Песня ветра и города

«На самой границе боли, на ее тонкой, как поверхность воды, кромке существует резкий обрыв всех ощущений. Как выстрел, или крик разорванных струн. Это всегда ненадолго, но так тепло и умиротворяюще, что мне не раз хотелось остаться на ней навсегда. Она как терминатор делит настоящее и небытие, даря покой телу и разуму, заставляя перестать бороться с собой и болью и отпустить все мысли в пустоту. Оглядываясь назад, я понимаю, что ни о чем не жалею в жизни. Все было именно так, как надо. Я сделал то, что должен был на своем пути, и уберег все самое мне дорогое. О чем мне жалеть? Я всегда знал, что однажды именно так и уйду на эту границу, а потом и дальше за нее в огромную неизведанную Вселенную. Молча, чтобы не беспокоить Донни, в слезах лежащего головой на столе, рядом с моей ледяной и совершенно неподвижной рукой. Мой родной гений сделал все, что только от него зависело, он бился до последнего с врагом, который ему не по силам, со смертью, бесстрашно вступая в поединок с этой вечной чернотой. Спасибо тебе, дорогой мой брат, и успокойся, ведь ты сделал все. Я однажды скажу тебе это на другой стороне Радужного Моста, где мы без сомнений встретимся. Я знал, что все будет именно так, потому что положить свою жизнь за родных братьев это лучшее, что могло со мной случиться. Для чего иначе дана она мне была? Я иду к Вратам Ночи без звука, чтобы не расстраивать Майки, который и так залил слезами весь изуродованный пластрон. Они щиплются своей соленой чистотой и раз за разом говорят мне, что в сердце младшего брата я навсегда останусь самым хорошим, что было у него. Пусть так и будет. Мне легко уходить, потому что меня любили братья и подарили мне много счастливых дней. Родной мой солнечный лучик, улыбнись мне своей теплой улыбкой, пока глаза еще видят хоть что-то. Не плачь, ведь в твоей беспечности мои несбывшиеся надежды на себя самого. Я всегда знал, что это будет именно так, что Раф хлопнет дверью и оставит меня ни с чем, как делал это всегда. Это не потому что не любит, или так уж ему наплевать, как показать хочет. Дурак мой родной, я же знаю, что тебе больно. Не вини себя и просто береги. Береги себя и братьев, за которых в ответе теперь… Ты старший, ты их опора и лидер. Найди свой путь, брат… - Раф… - зову из темноты и с самой грани, с трудом отворачиваясь от манящего к себе спокойного мягкого света. Ну, что ж ты, дурак, даже слова мне не сказал напоследок. Неужто так жалко было, или так уж противно видеть меня? - Раф… мне холодно… вернись попрощаться, брат… мне холодно… Я вижу его, сжавшегося клубком у самой стены водосброса, ждущего режущие лопасти очистной системы. Из всех смертей Рафаэль выбрал самую мучительную, долгую и нелепую, чтобы в полной мере насладиться своей виной, хлебнуть ее без остатка, не дать себе ни единой поблажки, просто подавиться этим отчаянием и осознанием. Он всегда был уверен, что я обязательно погибну из-за него. Он прав. И тем легче мне принять это, хотя его горечь отравляет все внутри. Как всегда – натворил и убивается теперь, ищет смерти себе, забывая о долге перед другими. Я же знал совершенно точно, что Раф последует в смерть за мной, наплевав на убеждения, правила и мои слова… «Так нельзя» не для него, а «должен» уж и подавно. - Я жду, – шепчу ему в самое ухо, чтобы понял, дурак, что так поступать не стоит. И буду ждать, сколько потребуется, рывком возвращая себя с блаженной грани, где не было боли и не надо было бороться, где можно было гулять среди звезд и искать свой путь по Полярной. Ты не оставил мне выбора, выкрутив руки, как и всегда, вынудив, скрипя зубами, принимать твое решение как данность. Ты всегда заставлял считаться с собой, выдвигая ультиматумы, которые невозможно было не принимать. Я не могу позволить тебе умереть, дурак беспросветный… Возвращаю себя в мучения, борьбу за каждый выдох и вдох, в скулеж искалеченного тела и ненависть к собственному бессилию, в иглы, капельницы, таблетки и бессонные ночи, полные кошмаров. В жизнь и борьбу за нее. Ведь сколько будет со мной хлопот и проблем, как много братьям лишней возни… Ты эгоист, Рафаэль, каких еще не видывал свет. Я жду…» Расколотый, залитый кровью хитин дрогнул и едва заметно приподнялся, потом еще раз… еще… - Лео?.. - Донни поспешно вытер глаза и, не веря себе, тронул шею брата. Пульс. Едва-едва уловимый, но все же пульс… Большего и не надо… Улыбаясь сам себе, как блаженный идиот, Донателло дрожащими руками продолжил упрямо устанавливать капельницу. Только теперь еще быстрее, хотя вспотевшие, скользкие пальцы тряслись, как в лихорадке. - Майки, - позвал он сжавшегося у стены младшего брата. – Майки… это невероятно… Тот вскинул голову и одним прыжком вздернул себя на ноги, оказавшись около стола. Посмотрел. Моргая, уронил прямо на рану большие прозрачные капли и зачем-то положил прямо на пластрон старшему брату телефон, который до этого сжимал в руке, как можно ближе к губам. Донни вскинул брови, но потом только еще раз улыбнулся и кивнул. Ну, конечно! Как же иначе-то? Их солнечный лучик при всей своей поверхностности и беспечности интуитивно сделает гораздо больше, чем гений со своими знаниями. *** - Не тронь… Хриплое сдавленное шипение вызвало у гения снисходительную улыбку. Пока он проверял показания приборов и осторожно менял повязку, в лаборатории было тихо. А вот стоило только закончить и протянуть руку, чтобы погладить Леонардо по голове, как – пожалуйста, получите, распишитесь. Рафаэль лежал на операционном столе, вытянувшись во весь рост, и крепко прижимал к себе Лео. Конечно, ему адски неудобно и давно затекло все, что только может затечь, но разве он сознается в этом? Куда там? Будет с пеной у рта доказывать, что это он, что это благодаря ему одному брат вдруг начал дышать… Будет заявлять, что Лео холодно и обязательно надо согреть. А кроме него, Рафа, конечно, никто с этим не справится, даже большое теплое одеяло. Донателло улыбнулся одними глазами. Да и пусть его, упрямого, эгоистичного, тупого осла… Наплевать уже… Рафаэль шумно принюхался, жадно ловя до боли знакомый запах весеннего ветра в городских проводах. Не открывая глаз, на ощупь подтащил к своим губам руку брата, чтобы отогреть кончики ледяных пальцев. - Лео, я здесь… я уже…