Оборачивая время вспять

Улыбка Франциска бывает очень разной, это Скотт усвоил уже спустя пару недель после их первого знакомства. Будучи ещё совсем мальчишкой, он уже умел одним лёгким движением губ как поощрять, так и показывать пренебрежение к сказанному собеседником, как искренне выражать радость, так и прятать за ним печаль; его улыбка могла быть издёвкой (ох, как часто доставались подобные младшему братишке, Артур чуть ли не весь на желчь исходил!), а могла стать последним спасением утопающего, как тогда, когда Шотландия проигрывал дорогому братцу раз за разом, когда всепоглощающая злость приносила после себя опустошающее отчаяние. В такие моменты Бонфуа был непривычно молчалив, а весь свет, всё добро, существующее в этом мире, казалось, собирались там, в уголках его губ, специально для Скотта, вселяя в него надежду и веру в себя. Да, Франция часто его обнадёживал. И стоит заметить, что не каждому доставался такой дорогой подарок. Что касалось самого Франца, большего нытика стоило поискать. Будто бы весь имеющийся в нём оптимизм, всю веру и надежду он оставлял для других, а когда неприятности случались с ним, принимался монотонно рассказывать, насколько же он несчастен, как всё у него плохо и сколько новых шишек бедняжка набил. Правда, ныл он кому угодно, кроме Шотландии (и хорошо, иначе эмоционально нестабильный шотландец скорее намотал бы на руку его кишки, чем принялся всерьёз его жалеть). Он мог изливать душу Англии, схватку с которым вот только два дня назад и проиграл(и обязательно в самой глубине непорочно чистых глаз цвета летнего неба мелькала смешинка, издёвка: подумай, что я слаб, это погубит тебя). Артур кричал, язвил, бил назойливого Бонфуа, ищущего жилетку для плача, но Франциск продолжал жалостливо нудить, умудряясь одновременно, будто между делом, как само собой разумеющееся, оскорблять младшего Кёркланда и мастерски избегать побоев. Он будто бы наслаждался, подпитывался тоннами ненависти, которые выливал на него Артур в такие моменты. А потом удивлял Англию своей бесконечной стойкостью во время войн с ним. Возможно, Скотту было бы впору ревновать: отношения этих двоих явно отдавали чем-то нездоровым за километр. Во многих других войнах у Франциска не было столь сильной мотивации, как Артур в противниках. И чем больше проходило времени, тем меньше его задевал этот факт. Столетие за столетием Франциск терял умение бороться, приобретая другое, не менее важное - приспосабливаться, и оно намного больше подходило ему. Обо всём этом Скотт довольно невесело размышлял, пока Бонфуа, привычно вплетая в свою речь пару капель сарказма и иронии, высказывал Артуру надежду на то, что тот чай, что подали ему, готовился без участия самого Кёркланда; если Англия так жаждет его убить, есть масса более гуманных способов... А братец ведь тоже привык. Не кричит, не шипит, о боже, и голос не дрогнул во время ответа. Даже поза не изменилась: как пил чай с видом королевы, сидящей на толчке, так и пьёт. Тьфу. Невесело. А вот Франц, кажется, был доволен. Издёвка в его улыбке сменилась каплей удовлетворения, как будто учитель услышал на итоговом экзамене ученика-двоечника блистательный ответ и гордо вписал заслуженную пятёрку в целый ряд точно таких же высоких оценок. Да уж, ожидался клок шерсти с поганой овцы, а овечка выросла, окрепла и стабильно приносит доход благодаря мягчайшей шерсти, вырастающей на ней быстро и в обилии. Франц давно не улыбался Скотту. Очень давно. С тех самых пор, как нечаянная измена (как же убого это звучит, измены просто не могут такими быть, неважно, что является причиной: колдовство, алкоголь, наркотики, шантаж, - это была измена, Скотт бы и сам не простил, так что винит в произошедшем только себя) навечно сменила щемящую нежность в его глазах на практически открытое презрение. Бонфуа не приходил к нему. Не смотрел на него. Если случалось, что они вдвоём оказывались в каком-то помещении и уйти не было возможности, Франциск охотно рассматривал всё и всех, кроме Шотландии. Он спокойно реагировал на упоминание Скотта в разговоре (или так только казалось? неужели его пальцы, начинающие подрагивать, всё же были знаком небезразличия?). А смотреть не мог. И хорошо, потому что последний его взгляд запомнился шотландцу настолько, что его раз и навсегда поглотила жестокая, беспощадная апатия. Иногда братец ему даже сочувствовал, но это было настолько противно наблюдать, что Скотт немедленно возобновлял попытки обрести независимость от него, что, разумеется, воспринималось в штыки. Но этой чёртовой независимости хотелось ровно так же, как золотого унитаза: почётно, но бесполезно. И дела делать, кхм, неудобно. И чёрт с ним. Наблюдать за двумя змеями было интересно. За коброй и выросшей из ужика гадюкой. Ни один, ни второй никогда не были... Нет, не хорошими. Понятие об этом чересчур субъективно, особенно для стран. Безопасными. Они оба были опасны. И Франциск, легко играющий на слабостях окружающих, и Артур, жертвой чьего безрассудного гнева мог стать каждый не так на него посмотревший. Всё же своеобразное... не воспитание, но соперническое наставничество Франца давало свои плоды: кидающийся на всех без разбора в попытках задушить могучий уж стал осмотрительной гадюкой, прицельно выбирающей жертву, выбирающей подходящее время для возможного укуса... Может, Артур настолько умён, что понял это. И где-то в самой глубине души благодарен кошмару всей своей жизни. Совсем чуть-чуть. И это единственная светлая искорка в его почерствевшей душе. Младшенький перенёс очень многое, но в большей мере чрезмерная жестокость - заслуга того же Франциска. Как будто ему одиноко было гинуть в пучине собственной тьмы, и он завёл озерцо у кого-то ещё, чтобы хотя бы знать, что не у одного него такая проблема. Что страдает не только он. Что природное отсутствие усталости от стран начинает исчезать не только у него, что они все скоро сломаются под гнётом бессмертной жизни. А ведь такого не было предусмотрено их чёртовым создателем; если это бог, он дьявольски жесток. И вот Франциск замечает его. Слегка запинается, а после продолжает говорить то, что хотел, ровно, без каких-либо интонаций, смотря Скотту прямо в глаза. Как удав и кролик, но кто из них кто - пойди разберись. Его взгляд не читаем, а старший Кёркланд всё равно хватается за него, как за последнее спасение, как тогда, в детстве, хватался за улыбку этого мальчишки в попытке избежать полного разочарования. Никто не смеет разорвать зрительную связь. Оба замирают, лишь Франция продолжает говорить о чём-то. Он заканчивает фразу и, как ни в чём не бывало, ставит чашку обратно на стол и, нервно выдав какую-то фразу на прощание, торопливо поднимается и уходит. Шотландия бежит следом. Догнать, поймать, извиниться (конкретно его преступление не имеет срока давности), может, даже успеет поцеловать до того, как на него выльют ушат грязи, который окончательно разобьёт ему сердце. В детстве Франц всегда проигрывал в догонялки. Скотт всегда думал, что он поддаётся, возмущался, а Бонфуа лукаво улыбался и говорил, что победа заслуженная. А потом быстро целовал в щёку и заливисто смеялся, наблюдая за растерянным выражением лица Шотландии. Каждый чёртов раз. Но Кёркланд и не думал, что спустя столько лет сильнейшим и, главное, быстрейшим из них двоих окажется действительно он. Поцелуя, скорее всего, даже в щёку, ему не видать, но вот хоть раз поговорить с Францем он сможет. Француз уже был на крыльце, когда Скотту удаётся поймать его за локоть. Бонфуа судорожно дёргается, но хватке шотландца бы сейчас позавидовали тиски. Слишком многое поставлено на кон. Им необходимо было выяснить отношения. - Франц, - тихо позвал его Кёркланд, ни на что особо не надеясь. Франция замер, а потом снова дёрнулся, чуть не вывихнув себе локоть. - Франц, не глупи. - Чего тебе? - Бонфуа нервно облизнул губы. Позволить себе такую слабость. Не обычное нытьё, не начать давить на жалость, не строить из себя шута. Нервничать. - Я придурок. Но позволь мне быть с тобой. Я не могу без тебя, и ты это знаешь. Просто: ничего посложнее его мозг попросту бы не выдал. Без извинений: Скотт ненавидит извиняться. Коротко: долгую речь Франц бы не слушал. - Почему ты решил, что это вообще возможно? - тихо, вначале без капли эмоций произнёс Франц. - Что у тебя в мозгу осталось, кроме никотинового дыма, - неожиданно зло выдал он, - который оттуда ещё лет сто не выветрится, и алкогольных паров, поселившихся там навечно? Что заставило тебя думать, что стоит тебе попросить, и я тебя тут же приму? - злоба отсвечивала неприкрытым ехидством. Не твой стиль, Франц, ты действительно вне себя. - Я готов доказать серьёзность своих слов. Я больше не отступлю. Между ними было очень многое. И поцелуев у них было, наверное, неприлично много. Но такого точно не было. Скотт никогда так отчаянно не целовал. Скотт никогда не получал в ответ равнодушие. Паника заполнила всё его существо. Почему, Франциск, за что? - Поцелуй? - горько усмехнулся Бонфуа. И в этот миг Кёркланд открыл для себя новую улыбку. Полную разочарования, усталости, горечи, безнадёжности и безвыходности. - Это не гарант. А в глазах его отсвечивало уверенное знание: именно так он бы и поступил. А глаза Франциска смеялись над ним: забавным, наивным (правда, до сих пор?), невозможно импульсивным и оттого ещё более предсказуемым, чем могло бы показаться. - Ты отступишь, потому что я тебя попрошу, - веско, тяжело, непривычно мрачно добавил он. Вогнал последний гвоздь в крышку гроба. - Может, я нужен тебе, а вот ты мне не нужен. - Уверенным толчком ноги спихнул гроб в яму. - Кому вообще нужен такой придурок? - Насыпал пласт земли на деревянный ящик, в котором покоилась беспокойная душа Шотландии. Возможно, он не плакал просто потому, что эмоционально умер в этот момент. И оно к лучшему. Потому что Франциск продолжал и продолжал говорить, а на душе становилось всё более и более пусто. Даже больше: его чувства просто ушли в минус. Finita la commedia*!

***

Скотт внимательным взглядом сканировал Франциска. Артур сказал, что, скорее всего, он под Империусом, но, чёрт побери, это знание никак не укладывалось в голове шотландца. О, Франц был настоящим лучиком света, но тогда, когда он сам того хотел. Он казался ангелом всегда, но являлся им редко. Бонфуа на квиддичном поле (а Кёркланд готов поклясться, что оно обнажает душу) почти никогда не был честным и в то же время умело владел собой и дурачил остальных. Франциск. Кому-то. Поддался. Проиграл в стойкости разума. Просто смешно, не так ли? У Кёркланда не было рационального объяснения тому предчувствию, что зародилось в его душе, этому интуитивному знанию, внезапно возникшему в его голове. Хотя... Третьегодка сопротивляется могучему магу, сумевшему наложить Империо? Тоже смешно. Но почему-то в отношении Бонфуа фраза казалась не парадоксальной, а истинно правильной. Хаффлпафец повернулся к нему и, будто бы насмехаясь, склонил голову набок. Ты уверен, что это был я? Грубо приставать? Правда? Скотт, я же никогда так не сделаю. Я могу сказать лишь пару слов, и ты не сдержишься, возьмёшь меня прямо на этом столе. Тонкие пальчики намеренно, играючи, приспустили шарф, под которым были расстёгнутая рубашка и приспущенный галстук. Пришлось как-то отвлечься, боже, на что угодно, лишь бы не сорваться с места. Со стола преподавателей, ага, на радость сплетникам. И вуайеристам. И прочим извращенцам. Кажется, поторопившись, Кёркланд схватил что-то с тарелки сидящего рядом Хагрида и машинально засунул в рот. А уже через секунду, почувствовав, как во рту что-то шевельнулось, Скотт принялся отплёвываться. Отвлёкся, блять. - Хэй, я понимаю, что ты голоден, но есть корнуолльских пикси... Ты сильно устаёшь на поле? - с неподдельной тревогой в голосе спросил лесничий, пока шотландец изумлённо пялился на то, что только что побывало у него во рту. И, блять, даже это в контексте пикси звучало не пошло. Отвлёкся на все сто. - Да нет, я... Мне просто нужно побольше отдыхать, - выдал Скотт. Франциск захихикал, а потом обернулся к одному из сокурсников. За такое... выебать бы его за такое! И не посмотреть, что ему... кстати, уже четырнадцать. Нет, всё равно не посмотреть и выебать! Ну, потом, когда слухи о педофиле-Кёркланде хотя бы пройдут. Кстати, что за мразь их распространяет? Какое нахрен проклятье на учителях полётов?! Они там ёбнулись все, что ли?! Нет, пошло оно всё нахуй. Пусть мелкотня с этим всем разбирается, а то сделают его без вины виноватым. Как и всегда, собственно. Заебали.