Уходя от славы

Утро третьего дня их пребывания в новом доме было особенно радостным. Не для Реджины ле О и тем более не для Камиллы. Но вся прислуга в их доме радостно переговаривалась — юную госпожу приняли в Орлеанскую Оперу. Наскоро позавтракав, Камилла и ее мать вышли на крыльцо. Весеннее орлеанское солнце припекало, и девушка уже пожалела, что надела жакет. Карета подъехала вовремя. Кучер спрыгнул со своего места, учтиво поклонился Реджине ле О и открыл дверь, приглашая сесть внутрь. Когда он посмотрел на Камиллу, ей на миг почудилось, что кучер злорадно ухмыльнулся. Однако в следующий момент он все так же милостиво улыбался и кланялся. Камилла предпочла не подавать виду и переложить все на разыгравшуюся от жары фантазию. Орлеанская опера была, пожалуй, самым роскошным и большим зданием в городе. На их улице богачи говорили, что билеты здесь очень дорогие. Оглядывая город и переводя взгляд на оперу, Камилле подумалось, что все деньги, что у него были, мэр города потратил на культуру, то есть — на Орлеанскую оперу. По сравнению с серыми домами, это здание и снаружи и внутри блестело всеми оттенками золотого и медного. Яркие фасады, красивый вестибюль и золотые коньки на крыше… Это место не вызвало у Камиллы каких-либо чувств. Казалось, оперу строили чопорные перфекционисты, желавшие показать все богатства Орлеана. По субъективному мнению девушки, это у них не получилось. Уже на ступеньках их встретил худой мужчина. Одежда на нем обвисла, хотя выглядела достаточно богато. Он держался прямо, но казался таким старым. В глазах поблескивал недобрый огонек, а жидкие, бледно-коричневого цвета волосы выбивались из-под расшитой золотом шляпы. — Bonjour*, мадам ле О! — на удивление живо произнес мужчина. Он подал руку ее матери и жестом пригласил войти в здание. Камилле ничего не оставалось, как только пойти за ними. — Меня зовут Антуан де Бьютур, — продолжал мужчина. — Я — директор Орлеанской оперы. Мужчина, выглядевший как старик, сделал гордый вид. «Скорее нелепый вид» — подумала Камилла. Его губы вытянулись и несколько надулись, точно рыбьи. Глаза он зажмурил, словно боялся дневного света, а грудь выпятилась так, что висевшая на нем одежда (которая была явно велика для него самого) спрятала руки в длинных рукавах. Однако директор, точно и не замечая этого, гордо шагал дальше. Они остановились перед дверью, украшенной резьбой и все тем же золотом. — Это комната, где Вы можете переодеваться, мадемуазель. — обратился он к Камилле. — Ваш класс находится в конце коридора — не пропустите, — директор улыбнулся сухой улыбкой. — Надеюсь, Вам у нас понравится. Спасибо, что приняли решение обучаться у нас. Дверь захлопнулась. Они ушли. Единственное, что порадовало Камиллу в Орлеанской опере, была форма для балерин. Она была так похожа на ту, в которую они рядились в Париже! Это вызвало чувство ностальгии, но Камилла в миг отбросила его. Она пообещала себе, что больше не станет вспоминать прошлое и показывать слабость. Нет. Теперь у нее новая жизнь. Класс, в котором ей предстояло учиться, был просторным. Паркет блестел, люстра светилась приятным желтым светом. Это сложно было назвать классом. Зал — вот подходящее слово. Деревянная лестница — также отделанная золотом — вела на второй этаж. Что там — Камилла могла только догадываться. Шестеро девушек грациозно вставали в разные позы. Они не замечали ее, полностью погружаясь в свои движения, чему Камилла была рада. Но в этот момент женщина, стоявшая в углу вышла в центр и несколько раз ударила в ладони. — Все! Внимание! — крикнула она и балерины остановились. — Хочу представить вам Камиллу ле О. — она поманила ее к себе. — Теперь она — такая же ученица Орлеанской оперы как и все вы. Добро пожаловать в элитный класс, Камилла! — женщина улыбнулась. — Меня зовут мадам Лефрер. Запомнила? Прошу называть меня по имени. А теперь вставай ко всем остальным и встань в систему поз номер двенадцать. Камилла последовала ее указаниям. Она понятия не имела, что такое «система поз номер двенадцать». Видимо, выдумки директора оперы на пару с мадам Лефрер. Поэтому Камилла просто старалась повторять все, что делали другие. Глупо, но долгое время это срабатывало.