Увязший в песках Калифорнии

That's the price you pay Leave behind your heartache, cast away Just another product of today Rather be the hunter than the prey. Imagine Dragons — Natural

      Голова болит.       Это было первым, о чем я подумала, когда сознание вернулось ко мне.       Голова дико раскалывалась, словно к ней приложились раскаленным металлом. Словно вместо головы у меня сосуд с кипящей лавой.       Соображать было сложно. Лишь через несколько минут мысли стали приходить в порядок. Первое, что я почувствовала — боль от утраты. Потом я поняла, что со мной больше нет Стайлза.       Расставляя воспоминания по полкам, я обнаружила, что последнее, что я четко помню то, что я гуляла с Прадой. Она бегала вокруг, не чувствуя моей печали, а мои щеки были влажными из-за слез, а затем… пустота. Будто из библиотеки моей памяти украли одну толстую и важную книгу. Вырвали фрагмент.       Сейчас я находилась одна в… где бы то ни было — подумала я, потому что за то долгое время, что я пыталась вспомнить, кто я и зачем здесь, я не услышала ни звука.       Попытавшись сделать движение, я почувствовала, что мои руки туго связаны позади чего-то, похожего на столб. Шершавый и сырой столб, на который облокачивалась моя спина.       Я в панике открыла глаза, боясь, что я здесь не одна, и сейчас этот кто-то увидит мои распахнутые глаза и блеск в них, услышит звук моего сердца.       Мое тело находилось в длинной и узкой комнате, напоминающей подвал или котельную, а душа была где-то вне тела, не признавая, в какой жопе я оказалась.       Все было таким… темно-серым. Я полусидела на сером бетонном полу, меня окружали серые бетонные стены. В другом конце комнаты было темно. Настолько темно, что разглядеть что-то не представлялось возможным. Но я хотя бы поняла, что я здесь одна.       Слева от меня на самом верху серой стены одиноко ютилось окошко, такое же вытянутое, как сама комната. Сквозь него можно было увидеть черные блестящие стебли травы и темно-серое, почти черное небо, наполовину скрытое облаками.       Пахло сыростью и дождем. Кто-то разбил окно, и капли прошедшего дождя образовали большую лужу, подбирающуюся ко мне. И я сама, и серый пол передо мной были в пятнах от воды, что прибила к земле всю пыль. Я слышала шорох травы. Слышала, как последние капли дождя ударяются о землю и растительность на улице.       Я заглянула в лужу. Сложно было разглядеть что-то в этой темноте, но на мне не было кровоподтеков, а зубы были на месте. Гораздо позже, вспоминая этот момент, я поняла, что тогда на мне не было и макияжа. Он его стер, чтобы моя кожа не раздражалась. Волосы не были спутаны.       Я сидела не на бетонном полу, а на пледе. Он не хотел, чтобы я простудилась. Раньше на мне был еще один плед, но я скинула его далеко в сторону. Не помню, когда.       Опустив голову, я поняла, что я все еще одета в то легкое платье. Желтое в цветочек. Каблуков на мне не было. Ноги замерзли. И я тоже. Я почувствовала, как мне холодно, только когда увидела, как одета.       Я не знала, как много времени я провела, сидя так. Может, минуту, может, несколько часов. Я боялась пошевелиться или вздохнуть громче обычного.       Скоро к тишине дождливой ночи добавился другой, посторонний звук. Тихие шаги у двери. Я бы ни за что не услышала их, не будь я так испугана.       Я вжалась в столб еще сильнее, ожидая чего-то плохого.       Он со скрипом приоткрыл дверь, и я смогла разглядеть его фигуру. Это был мужчина. Ничего другого я сказать не могла, потому что свет из другой комнаты, в которой находился он, светил ему прямо в спину. Он протянул руку в темноту. Послышался щелчок, и единственная лампа, держащаяся на нескольких проводках, зажглась. Свет от нее ослепил меня на секунду. Когда я открыла глаза, то вздрогнула. Он все еще был тут.       Это был парень приблизительно моего возраста, может, постарше. Когда я увидела его лицо, в памяти что-то зашевелилось.       Я вспомнила его. Он присел ко мне на скамейку и пытался утешить, пока я некультурно кричала на Стайлза, хоть того и не было рядом. Я рассказывала ему, почему плачу. В тот момент мне не казалось странным довериться незнакомому человеку, пришедшему в твое тайное место. Кажется, он ударил меня по голове чем-то. Книгой?..       Зачем? Неужели я сижу здесь, только потому что решилась рассказать ему о своих проблемах?       Он пристально смотрел на меня, словно пытаясь разглядеть что-то на моем лице (возможно, у него просто было плохое зрение). Во рту пересохло от страха, я не смела выдавить и звука. Казалось, что даже если я захочу что-то сказать, то у меня просто не хватит сил, чтобы это сделать. В ответ я посмотрела на него. У него были густые длинные брови и светлые глаза. Он мог бы показаться мне приятным на внешность, если бы не все остальное.       Он вышел за дверь, оставив меня одну, но ненадолго. Вернувшись со стаканом в руках, он подошел ко мне. Я подвинула ноги, стараясь сделать это без единого шума. Он присел на корточки рядом, протягивая мне стакан воды. — Выпей, — сказал он, будто мы старые друзья. Его голос нарушил тишину, в которой раньше можно было услышать только сверчков. — Я ничего не возьму из твоих рук, пока ты мне все не объяснишь, — мне казалось, я звучала спокойно. Правда, немного хрипло. Смысла кричать не было. — Меня зовут Тео. Я бы протянул тебе руку, но… Я похитил тебя тогда. Ты сидела на скамейке и рассказывала про парня. Ты уже вспомнила? — Он смотрел на меня, но я не могла уловить, куда именно падает его взгляд. Парень поставил стакан на пол и придвинул ко мне. — Прости за шишку на затылке. Мне пришлось. Нельзя было поступить иначе.       Я не сводила глаз с него, боясь того, что он может сделать, если я потеряю бдительность. — Можно было поступить иначе. Можно было не похищать меня. Не думал об этом? — иронично сказала я, но тут же дала себе мысленную пощечину. С ним явно не все в порядке, и мне не следует выводить его из себя. — Прости, Лидия.       Он знает, как меня зовут? — Ты наверняка не понимаешь, зачем, как и почему. Я могу объяснить.       Он посмотрел в сторону, потом повернулся обратно. — Это меня СМИ называют Шрамом.       По телу прошел электрический разряд. Кисти рук за спиной сжались в кулаки, готовы влететь в его лицо.       Прямо сейчас передо мной сидел убийца моей подруги. Тот, кто завершил нашу дружбу, которая длилась годами. Только вчера я доверила ему свою душу.       Я хотела растерзать его на мельчайшие кусочки, а потом пожарить утром вместе с омлетом. Хотела причинить ему такую же боль, какую он причинил ей. Но я не могла сделать ничего. И не сделала бы ничего, если бы могла.       Я посмотрела в его глаза. Они блестели, а в них было сочувствие.       Это шокировало меня больше, чем все остальное. — Прости, что убил твою подругу. Я не знал, что она так дорога тебе, — он посмотрел в пол, словно щенок, которого отругали за испорченную обувь. — Если бы ты знал, что мы знакомы, то убил бы другую?       Он кивнул.       Почему? Я представляю для него какую-то ценность? — Почему?       Он хмыкнул в ответ, облизнул высохшие губы и поднял свои зеленые глаза на меня. — Ты действительно меня не помнишь?       Шестеренки в моей голове резко начали крутиться, а потом так же резко заклинили.       Я сидела на скамейке во дворе многоквартирного дома, в котором жила моя бабушка. Вокруг стояло еще много таких же домов. Мне было от силы восемь.       Мы часто приезжали к бабушке по выходным. И в эти выходные приехали.       На улице было нежарко. Все, кто мог, еще вчера разъехались по дачам, увидев в прогнозе погоды, что будет жара. Прогноз не оправдал себя. Мы остались. Вчера было так жарко, что я чувствовала, как плавится моя кожа под футболкой. Ночью прошел дождь, и с утра повеяло прохладой, так что мама, волнуясь о моем здоровье, нацепила на меня свитер.       Уже полчаса мы собираемся уехать отсюда. Мама, выйдя на крыльцо, разговорилась с бабушкой, и мне оставалось лишь сидеть рядом, изнывая от скуки и мечтая поскорее бы покинуть это место. — Ма-ам, — протянула я. Мама прервалась на секунду и спросила у меня, чего я хочу. Я, почувствовав, что мы будем здесь еще не одну минуту, попросила взять велосипед и покататься. Мне разрешили.       Я стала нарезать круги по еще сырому асфальту. Заметив, что взрослые продолжают говорить, я решила поездить по всему микрорайону, а не только рядом с подъездом.       Несколько минут спустя на лавке под одним из деревьев в соседнем дворе я увидела мальчика. Я много раз спрашивала, как его зовут, но каждый раз забывала, поэтому вскоре он перестал отвечать на этот вопрос. Он был старше меня на несколько лет, и я крутилась вокруг него, как пудель.       Я слезла с велосипеда и пошла к нему. — Привет. Что делаешь? — спросила я, заглядывая ему в глаза. — Отстань, мелкая, не видишь, я занят? — отмахнулся мальчик. Я не ушла, поэтому он тяжело вздохнул и показал мне, что было у него в руках — ножик и деревянная фигурка медведя. — Нравится? Я сам сделал. — Классно. Мне мама не разрешает брать ножик в руки. — Правда? — он хмыкнул. — Она просто боится, что ты порежешься. А ты боишься крови? — Крови?.. Нет. Я уже взрослая. Я ничего не боюсь. — Ой, ну перестань, ты боишься. Ты еще слишком мелкая.       Он театрально закатил глаза. — Нет, не боюсь! — я надулась. — Правда? Докажи. — Что? — Докажи. Взрослые всегда все доказывают, если они правы. Давай так, — он развернулся ко мне, — я проведу ножиком тебе по коже, и мы посмотрим.       В тот момент у меня в сердце что-то екнуло, я покраснела от напряжения, но, стараясь казаться взрослой, кивнула.       Он ухмыльнулся. — Нет! Стой, — Я отошла на пару шагов. — Может, не стоит? Взрослые тоже боятся крови. — Ну, — он помахал ножиком, — как скажешь, мелкая. Если боишься, что родаки увидят, можем порезать не руку, а, например, живот.       Мне было стыдно. Я не понимала, почему.       Я все-таки приподняла свитер и дала ему сделать небольшой, как мне казалось, порез. Он и правда был недлинным, но позже я поняла, что он был глубоким.       Кровь я увидела не сразу. Поначалу мне показалось, что ее там нет и вовсе, поэтому я опустила свитер и робко посмотрела на мальчика. — Да-а, ты и впрямь взрослая.       Вдали послышались крики мамы, которая меня искала. — Погоди, — он взял меня за оба плеча и не отпускал. — Если твоя мама увидит, ничего ей не говори. Взрослые никогда не выдают своих, усекла? — я кивнула головой. — Ладно, топай. Пока. — Пока, — пробубнила я и пошла к велосипеду. По дороге туда я почувствовала резкую боль в боку, поэтому я не села на велик, а повела его одной рукой к маме, другой крепко прижимая темный свитер к боку.       Мама сразу заметила порез. Мне вызвали скорую и увезли в больницу. Свитер впитал немало крови. Я увидела, как она пульсирует через рану. Родителям я сказала, что упала на забор, и они поверили. Я не выдала мальчика. Не выдала Тео.       После того случая я видела его во дворе еще несколько раз, но уже никогда не подходила близко. Не выходила во двор без взрослых. Я его боялась.       Какое-то время спустя он перестал появляться во дворе вообще. Я была этому несказанно рада, но он все равно продолжал чудиться мне на той скамейке. Потом я о нем забыла.       А шрам остался.