Левиафан

Было слышно, как стучал мой пульс, будто азбука Морзе. Все тело парализовало, но сам я держался бдения, силясь распахнуть веки и глубоко вдохнуть. Оцепенение мучительно пожирало мои мышцы, умываясь плотским соком. Стоило моей крыше встать на место, как по телу волнами разлились мурашки от резко появившейся ноющей боли во всех конечностях. Я сдвинул брови и раскрыл глаза; можно представить, на что был похож этот уродливый, залитый кровью взгляд припадочного подонка. Он был похож на дегтевое разочарование и пресыщенность всем тем дерьмом, которым харкается мир. В лицо бил яркий свет, настолько белый, что не видно тень; я сощурился, чтобы привыкнуть к этому, и различил смазанный силуэт. В животе так кололо, будто его изнутри выгрызали черви, а в нос поступал отчетливый запах медикаментов. Это значило только одно: я выжил, как чертов таракан после ядерной войны моего умопомешательства. Вонь от нашатыря проясняла сознание, пятна вокруг собирались в линии; для большего эффекта я проморгался и повертел глазными яблоками из стороны в сторону. У меня из вены торчала игла, а от нее трубка тянулась к капельнице; на грудной клетке под хлопковой больничной пижамой провода путались с проступившей на нижних ребрах гематомой. Слабость окутывала с головы до ног, и одна половина меня желала вновь погрузиться в сон, а другая — восстать от бездействия. Но я в любом случае не смог пошевелиться, когда расплывчатый силуэт принял реалистичные формы, преобразовываясь в медсестру, когда эта девчонка приблизилась к моей койке и приступила к ощупыванию косточек и сухожилий. Я думал задать ей пару вопросов, но губы не размыкались, будто от лошадиной дозы наркоза, поэтому я хрипло замычал. — Все хорошо, — может, она улыбнулась мне, но рот был скрыт под маской, — Вы в безопасности. Не пытайтесь встать — так только сильнее навредите себе. Скоро ужин, — я перевел взгляд на стену, на часах было почти шесть вечера. Сколько же я провалялся здесь? — Я все Вам принесу, просто оставайтесь тут и постарайтесь скорее восстановиться. Ужин. Я бы хотел поесть что-нибудь, но с другой стороны это было неприоритетно для меня в данной ситуации. Основным моим стремлением являлась задача поднять свою задницу и добраться до больничного стационарного телефона. Но только лишь через полчаса я сдвинулся с мертвой точки и сумел поднять правую руку в воздух, дотянуться до живота и ощупать швы, наложенные широкими неаккуратными полосами. Мое тело — мой дом, который я построил своими руками, своей кровью и своей жизнью, но он пошатнулся от землетрясения, созданного чужим разумом. И это несправедливо. Мир вообще несправедливый, но я все никак не привыкну. Медсестра вернулась, поставила поднос на тумбу рядом со мной и обратила внимание на руку, шарящую под тканью пижамы. — Лучше не трогайте, все только недавно зашили, — она помогла мне принять полулежащее положение на койке, — Вы можете держать в руке ложку? Повисло молчание, я напрягал язык, чтобы ответить, потому что хотел именно говорить, а не мотать головой, как умственно отсталый. Девушка терпеливо ждала, пока я выдавлю из себя слово. — Да, — хрипло, больше похоже на скрип двери, чем на ответ. — Тогда я вернусь через двадцать минут, — она почти вышла за дверь, но остановилась напоследок, — приятного аппетита. В тарелке лежала крохотная порция каши. Наверное, так надо после операции, но я тут же перехотел есть, поэтому просто продолжил гладить пальцами черные нитки в коже и думать о безответных вопросах. А позже медсестра вернулась, как и обещала, ее брови удивленно поднялись. — Вам стоит поесть, с таким недовесом вряд ли получится быстро выздороветь, — она посмотрела на мое отвращение по отношению к местной еде и вздохнула. — Ладно, я оставлю это, может, Вы передумаете, — и снова ушла. Дальше я просто сидел на заднице и прикладывал усилия, чтобы вернуть к жизни конечности. Когда во всех палатах погасили свет, мои ноги уже шевелились так же легко, как и обычно. Я пододвинулся к краю койки и медленно сполз с нее, хватаясь руками за стену. Через два шага от меня отклеились липучки, из вены выскользнула иголка и звякнула об пол, я молился, чтобы швы не разошлись, ведь во время ходьбы приходилось напрягать живот. Господи, я бы все отдал, чтобы покурить и немного передохнуть от этого пиздеца, что произошел со мной за ближайший месяц, но такие твари, как я, не останавливаются на перекур, ведь иначе они подохнут. Я просто бегу неизвестно куда, сломя голову, лишь бы не оставаться на одном месте, лишь бы быть в непрерывном движении. И все семнадцать лет нарезаю круги вокруг одной точки, ошибочно предполагая, будто я куда-то приду в конце концов. — Мистер Айеро, — я оглянулся, из коридора в палату широкой полосой лил холодный свет, а у двери стояла все та же девчонка, — Вам лучше лечь, я же уже говорила не вставать, — она подлетела ко мне, за плечи подтолкнула к кровати и усадила на нее. Мы смотрели друг на друга в поверхностной темноте. Я ждал, пока она свалит, чтобы снова подняться на ноги, а медсестра просто разглядывала меня, наклонив голову. — Если Вы уже приходите в норму, то, я думаю, стоит сообщить об этом Вашим родственникам, они каждый день звонят. Из родственников у меня только отец. Он точно знал, что я здесь, а это было худшим раскладом из всех, что могли произойти. Я сжал простынь в ладонях и кивнул. Отец оплатил мое пребывание здесь, все препараты и лечение, даже ту нищебродскую еду, потому что иначе я бы откинулся. А отец не хочет, чтобы его погрызенное монстрами отродье протянуло ноги. Он слишком долго насиловал мой мозг и тело, чтобы так просто отпустить свой труд. Это не в стиле Айеро-старшего. И мне придется платить в ответ, позже он из меня высосет абсолютно все соки. Как бы в отместку за мое скверное поведение, но на самом деле просто ради удовольствия и чувства собственного превосходства.

***

Проснулся я в том же полулежащем положении от рук девушки, которые аккуратно трясли меня. — Вы пропустили завтрак, — она указала на тумбу с подносом, — но это позже. К Вам посетитель. Эта новость взбодрила меня. Я распахнул глаза и повернулся в сторону двери, а затем вновь на медсестру. Она озабоченно сдвинула брови, потому что не понимала, блять, чего я так опасаюсь. И вся ситуация угнетала бы с меньшей силой, будь я не такой беспомощной сволочью, которая только вчера смогла нормально на ноги встать, но не более того. — Не волнуйтесь, — она отошла к выходу и удалилась, оставляя дверь распахнутой. Губы сжались в узкую полосу, глаза зажмурились, я потер лицо руками и глубоко вздохнул; мне не нужна истерика или Их возвращение. Мое душевное состояние такое ограниченное. В палату вошел отец, как хозяин входит в псарню к взъерошенным и оголодавшим животным, которые в итоге загрызут его от злобы и обиды. Он расселся на стуле и уставился на меня; я изобразил омерзение. Этот мужчина — мой враг, но носит шкуру спасителя. Клянусь, это все притворство, и если бы не мое состояние, то меня бы уже окатили кипятком или пришибли бы об стену. — Сделай лицо попроще, — он подался вперед и оперся локтями об свои колени, — черт, ты дорого обходишься… Все уже в курсе, что ты учудил, и я надеюсь, ты понимаешь, что последует за этим, — отец поднял на меня взгляд, и я медленно помотал головой, мужчина хмыкнул в ответ, — либо посадят на электрический стул, либо отправят в психбольницу. И выбора у тебя нет, как ни крути. На тебя повесили все нераскрытые пропажи людей и убийства нашего округа, понимаешь? Им это выгодно, а мы ни черта не докажем, потому что презумпция невиновности на тебя уже не распространяется. Но мне даже не жаль, потому что ты получаешь по заслугам. Что ж, лучше бы я посинел от потери крови на той заправке. Сначала я не верил, сомневался в его словах, ждал подвоха, но после молчания отец повторил все во второй раз, более подробно описывая то, как сильно я его достал, сколько сил в меня вложено, какой я больной и где мне место теперь. Весь яд, что прежде стекал с моих мозгов, скопился во рту моего прародителя. И это абсолютное дерьмо. Очередная груда дерьма, сквозь которую я обязан прорваться. И всегда есть больше, больше этого чертового дерьма, сквозь которое надо прорываться. Это никогда не кончится. Мне говорили раньше, что чем старше ты становишься, тем терпеть легче. Твою мать, как же я надеялся на эту брехню. Да, мои глаза пламенели огнем, наверное, отцу стоило снести мне голову еще в раннем детстве. — Ты отправишься в психбольницу, потому что я так сказал, — он поднялся со стула и приблизился к моей койке. — У тебя нервы расшатались, так вот там их успокоят, мы с Джерардом будем тебя навещать, а домой вернешься тогда, когда я посчитаю нужным. Попытаешься сделать что-то против моей воли — сядешь на стул, — Айеро-старший погладил меня по плечу, а я отпрянул в сторону от его руки, — ты же не хочешь умирать? Это было так предсказуемо. Прошлой ночью я успел понять, что Уэй все еще дышит, и это, блять, мерзко. Все, в чем я кипятился заживо, произошло из-за него. И теперь я заперт в угол, а фатум продолжает напирать. — Уж лучше сдохнуть, — я без лишней осторожности слез с кровати и отцепил провода с себя, в глазах потемнело на время. — Держи язык за зубами, — он стиснул мое предплечье, причиняя этим неслабую боль, но так я смог не свалиться на пол, — если тебе плевать на меня, то о друге подумай, эгоист ты эдакий. У него больше литра крови для тебя откачали, он тебя, считай, спас, а чем отплатил ему ты? — он отпустил меня на этих словах. — Ты чертово ничтожество. — Нет, — все, что я смог ответить, потому что в голову, как копье, вонзилась мысль о том, что по моим венам циркулировала кровь Уэя, что он часть меня, и это неизбежно. Какой же позор. Я чувствовал язвы на артериях, ощущал, как вирус расползался по капиллярам, и уже поздно было что-то менять, оно внутри меня, каждая клеточка тела пропиталась куском от плоти тошнотворного наркомана. Я будто сгорал изнутри и до краев наполнялся ненавистью к моему организму, хотел вырвать из себя все сосуды и развесить их на стенах в знак суверенности этого куска мяса. И все из-за Джерарда. Испорченный выродок, как же я хотел, чтобы он помучался вместо меня. — Лучше бы ты не рождался, — отец придавливал мой череп еще больше, я почти взрывался от бомбардировки в ушах. — Отвали, — я настойчиво двигался в сторону двери и уже почти вышел из комнаты, но в меня врезался Уэй, вбегавший в палату. — О, Фрэнк, — он схватил мои плечи, чтобы я не навернулся спиной вперед. — Привет, — и Джерард просто ухмыльнулся мне прямо в лицо, больше ничего. Но я знаю, что он думал в тот момент. Знаю, что происходило с ним, когда в их доме поднялся ужасный трупный запах от Майки, валяющегося в кладовке. Знаю, что он не мог дышать, осознавая, кто я такой, и как закидывался своими колесами, чтобы отключиться часиков так на двадцать. И меня радовало то, что я сумел хоть немного ему навредить, но этого недостаточно, слишком мало. — Умри, — я поднял ладони к его шее и сжал так, как мог, но мои руки были чертовски слабыми, поэтому Джерард без труда убрал их от себя, — просто умри, сука, — я сморщился от мысли о том, какой же я убогий сейчас, и отпрянул. Уэй хмыкнул, продолжая держать мои запястья в своих ладошках: — А ты не меняешься, Фрэнк. Если бы у меня только было ружье, чтобы приставить его дуло ко лбу Джерарда. Если бы я только мог лицезреть его безжизненные и запятнанные глаза после выстрела. Но от всех «если бы» я впадал в непостижимое, казалось бы, никому другому непонятное отчаяние. Такое обычно испытывают больные раком крови, когда им сообщают, что в 80% случаев лечение невозможно, или дети, у которых родители спрашивают после ссоры: «А много ли ты можешь в этом мире без меня?» — и они вынуждены унизиться, сказав, что ровным счетом ничего не могут. Я был подавлен, возникало чувство, будто меня втоптали в грязь на глазах у целой толпы, но в палате находились лишь Джерард и мой отец. Скорее всего, это те два человека, перед которыми я больше прочего ненавидел выказывать какие-либо чувства, кроме отвращения и неприязни. Иногда случается, что все оборачивается против тебя, и ты вынужден терпеть, бороться, блять, неважно, но суть в том, что поменять ничего не получится, ведь «это такой период», так что ты просто ждешь, пока появится съезд с этой автомобильной пробки, но его все нет и нет. А потом остервенелый и нервный вылезаешь из своей тачки, чтобы немного размять ноги, и тебя тут же переезжают чужие машины, потому что пробка рассосалась. Твоя голова валяется на двойной сплошной, а рука где-то возле бордюра с черным пятном вокруг нее, и ты думаешь, что денек поганый выдался, но «это такой период». Я уверенным шагом двинулся прочь из палаты, лишь бы не видеть их свиные рыла. — Куда ты? — крикнул Уэй мне в спину. — Жди меня там, — я махнул рукой, не оборачиваясь, и уже более тихо добавил, — сволочь. За мной хлопнула дверь в туалет, и я взвыл, скидывая на пол раковину, висевшую на двух параллельных друг другу железках. Повторюсь, не имеет значения, каким дерьмом тебя раньше начиняли люди, в конце концов ты все равно, блять, останешься один, как паршивый пес. И жизнь — это целая бойня, когда все ополчаются против тебя. Я не хотел, чтобы меня поджарили на электрическом стуле, не желал возвращаться к тем издевательствам в психушке, я не мечтал вновь становиться податливым овощем под антидепрессантами и прочим калом. Но зато хотел, чтобы Они навестили меня, потому что очередной причиной произошедшего были именно Они. И я ждал, что монстры вновь вовлекут меня в агонию, заставят закрыть глаза на все остальное. Но Их не было. Я стенал и царапал щеки, оставляя следы в виде сперва белых, а затем алых полос, пытался перекусить сухожилия на запястьях, зубами вырывал атрофированную кожу на царапинах и ранах, оставшихся после моих поползновений вдоль асфальтированной дороги и поцелуя с землей возле заправки, разбил три оставшиеся раковины, умышленно наступая голыми ногами на осколки, бился головой об кафельный пол, но Их все еще не было. Полная тишина в моих ушах, никакого, мать его, звона или шепота. Они меня бросили, изнасиловали и оставили трясущимся и беспомощным со стекающей из задницы спермой вперемешку с кровью. Это значило, что на меня даже Они больше не надеялись. Я встал на ноги и оперся об основание, оставшееся от раковины, заглядывая в зеркало напротив. Меня затошнило то ли от собственного вида, то ли от того, что я не жрал уже больше двух недель. Пальцы с трудом расстегнули верхние пуговицы пижамы, я вгляделся в швы на коже и без раздумий начал рвать их, скуля при этом что-то несвязное, потому что нити оказались крепкими и резали мои фаланги до мяса. Видимо, то был первичный шов, который еще даже не завязали, потому что я в конце концов достал из себя абсолютно все нитки, а рана открылась. — Черт, — я зажмурился от боли, когда полез ногтями вовнутрь, — о, черт. Задев кончиком пальца нечто плотное, мне захотелось отдернуть руку, но я смог перешагнуть через это желание и начать карябать свои внутренности неаккуратными и угловатыми движениями, сгибая только две первые фаланги. Все это время вниз по животу и рукам лупила кровь, из-за чего я постепенно ощущал себя все слабее и сонливее. Ничего уже не смогло бы забрать меня из этого зловонного туалета и положить под нож хирурга, чтобы я вновь очнулся, задаваясь вопросом, как я сюда попал. У меня были мысли залечь на дно, но всем нужны мои похороны, и я отрицал это до последнего момента, наносил удары неугодным себе людям, как и любой, кто может их наносить. Я лег на пол, разложив руки по обе стороны от туловища, потому что уже не чувствовал пальцев, не мог ими шевелить. Веки опустились, дыхание замедлилось, но перед глазами все еще дрожала картина проклятого туалета, который, видимо, долго придется отмывать после меня. Я никогда не был типом самоубийцы, честно. Звучит, как полный вздор из уст человека, который только что сам себя обескровил. Но я ведь не ждал смерти, я никогда ее не прочил себе. В моей голове всегда существовала слабая вера в перерождение, переселение душ или нечто наподобие. Глупость, разумеется, но тогда как объяснить то, что во мне с рождения билось сердце Левиафана? И вот, я столкнулся с фактом, что у меня все нормально, потому что я обрету еще миллионы попыток окрасить мир в кроваво-красный, но уже в другой синтетической оболочке. Я мог бы сообщить, что пора гасить свет, что вечеринка окончена, но дух Левиафана лишь испаряется, чтобы найти очередное пристанище в ревущем младенце. Я знаю, вы будете скучать по мне, засим позвольте сказать кое-что на прощание. Знаете тот большой радиационный шар, что мы называем Солнцем? Вот оно сожжет вас своим пламенем, если вы слишком долго будете оставаться на одном месте. Ну, если, конечно, я не найду вас раньше.