It is what it is

Ну что ж, Джон Ватсон, с этим тебе и жить

Джон чувствует только оголённую боль и темноту перед глазами, как в те ненавистные два года, когда думал, что Шерлок мёртв. Но Шерлок жив, а Мэри нет. И никогда больше не будет. Он почти задыхается от этой тоски, от прожигающего внутренности чувства вины — от всего этого. И слышит в голове её голос: мягкий, улыбающийся. Когда-то она была той, кто спас его от этой непроглядной темноты вокруг. Мэри была тепло и свет. А теперь осталась воспоминанием. Розамунд. Так её звали на самом деле: в прошлой жизни, которая пришла забрать своё. Пришла разбить вдребезги то, что выстраивалось с таким титаническим трудом. Но для него она навсегда осталась Мэри Морстен. И никем иным. Мэри. Она вновь наполнила его жизнь смыслом, так непринуждённо, будто просто налила воды в вазу для цветов. Что бы между ними ни было, Джон был признателен ей, как никому в своей жизни. Потому что это была почти любовь, почти счастье. А потом и Мэри ушла, как проходит всё, что ему дорого. И ему думается, что если бы она не умерла, он обязательно испортил бы всё сам. Сумасшедшая жизнь — жестокая, беспощадная. Как война, которая не хочет его отпустить. Война длиною в целую чёртову жизнь. Руки Шерлока обнимают мягко и уверенно, притягивают крепче, будто стараются удержать. И Джон постепенно успокаивается — медленно, но верно. Слёзы ещё душат его, солью съедают горло, но приносят утешение. Один из самых важных людей в его жизни — здесь, рядом. И делит эту невыносимую боль поровну. Боль, от которой ломаются кости и снятся кошмары. И словно бы шёлк застилает открытые раны, потому что рядом тот, кто ему действительно очень нужен. — Всё хорошо, — почти шёпотом произносит Шерлок. — Нет…всё не хорошо. — Комок в горле мешает произносить слова, и сердце снова начинает болезненно ныть. Образ Мэри растворяется в пространстве, но путается в нём и цепляется за мысли — мир его зыбкого существования. — Знаю, — тихо соглашается Шерлок, — но ничего не изменишь. Джон слышит как рвано бьётся его сердце, слышит его сбивчивое дыхание. Он и не думает отстраняться, лишь утыкается в ключицу и отвечает на крепкие объятья. Всё, что сейчас существует, всё что важно — Шерлок. Его плечи, его пульс и запах. Они стоят, обнявшись, целую вечность, или лучше, главу. Да, главу. Конец эпохи, вы говорили? Как бы ни так. Миссис Хадсон сошла бы с ума от радости или тут же предложила организовать их свадьбу, будь она здесь. Хорошо, что её здесь всё-таки нет. Эта сцена слишком громкая, слишком интимная для посторонних глаз. Только между ними. Шерлок немного отстраняется и внимательно смотрит на своего друга. Слёзы катятся по его щекам, впервые за столько лет. Впервые со смерти Мэри. Потому что тогда не было сил плакать. Тогда ему казалось, что он умер вместе с ней. Особенно потому, что рядом не было Шерлока. Не было по его вине. Боль и обида тогда зацвели чёрными цветами, пышным садом внутри, и не хватало сил даже на то, чтобы сказать Шерлоку, как он злится. Злится на самого себя. Это он виноват, только он, и никто другой. Руки Шерлока вытаскивают его из воспоминаний, будто из омута, возвращают в хрупкую реальность. И Джон точно знает, что будет дальше. И ему вдруг кажется, что Шерлок знал это с первого дня их встречи. Знал, что всё будет именно так, в точности, до малейших деталей. Что будет падение с крыши, Мэри, дочь, смерть. Всё это. Словно по сценарию. Безумная мысль, но она вдруг кажется почти реальной и единственно истинной. Смутные воспоминания о падении Шерлока царапают осколками где-то внутри, задевают нервы. Он потерял Мэри — его Мэри — но он не может потерять Шерлока. Их связывает слишком многое. И Джон давно его простил. Он простит этому человеку, всё, что угодно. Буквально всё. Лишь бы он был рядом, как прежде, как, кажется, был всегда. Даже в момент своей мнимой смерти. Потому что даже тогда он оставался частью его жизни. Он вздыхает от неожиданного и почти невесомого поцелуя в макушку, и лишь слегка сминает под пальцами рубашку детектива. Плечи Шерлока острые, словно выступы скал, в подобие его скулам. Его красивые льдистые глаза отражают скорбь Джона будто призрачные зеркала. Он не видит их, но точно знает это. Поэтому он лишь закрывает глаза при мягком поцелуе тонких губ, неуверенно ищущих ответа. Ладонь Шерлока осторожно касается его щеки, будто запоздало просит разрешение на этот поцелуй. Какого это, целовать человека, которого любил долгие годы? Столько времени. Столько чёртовой боли. Ей можно было бы наполнить небольшой океан и налить ещё два полных стакана — для них обоих. И осушить их до самого дна. Мориарти был бы счастлив. Выжечь сердце, не так уж это и сложно. Куда сложнее бережно восстановить это сердце из пепла. Джон отвечает на рваный поцелуй, отпуская все тревоги. Забывая про то, что Шерлок его самый лучший друг. Лучший. Только совсем не друг. Можно обмануть кого угодно, кроме самого себя: осознание болезненное, но проясняющее ситуацию. И всё вокруг будто плавится и стынет бронзой. Остается только центр размытой площади комнаты — Шерлок. Неизменный центр. Поцелуй получился коротким: не таким, как преувеличенно показывают в мыльных фильмах. Но искренним и чистым. Таким, что заставил пропустить несколько глухих ударов вскрытого сердца. — Джон, — выдыхает Шерлок у самого его уха. Эти слова не должен слышать никто другой. — Ты не один, и никогда не будешь. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Слова застревают в сознании и теплом распространяются под самыми рёбрами. Джон так долго не мог признаться себе в своих же чувствах, заглушая их. А потом так мучительно обдумывал реакцию Шерлока. Раз за разом, будто повторяя круги ада. Но, как выяснилось, у жизни всё же свой сценарий. Джон сжимает его в объятьях ещё крепче, почти до хруста костей. Каждый человек отчаянно нуждается в тепле, а у Шерлока этого тепла как у Дракона. Естественно, только для Джона. Для его Джона. — Ты ведь знаешь, — уверенно произносит он, — я люблю тебя, Шерлок Холмс. Уже столько чёртовых лет. Натянутая струна нервов внутри рвётся и становится легче. И Шерлок улыбается. Прижимает его ещё сильнее, притягивая в кресло, с которого поднялся. Бывший военный врач как-то неуклюже приземляется на колени Холмса, но это уже совсем неважно. Потому что ничего не может иметь большего значения. Джон упирается рукой о ручку кресла, когда Шерлок целует его в висок, подтягивается ближе. Кресло — довольно неудобная вещь, предназначенная скорее для одного, чем для двоих людей. Но для тех, кто ночевал на лестнице и просыпался в камере, и ещё чёрт-знает-где, это мелочи. Мешает только халат, небрежно накинутый поверх одежды. От которого непременно стоит избавиться. Полупрозрачные глаза смотрят пристально, но тепло. Этот взгляд словно тихое глубокое озеро, в которое хочется прыгнуть с головой и в нём же утонуть. Чтобы остаться в этих глазах навсегда. И хочется закрыть шторы. *** Только вот день ещё не закончился. И Молли будет ждать их в кафетерии, с тортом, как и положено в честь дня рождения. Поэтому через полчаса Джон поднимается со слегка затёкших коленей Шерлока, что тоже относится к несущественным мелочам. Но принять нормальное положение тела было всё-таки приятно. Сейчас они говорят о чём-то не особо важном, как делают всегда после серьёзных событий. Шерлок запахивает пальто, ставшее чуть ли не его второй кожей, поверх изрядно помятой одежды. На минуту он останавливается. — Слушай, не мне об этом судить, но… это была всего лишь переписка, — он говорит что-то ещё, слишком быстро, и Джон пропускает это между ушей. — Знаешь Джон, время от времени у меня возникает мысль, что все мы просто люди. — Даже ты? — спрашивает Джон с лёгкой усмешкой — Нет, — Шерлок смотрит внимательно, — даже ты. Джон ловит его взгляд, а затем, задумавшись, отпускает. Как делает почти всегда. Отводит глаза, обдумывая его слова, а потом просто спрашивает: — Торт? — Торт, — отвечает детектив. Неужели это и вправду начало новой жизни? Здесь, на Бейкер-стрит? Неужели уже можно послать к чёрту всё, что так долго мучило его, не давало спокойно дышать… Начать воспитывать дочь, драгоценную Рози, как маленькое светлое напоминание о его жене… вернуться к работе, а может и к расследованиям. Бросить своего психотерапевта… Неужели всё и вправду закончилось?