогда не отличался терпеливостью. От того уже спустя полторы минуты выдыхает между его зубов, разделяя между ними воздух, что долгое время согревался в его легких, а вместе с ним сумасшедшее головокружение и целую жизнь, которую они прожили и еще проживут. Потому что даже после всего, больше не бесстрашный Тэхён, смог поверить в то, что всё было не просто так, не зря, и очень важное: без сомнений, когда Чимин попросил, доверил ему всё, что у него осталось — свое прошлое, настоящее и будущее.