Дракон для принцессы

Понедельники Мишель ненавидел всеми фибрами души. Для него эти дни недели были классически тяжелыми, особенно, если нормально отдохнуть в воскресенье не получалось. Но это утро понедельника он встретил во вполне работоспособном состоянии и настроении. Джоэл, разбудив его, даже дождался совместного завтрака и выхода — часть пути они прошли вместе. Энджи осталась дома, у нее были каникулы, так что она могла поспать в свое удовольствие. После обеда к ней должны были прийти подружки, и Мишель крепко надеялся на сознательность дочери и на то, что вверх дном их квартирку все же не перевернут. Он успел проверить несколько договоров и смотаться на один из самых проблемных объектов лично, чтобы навести там шороху по старой привычке, на обратном пути немного застрял в пробке, матеря себе под нос какого-то обкурившегося придурка на древнем додже, умудрившегося создать затор на дороге. Когда сотовый разразился арией из «Призрака оперы», что означало неизвестный номер, он даже не предположил, кто бы это мог быть. — Мистер Страйк? — на том конце связи фоном приглушенно выла сирена. — Да, это я. Чем могу быть полезен? — Детектив Страйк — ваш супруг? — Да, — Мишель насторожился. — Что-то случилось? — К сожалению, да. Вы не могли бы подъехать в Центральный госпиталь святого Антония? — Да, уже еду. «Ранен? Что могло случиться?», — Мишель развернулся и рванул в указанный госпиталь, плюя на штрафы. Его встретили в холле — строгий и холодно-отстраненный доктор указал на одно из кресел у стены. — Мистер Страйк? Присядьте. — Что случилось? — повторил Мишель, садясь в кресло. — Он серьезно ранен? — Не буду держать вас в неведении, состояние критическое. Мы делаем все возможное… — Но… Но он ведь выживет, правда? — Мишель нахмурился. — Если нам удастся стабилизировать его состояние — возможно. Сейчас идет операция, и мы… — Доктор Робертс, срочно пройдите в хирургию, — прозвучало по громкой связи. — Простите, сэр. Как только будет что-то известно, я вам сообщу. Мишель остался сидеть и переживать, нервно кусая губы в кровь. Что могло случиться? Почему ему не позвонил Том? Пальцы тряслись, пока он набирал номер детектива Джентри. Однако вместо Томаса ответил незнакомый женский голос. — Да, говорите. — Могу я услышать Томаса? — Кем вы приходитесь детективу Джентри, сэр? — Я муж его напарника. Они пострадали на задании? — Детектив Джентри в реанимации, сэр. Я не могу больше ничего сказать вам, извините. — Спасибо, — Мишель отключился. Узнавать, что случилось, он не хотел. Джоэл все расскажет. Как только выздоровеет, так и… «Только держись, Джой… Пожалуйста, только держись». Надо написать Эндж. Пальцы плохо слушались, но сообщение он все-таки скинуть сумел. Его маленькая принцесса примчалась в больницу через полчаса. — Папочка Майки… Что с папой? Ты как? Попросить тебе успокоительного? — Нет, просто сядь. Операция еще идет, видимо, — Мишель взял ее за руку. — Все будет хорошо, это же папа, он сильный, — Энджи прижалась к его боку. Мишель обнял дочь за плечи. С каждой прошедшей минутой он боялся все больше. Почему так долго? Что с Джоэлом? Что могло случиться такого, что они с Томом оба попали в больницу? Броники не спасли? Почему? Вопросы теснились в голове, как тяжелые свинцовые шарики в вязком геле. — А операция должна идти так долго? — дрожащим голосом уточнила Эндж. — Наверное. Если она сложная. — Мистер Мишель Страйк, подойдите к стойке регистратора, второй этаж, отделение экстренной хирургии. Повторяю, мистер Мишель Страйк, подойдите… Мишель вскочил, направился к лестнице. Притормозил. — Эндж, я быстро. — Я с тобой! — Нет, малышка, останься здесь. Пожалуйста. Энджи закусила губку и кивнула, снова садясь. Мишель поднялся на второй этаж, повертел головой, отыскивая стойку экстренной хирургии. — Мистер Страйк? — у нужной стойки обнаружился другой доктор. — Да. Меня попросили подойти. — Сэр, операция закончилась, но ваш супруг сейчас в коме. Состояние крайне тяжелое, повреждены шейные позвонки, гортань и сонная артерия. — Меня пустят к нему? Доктор покачал головой. — Вы можете взглянуть на него через окно палаты интенсивной терапии. Но я бы… — Ну так ведите. Ему пришлось облачиться в стерильный костюм и маску, чтобы пройти в коридор и остановиться напротив широкого окна. Все, что он мог видеть — это часть лица и руку Джоэла, опутанную проводами регистратора и трубками капельницы. — А сколько он будет поправляться? — Я не могу дать прогноз, сэр. Все зависит от того, насколько удалось восстановить спинной мозг. В данном случае это — самая серьезная травма. Кроме того, за время операции нам пришлось трижды запускать его сердце, мозг пережил длительное кислородное голодание. Я не могу дать гарантии того, что он выйдет из комы. — Мне нужно вернуться к дочери, она там, внизу. — Да, конечно, сэр. Мы сообщим, если что-то изменится… Мишель развернулся, буквально заставляя себя идти, а не стоять у этого окна и ждать… чего-то. И тут же оглушило надрывным тревожным писком. За спиной немедленно началась какая-то суета, отрывисто зазвучали команды, и раздражающе пищал регистратор. Мишель быстрым шагом вернулся к стеклу, вытянулся, словно пытался увидеть что-то внутри. На самом деле, он знал — что: изломанную линию на экране кардиомонитора. Но она тянулась и тянулась — прямая. Суета прекратилась через несколько безумно долгих минут, писк смолк, словно оборванный. — Сэр, мне очень жаль… — вышел к Мишелю тот самый доктор. — Что? Что вы имеете в виду? — Он умер, сэр. Ваш супруг умер. Сэр? Мишель просто моргал, пытаясь это осмыслить, потом повернулся и пошел прочь. — Сестра, дайте ему успокоительное и воды. Медсестра догнала его, аккуратно направив к нескольким жестким пластиковым креслам у стены. — Сэр, присядьте. — Там моя дочь. Я должен ей сказать. — Одну минуту, сэр. Выпейте. Вам нужно заполнить некоторые бумаги, вы в состоянии сделать это? — Да, наверное. Но я должен сказать Эндж… — Конечно. Я вас провожу. Мишель дошел до Энджелы, совершенно не представляя, как ей сказать. — Папочка Майки? Он обнял дочь, хрипло прошептал: — Прости, котенок. Джой… его больше нет. Энджи сильно вздрогнула, дернулась в его руках, словно пытаясь вырваться. — Нет! Нет, он не мог умереть… Папочка, пожалуйста… — Мне нужно заполнить бумаги, Эндж. Тебе дадут успокоительное. — Папочка! — она вцепилась в его руку, вжимаясь лицом в мгновенно промокшую рубашку. — Мисс, выпейте, — медсестра протянула ей стакан с чем-то резко пахнущим. Энджела замотала головой. — Эндж, выпей, — Мишель погладил ее по голове. — Надо выпить. Пластиковый стаканчик сминался в ее дрожащих пальцах, но проглотить лекарство она все-таки смогла. — Как же так? Как мы теперь… папа? — Не знаю пока. Напиши Даньке. Я разберусь с бумагами. И прочим. Что-то ему дали такое… убойное, все чувства словно заморозило на неопределенное время. — Я скоро, малышка. Посиди здесь. Он отвечал на вопросы, вчитывался в бумаги, старательно расшифровывая путаные бюрократические формулировки, подписывал. — Когда я смогу забрать тело? — Завтра к полудню. Мишель задумался, успеет ли все подготовить. Потом решил, что успеет. К полудню в Денвере будет отчим и брат. Они помогут, хотя бы позаботятся об Эндж. Кажется, все было подписано. Пора домой. Он не рискнул вести машину после успокоительного, вызвал такси, посадил судорожно вздыхающую дочь, сел с ней рядом. — Мы справимся, малышка. Мы с тобой сильные. — А он, правда, умер? — Правда, — слово упало камнем в застывшую воду его чувств, разбивая непрочный лед лекарственного спокойствия. Эндж снова завсхлипывала, прижимаясь. Водитель сочувственно поглядывал на них в зеркало, но, слава Богу, молчал. Мишель и так чувствовал, что сдерживаться почти не хватает сил. Но он должен был — ради Энджи. Дома Мишель отзвонился секретарю и предупредил, что берет отпуск на три дня. Стоило прервать звонок, прошел вызов от Андрея Степановича. — Да, па? — Мишель надеялся, что голос не слишком дрожит. — Держитесь, мы вылетаем. Как Энджи? — Сейчас постараюсь уложить спать. — Хорошо. И сам попробуй поспать. Ни о чем не беспокойся, я все организую. — Не уверен, что смогу уснуть, па. Жду вас. Он не смог бы войти в их спальню — вот это было абсолютно точно. Потому что там его искусственное спокойствие разлетелось бы острыми осколками. Так что они с Энджи устроились на диване в гостиной, тесно прижавшись друг к другу. Так было легче, меньше тревожило нервы. И им даже удалось уснуть. Под утро Мишеля разбудил звонок в дверь. Приехали Андрей Степанович и Данька. Мишель с трудом разогнулся. Энджи отлежала ему все колени, но так и не ушла к себе, впрочем, это было и понятно. Он переложил ее голову на диванную подушку, поправил плед и поплелся открывать дверь. Его сразу же обняли. И только тогда внутри что-то прорвалось, и он беззвучно и бесслезно завыл, уткнувшись в плечо отчима. Андрей Степанович погладил его по голове. Данька пошел искать Эндж. Он же и перенес ее в постель, и сидел рядом, когда Энджи вцепилась в его руку: «Папочка, не уходи, мне страшно». Сидел и глотал слезы, гладил ее по растрепавшимся, рассыпавшимся по подушке волосам и мысленно обещал, что он-то точно никуда не уйдет. — У тебя тут что-то успокаивающее есть? — спросил Андрей Степанович. Мишель кивнул, кое-как сосредоточившись. Успокаивающее у него было — любимый китайский чай с жасмином. Больше ничего, ждать мужа с задержаний он предпочитал в трезвом уме. Чай подействовал, соображал Мишель все еще медленно, но зато уверенно. — Они сказали, что тело отдадут в полдень. — Его похоронят на кладбище Форт Логан, как и полагается полицейскому, погибшему во время несения службы. Со всеми причитающимися почестями. — Да. Он… Так и должно быть. — И я лично позабочусь, чтобы тот, кто стрелял в него, понес заслуженное наказание. Мишель кивнул. Это уже не имело особого значения. Джоя не вернуть. Им с Энджи придется смириться с этим и жить дальше. Без него. Мишель прекрасно знал, надевая на палец Джоэлу кольцо, с кем сочетается браком. Знал, что однажды все может закончиться именно так. И все равно до последнего надеялся, что его архангела будет хранить его любовь и бронежилет. К гробу его не подпустили. — Не стоит тебе смотреть на него, — мягко сказал отчим. — Я хочу попрощаться… — Лучше запомни его живым, сынок. Пока помнишь, он будет жить. Мишель вспомнил бабу Полю и согласился. Энджи тоже не пустили, Даниил крепко держал ее, обнимая, гася истерику негромкими увещеваниями. Мишель с удивлением понял, что был совершенно слепым: как можно было не заметить, что брат давным-давно выбрал себе ту, с которой рядом будет счастлив? Оставалось только посочувствовать ему, ведь придется ждать еще лет семь, не меньше, а то и больше, пока Энджи не закончит колледж. В день похорон было солнечно. Хотя Мишель совсем не возражал бы, если бы лил проливной дождь. Было бы не так тяжело. Он запомнил только покрытый флагом гроб и несколько медалей на бархатной подушке. Флаг и медали после церемонии вручили ему. Ни речей, ни слов священника он словно не услышал. Его старались не дергать. — И что теперь мы будем делать? — растерянно спросила Эндж. — Продолжать жить. Учиться. Работать. Отдыхать, — дед погладил ее по плечу. — Твой папа хотел бы, чтобы так и было, я уверен. — Но как мы будем без него? — Представь, что он уехал на курсы повышения квалификации. Надолго. — Но он не уехал! Андрей Степанович только прижал ее к себе, осторожно стирая слезы с ее щек. То, что она могла плакать — это было хорошо. А вот Мишель тревожил его все сильнее. Он даже слезинки не проронил, так и ходил, молчаливый и безучастный. Все проходит, но пройдет ли это? Невыплаканное горе надрывает сердце. Но все слова сейчас бесполезны, Мишель просто не услышит их, оглохший от своей боли. Забрать их обоих не выйдет, работа и учеба не отпустят. А вместе пережили бы легче. Энджи они с Данькой могли бы забрать, перевести ее в другую школу в Нью-Йорке — не проблема. Но и не выход. Оставшись в одиночестве, Мишель натворит глупостей. Придется пока их оставить здесь. Потом забрать обоих, немного погодя. Или не забирать, если сумеют справиться с горем и жить дальше. Впрочем, перевести управление «Вестис» в Нью-Йорк тоже можно, только потребуется больше времени и сил. Дома Мишель постарался что-то приготовить, натолкнулся взглядом на кружку Джоэла и ушел с кухни. Видеть здесь все напоминания о прошлом было нестерпимо. На кухне пришлось хозяйничать Энджи и Даньке, мужчин нужно было кормить, а Даниил отлично и, главное, молча выполнял просьбы порезать или почистить. Энджи даже не замечала, насколько это их сотрудничество было похоже на то, что было у ее отца и Мишеля. Только папочка Майки любил за готовкой или напевать, или болтать с мужем. — Вы надолго? — Мишель даже смотреть старался только в пол. — Как выгонишь — так и уедем. Миш, Мишка мой, — отчим шагнул к нему, обнимая, надеясь, что Мишель все же сумеет оплакать мужа. — Тогда вы тут навсегда поселитесь, — глухо сказал Мишель. — Дань, там столик в гостиной, раздвижной… Надо раздвинуть и… Тут просто места только… на… троих… — Энджи сползла по стенке на пол, закрывая рот рукой и кусая пальцы. — Сейчас, — Данька сел рядом, принялся гладить ее по волосам. В маленькой квартирке было не продохнуть от пропитавших воздух боли и горя. Наверное, так бывает всегда, когда умирают ангелы. Андрей Степанович и Данька улетели через три дня, когда Мишелю волей-неволей пришлось брать себя в руки и выходить на работу. Энджи осталась, наотрез отказавшись лететь с ними. — Правильно, солнышко. Ты нужна Мишке, присматривай за ним. Дома после работы сидеть Мишель не мог, предложил дочери пойти прогуляться в парке. Хотя и там все напоминало о редких и потому особенно ценных прогулках с Джоем. И особенно тележка с мороженым. — Папочка, хочешь мороженого? Мишель сперва не понял, что его так зацепило в этой фразе, потом все же дошло: Энджи не добавила свое детское «Майки». Впрочем, это и верно, теперь нет нужды уточнять, который именно папочка. — Да. Давай. Он взял черничное, сам не зная, зачем. Отошел к скамейке неподалеку. Казалось — не почувствует вкуса, но… Это было похоже на маленький взрыв, на тротиловую шашку, запустившую цепную реакцию, разрушающую плотину, за которой скопились эмоции. Плакал Мишель долго, уткнувшись в плечо Эндж. — Все хорошо, папочка. Мы справимся. Мы сильные, — она гладила его волосы, стянув с них резинку, и ей почему-то казалось, что отец стоит рядом, стоит только обернуться, чтобы увидеть его. — Да… Справимся, — наконец, согласился Мишель. Жизнь продолжалась, и нельзя было уходить в сторону и покидать её течение.