Глава 2
4 марта 2017 г., 16:03
Субботнее утро ворвалось в спальню солнечными лучами, слепящими даже сквозь закрытые глаза. Робби Кэй отвернулся от этой феерии света и натянул одеяло чуть ли не на голову. Ему чертовски хотелось спать — из-за своего соседа он опять уснул только лишь под это самое утро. И в этот раз вовсе не из-за очередной шумной вечеринки, которые Робу теперь казались детским лепетом по сравнению с пережитым ночным кошмаром… Судя по всему, чертов Ламберт завел себе собаку. Вполне себе взрослую такую животину, а не какого-то там щенка. Скорее всего, заразившись очередным повальным увлечением селебрити, забрал животное из какого-нибудь приюта. Поступок весьма хороший и правильный, но… Эта сука — другого определения у Роба не находилось — сначала пол ночи лаяла где-то внутри соседского дома, потому что лай был приглушенным, и, в принципе, не особенно-то и мешал. Но вот потом… А потом, видимо, хозяйские нервы не выдержали, и собаку из дома изгнали. И вот на улице она продолжила самозабвенно заливаться лаем, периодически захлебываясь хрипами, а когда надоело — принялась надрывно завывать. Не хуже знаменитой конандойловской дьявольской собаки, что стращала своим воем поместье Баскервиль-холл вблизи Гримпенской трясины в английском графстве Девоншир. И Робби Кэй вкусил этого хоррора по самое не хочу. Не помогали ни закрытые наглухо окна-двери, ни подушки, наваленные на голову, ни наушники с релаксирующей музыкой. Раздражающий звук все равно достигал своей цели, а именно — нервной системы. И при всей своей любви к братьям нашим меньшим Робби Кэю хотелось соседскую собаку придушить.
Слушая беспрестанный вой, Роб пожалел, что так и не удосужился прикупить банку берушей, которая как-то в супермаркете попалась ему на глаза и поразила своими размерами — не просто большая, а огроменная. Надолго бы хватило… Потом он почему-то вспомнил соседских лягушек, которые раньше надрывались по ночам… Светлая им память… Но их мелодичное кваканье усыпляло в отличие от монотонного и раздражающего воя, по протяжности которого можно было предположить, что у соседской «собаки Баскервилей» объем легких был будь здоров, а значит и сама тварь была вовсе не маленькой собачонкой и даже не средненькой, как Фараон. Вспомнив про рыжего пса, который не появлялся вот уже больше недели, Робби подумал о том, что соседям Фараона невероятно повезло — за все время, что пес у него гостил, Роб ни разу не слышал, чтобы тот не то чтобы лаял, а даже тявкал. Эдакий молчаливый интеллигент. Не пес, а просто золото какое-то по сравнению с соседской бестолковой сукой, которая все же под утро заткнулась, и Робби Кэй наконец-то провалился в сон.
Ему снились толстые зеленые лягушки с влажными и блестящими спинками. Они смотрели на Роба печальными глазами-бусинами, сдували-раздували свои брюшки и раскрывали рты, из которых почему-то не доносилось ни звука. И снился рыжий пес, который словно маленький олененок скакал по газонам заднего двора, а потом, будто умоляя пустить его в дом, быстро-быстро перебирал лапами по стеклу закрытой двери, словно пытался расцарапать разделяющую их преграду…
Противный дребезжащий звук и разбудил Роба, но не поднял. Он высунул из-под одеяла руку, пошарил по прикроватной тумбочке в поисках раздражающе вибрирующего телефона. Отключив будильник, он с головой закутался в одеяло и удобнее пристроился к подушке с целью еще немного поспать. Спать Робу хотелось безбожно. Но вспомнив, что его через два с половиной часа ждут на съемочной площадке одного довольно популярного сериала, все же поднялся и даже свесил ноги с кровати, но завис в прострации, собираясь с мыслями и силами, и… завалился набок, снова пристраиваясь к подушке. В не выспавшемся организме сил не было никаких. Как, впрочем, и мыслей. Из головы их напрочь вытеснила тупая боль, отдающаяся при малейшем движении в висках.
Через минут пятнадцать Роб все же сполз с кровати, прошлепал на кухню и, налив традиционный утренний стакан воды, бросил в него таблетку аспирина. Подумал и добавил еще одну. Дождался, когда закончится буря в стакане, сделал пару глотков и, облокотившись на столешницу, завис взглядом, разглядывая сквозь стекло ведущих на террасу раздвижных дверей какое-то странное движение утреннего марева на краю обрыва, коим заканчивался участок. Словно солнечный луч чиркал рыжими мазками по белой стене, разделяющей соседствующие участки. Но это был не солнечный луч…
Робу показалось, что он все еще находится в своем сновидении. Потому что, перепрыгивая местами высокую траву легко и грациозно как маленький олененок, к дому во весь опор скакал… Фараон. А за ним напролом, вырывая траву когтями и взрывая лапами землю, оскалив огромную пасть и свесив набок язык, неслось черно-белое пятнистое громадное… нечто, напоминающее собаку, но больше смахивающее на бульдозер, сметающий все на своем пути. Как и во сне, Фараон, подбежав к дверям, принялся сучить лапами по стеклу, будто пытался расцарапать его, чтобы скрыться в доме от надвигающейся опасности. И Роб, словно очнувшись от завораживающего зрелища, бросился к дверям, приоткрыл ровно настолько, чтобы впустить Фараона, и, едва успев задвинуть створки перед носом его преследователя, испуганно отскочил назад, когда зверюга буквально впечаталась в стеклянные двери. От столкновения с налетевшей на преграду тушей закаленное стекло опасно вздрогнуло, но выдержало напор и откинуло разъяренного зверя назад. Видимо, псину это разозлило еще больше и, подхватившись на ноги, она принялась скакать вдоль террасы, громко лаять, припадать на лапы и хрипеть на обидевшее ее стекло. И Роб, и рыжий пес молча наблюдали за этими необузданными плясками диких индейцев и иногда в недоумении переглядывались.
— Где ты умудрился подцепить это чудовище, дружище? — Робби, глядя на слегка обалдевшего пса, мотнул головой в сторону собаки, беснующуюся за стеклом, на что Фараон как-то по-человечески тяжко вздохнул, подошел к стеклянным дверям почти вплотную и улегся в своей излюбленной позе Сфинкса.
Скорее всего, Фараон по старой памяти решил заглянуть к Робу в гости, а «чудовище» прицепилось к нему само, сбежав с соседнего участка. По знакомому лаю, въевшемуся за ночь в мозги до головной боли, и характерному хрипу Робби опознал соседскую собаку. Его предположения об огромной тупой твари полностью подтвердились. Даже в том, что это была сука. Самая настоящая. Потому что никаких признаков кобелиной сущности у собаки, навалившейся на стекло в задней стойке и хрипящей теперь уже на Фараона, Робби Кэй не наблюдал.
— Тебе не кажется, что у дамочки явно выраженный к тебе интерес? Она с тебя прямо глаз не сводит. Глянь, как стекло слюнями изгваздала, — Робби хмыкнул тому, с какой невозмутимостью Фараон смотрел на брызжущую слюной «дамочку». — Может она неслась за тобой, чтобы выразить свою симпатию? А ты — бежать. Конечно ты ее разозлил, и теперь вон — она тебя сожрать готова. И меня заодно. За то, что я тебя укрываю от ее любвеобильности, — Роб хихикнул, когда Фараон посмотрел на него и закатил глаза. — Что делать-то будем? — Робби присел на спинку дивана и вздохнул. — Ты-то можешь и здесь отсидеться, а у меня — работа, которой я лишусь, если максимум через час не выберусь из дома. А я из дома не выйду, пока он находится под наблюдением твоей «милой и симпатичной подружки», — Роб пальцами изобразил в воздухе виртуальные кавычки, подчеркивая ироничность определения не прекращающей скакать, хрипеть и хрюкать зверюге. — Черт! Хоть в 911 звони.
Робби все же не стал звонить в экстренную службу. Он позвонил риэлтору, который полгода назад втюхал ему этот «симпатичный с испанским садиком домик на самой малонаселенной улочке Холмов», упустив тот факт, что малонаселенность вовсе не гарантирует тишину и покой. Разговор получился непродолжительным, но продуктивным — пусть и с применением небольшого шантажа, выразившегося в угрозе размещения на сайте риэлтерской конторы отвратительного отзыва о работе некоторых сотрудников, но Робби Кэю все же удалось раздобыть номер телефона своего соседа, несмотря на абсолютную конфиденциальность информации. Не мобильного, конечно, а самого обычного стационарного, которые имеются в домах на случай атомной войны, всемирного потопа, хлябей небесных, нашествия инопланетян и прочих катаклизмов, что могут отразиться на работе мобильных сетей. И Робби очень надеялся дозвониться до своего соседа, если он дома конечно.
Пятничный вечер у Адама Ламберта был замечательным и приятным во всех отношениях — он отрывался с друзьями в ночном клубе и был в хорошем подпитии и в отличном настроении. Рядом отирался какой-то симпатичный паренек, имени которого Адам не знал. Или не помнил. Как, впрочем, не помнил и того, когда он успел подцепить этого симпатягу… Скорее всего, парнишка сам к нему прицепился с вполне определенной целью, которой они вместе и достигли в тесной и не очень чистой кабинке клубного туалета настолько быстро, что произошедшее опьяненным мозгом не воспринималось за реальность. Но Адам вполне отчетливо помнил, как парень ему отсасывал, глядя ему прямо в глаза… И похотливый взгляд глаз цвета молочного шоколада. И выбеленные пряди волос, падающие на глаза. И поджарое тело, которое Адам с утробным рыком впечатал в стену. И упругую задницу, которую он тискал ладонями. И солоноватый вкус кожи, которую Адам прикусывал. И свои пальцы внутри жаркой, призывно пульсирующей тесноты, в которую Адам буквально ворвался, едва успев надеть презерватив. Он помнил, как, вцепившись пальцами в задницу парня, практически насаживал его на свой член, торопливо и размашисто вколачиваясь в его податливое нутро, которое уже через несколько толчков начало ритмично сжиматься, до тесноты, прошивающей сладко-болезненной истомой. До протяжно мучительного стона, когда тело пробивает дрожью. Острой, сладкой, неконтролируемой. Вроде как он даже прикусил плечо своего спонтанного секс-партнера, чтобы заглушить вырвавшийся из груди совершенно неприлично-громкий стон… И все же внутри осталась какая-то неудовлетворенность. Словно в спешке он чего-то недополучил. Не успел. Не разглядел. Не прочувствовал. И Адам, вальяжно развалившись за столиком на мягком диване и, переглядываясь с явно заинтересованным в продолжении пареньком, представлял, как трахает его на своей невъебически огромной кровати в своем новом доме. Никуда не торопясь. С чувством. С толком. С расстановкой. Всю ночь. До самого утра…
Телефон экрана вспыхнул в клубном полумраке ярким, слепящим пятном. Прищурив глаза и сфокусировав взгляд, Адам попытался прочесть имя абонента. Получилось не сразу. Но когда до него, наконец, дошло — кто ему звонит, он как-то разом протрезвел, резко сел и обвел глазами сидящих за столиком друзей, озадаченных его реакцией на обычный телефонный звонок. Абонент, что сейчас так настойчиво звонил Адаму, не звонил ему больше года и не отвечал на его звонки. Он будто бы вычеркнул его из своей жизни, провел между ними черту, через которую не позволял переступать. Адам и подумать не мог, что после стольких лет их несколько странной, временами слишком близкой и тесной дружбы, однажды он будет смотреть в его глаза цвета темного шоколада, приправленного какой-то отравляюще-ядовитой горечью, и не верить своим ушам.
— Наша эра закончилась, Адам, — пустой, ничего не выражающий взгляд и губы, искривленные в ироничной усмешке. — Дальше нам с тобой не по пути. Прощай.
И все. Ни объяснений. Ни объятий. Ни даже протянутой на прощание руки. Он просто ушел, оставив ошарашенного Адама стоять истуканом посреди холла одной звукозаписывающей компании, на которую Адам сменил свой прежний лейбл, рассорившись в пух и прах с блядским менеджментом, принявшимся ни с того, ни с сего навязывать ему свое видение его дальнейшего развития, заключавшееся в записи альбома ремиксов популярных когда-то хитов. И это при том, что у Адама было полно и своего материала. В общем, Адам Ламберт разорвал контракт с «ЭрСиА». И как говорится: что ни делается — все к лучшему. Потому что практически сразу его забрали под свое весьма внушительное крыло «Ворнер Бразерз», с которыми, как посчитал тогда Адам, у него было куда больше перспектив, да и условия были гораздо выгоднее, и свободы, как ему казалось, давали куда больше. Но в итоге попал из огня да в полымя. Потому что новый лейбл выдвинул Адаму ряд условий, которые ему не понравились, но на которые все же пришлось согласиться. В том числе и на смену своего бэнда. Новая эра, новый стиль, новый бэнд. В принципе, у Адама никогда не было постоянного состава. Все, кто сопровождал его в турах или на разовых выступлениях, были сессионными музыкантами. Все, кроме одного.
— Томми… — приняв вызов и прижав к уху телефон, Адам с недоверием вслушивался в тишину, в которой можно было уловить тихое дыхание того, кто еще совсем недавно, если и не был смыслом всей жизни, то уж точно занимал в ней значительное место.
Томми Джо Рэтлифф. Неизменная константа его бэнда и переменная его жизни. Коллега. Друг. Партнер. И не только по сцене. Иногда и по жизни. Иногда, потому что их отношения никогда не были ровными. То взлеты, то падения. То вообще какая-то непонятная хуета — бесящая и выбивающая из колеи. И со сменой Адамом лейбла у них наступил очередной сложный период сплошных ссор на ровном месте, выяснения отношений, обид, злости и раздражения друг другом. Томми злился на то, как Адам беспрекословно подчинялся требованиям «Ворнеров». Адама раздражало его нежелание что-либо понимать и упорное желание не видеть открывающихся под опекой нового лейбла перспектив. Томми пытался поставить точку. Адам был уверен, что это всего лишь очередное многоточие…
— Я, наверное, не вовремя… — неуверенность в голосе и пауза, неловкость которой ощущается почти физически.
— Не говори ерунды. Ты же знаешь, для тебя у меня всегда было, есть и будет время.
Новый менеджмент был в курсе личной жизни своего, как они надеялись, выгодного приобретения. И эта «личная жизнь» могла капитально подпортить всем кровь и не лучшим образом отразиться на рабочих моментах. Адаму об этом не сказали открыто, а лишь дали понять: «Не спи с теми, с кем работаешь, и не работай с теми, с кем спишь». Адам сделал вид, что не понял намека, и попросил сделать исключение для своего лид-гитариста, которого он хотел бы видеть в новом составе бэнда, и тогда менеджмент принял решение о прослушивании — профессионализм должен оставаться в приоритете. И Томми пришел на это долбанное прослушивание, после которого его почти сразу пригласили в переговорную на третьем этаже, где помимо команды менеджеров присутствовали юристы и даже за каким-то чертом психолог. Адама в переговорную не пустили. Он сидел в холле и ждал, когда двери откроются и сияющий радостью Томми сообщит ему о подписанном контракте, но…
— Наша эра закончилась, Адам… — недрогнувшим голосом, без тени сожаления в глазах.
Развернулся и ушел. Быстрым, уверенным шагом. Ни разу не обернувшись.
— Я просто не знал к кому еще обратиться… — снова неловкая заминка.
— В чем дело, Томми?
А позже до Адама дошли слухи, что Томми согласился на отступные. Что лейбл предложил ему довольно приличную сумму за подпись в бумагах, юридически делающих их сотрудничество невозможным и ограничивающих их общение. По сути, Томми Джо Рэтлифф продал их отношения звукозаписывающей компании на выгодных для себя условиях. И Адам злился на него, пока не узнал от вездесущего Терри, которому удалось сохранить с Томми дружеские и довольно доверительные отношения, что тот потратил все деньги на лечение матери, у которой диагностировали рак, о чем Адам и знать не знал, а вот «Ворнеры» знали и использовали в своих интересах. Томми не продавал их отношения. Он отказался от них в пользу самого близкого и родного человека. Он отдал все до цента сестре, которая непосредственно занималась вопросами маминого здоровья, а сам зарабатывал себе на жизнь случайными заработками: где-то играл, с кем-то записывался, что-то даже продавал через интернет. Он вел затворнический образ жизни и практически ни с кем не общался. Вполне в духе Томми — замкнуться в себе и вариться с собственных переживаниях, комплексах и страхах. И если раньше из такого состояния его мог вытащить только Адам, то теперь помочь ему было некому.
Лечение мамы не приносило улучшений ее состояния, и врачи перестали давать хоть какие-либо надежды. Прогноз был один. Вопрос лишь был во времени. И проживать каждый день в ожидании самого страшного невероятно тяжело. И кажется, что лучше самому умереть, чтобы не терзаться мыслями, чтобы не видеть, как угасает самый родной человек, и не чувствовать свое бессилие перед неизбежным… И Томми почти умер. Он замкнулся в себе еще больше. Он не хотел никого ни видеть, ни слышать. Не хотел ни чьей-то помощи, ни поддержки, ни жалости, ни участия, ни дурацких разговоров с их неизменным — «на все воля божья». В бога, который допустил такую несправедливость, Томми Джо не верил, и людям не доверял настолько, чтобы с кем-то разделить свою боль. И, видимо, чтобы не оставаться совсем один на один со своими проблемами, мыслями, страхами и не потеряться в себе окончательно, Томми завел себе собаку. Девочку породы американский бульдог. Милого такого щеночка, который со временем превратился в устрашающего вида псину. Но Терри уверял, что при всем своем монстрячем виде Этта была добрейшим и милейшим, по уши влюбленным в своего хозяина существом, хотя и шкодливым иногда.
— …и мне пришлось оставить ее одну, — вздох, полный вселенской скорби. — Может, она пить хотела… Может еще чего… В общем, она сорвала кран на кухне.
— Кто? — Адам терялся в торопливом словесном потоке.
— Этта, — глубокий вдох и протяжный выдох. — И теперь в квартире воды чуть ли не по колено. И скандал с соседями. И хозяйка в бешенстве. И…
Несмотря на то, что Томми отгородился от мира, миру в лице друзей-товарищей все же удавалось время от времени вытаскивать его из добровольного отшельничества. И иногда они пересекались на дружеских тусовках, но их общение было крайне ограниченным. Мимолетные взгляды. Короткие приветствия. Пара ничего не значащих слов. И ледяной панцирь, сквозь который не пробиться. Адам пытался, но только лишь «поранился» очередной раз об острую ледяную кромку безразличия и холодности. Ледяной панцирь дал трещину только лишь после смерти миссис Рэтлифф. Мама умерла ровно через неделю после дня рождения сына. Адам не стал звонить Томми, чтобы выразить свое соболезнование. Он узнал у Терри, где и в какое время Томми выгуливает своего монстра, и просто приехал. Они молча бродили по какому-то безлюдному пустырю, а Этта, хрюкая как поросенок, скакала вокруг них, беззаботно гонясь за какими-то только ей видимыми призраками. И Адам искренне завидовал этой беззаботности. Он приезжал еще несколько раз. Томми не прогонял его. Он просто не замечал его присутствия. Зато замечала Этта. И после таких прогулок Адаму приходилось оттирать от штанов следы бульдожьих слюней, которые подозрительно смахивали на кое-что еще. Обычно Томми наблюдал за этой «химчисткой» с прохладным равнодушием, но однажды неожиданно улыбнулся и по потеплевшему взгляду Адам понял, что лед тронулся. И потихоньку ледяной панцирь стал ломаться. Томми даже принял приглашение на новогоднюю вечеринку и приезжал на празднование юбилея. Нет, они по-прежнему не общались так, как это было раньше, но Адам надеялся, что со временем все наладится. И если все и не вернется на круги своя, то между ними хотя бы снова восстановятся дружеские отношения, которых Адаму так не хватает.
И все же это был первый раз, когда Томми позвонил ему. Из торопливого, сбивчивого рассказа Адам понял, что Томми, за каким-то чертом срочно понадобился сестре, и Этта осталась дома одна. Томми думал, что вернется быстро, но задержался, и собака внесла кое-какие коррективы в их размеренную, спокойную жизнь. Существенные, надо сказать, такие коррективы.
— В общем, меня попросили освободить квартиру, и… — заминка, словно Томми собирался духом, чтобы произнести то, что собирался. — Не приютишь нас на время, пока мы не найдем новое жилье? Ты наша последняя надежда.
Адам не верил своим ушам — Томми Джо Рэтлифф, переступив свою частенько мешающую ему жить гордость, просил о помощи. А то, что он обратился за помощью к Адаму, было и вовсе чем-то из разряда фантастики. Хотя Адам подозревал, что все остальные под тем или иным благовидным предлогом просто-напросто отказались от соседства с виновницей потопа. Если зверюга с легкостью оторвала кран, то неизвестно куда она еще приложит свою пасть. Но Адам почти не задумываясь ответил…
— Конечно. Я сейчас приеду.
И вместо того, чтобы всю ночь трахать симпатичного парня на невъебенных размеров кровати, Адам трахался с чужими проблемами, получая, как ни странно от этого удовольствие. Пообещав соседям и квартирной хозяйке, что материальный ущерб будет возмещен, они до полуночи выгребали воду из квартиры — Томми не шутил: местами воды было действительно почти по колено. Потом собирали необходимые и уцелевшие в потопе вещи. Этта все это время с виноватым видом сидела на диване. В вызванное такси вещи уместились с большим трудом, и часть все же пришлось оставить. Адам пообещал, что они вернутся за ними днем уже на его куда более вместительной машине. И если проблема с вещами была решена быстро, то с собакой пришлось повозиться. Этта категорически отказывалась залезать на заднее сиденье, потому что, видите ли, привыкла ездить впереди. Таксист же от такого соседства отказывался тоже категорически. И Томми пришлось завернуть псину в куртку и даже связать рукава, как это делают в психиатричке, для успокоения буйных больных. И связанная по всем лапам Этта в машине почти не буйствовала. Но зато оторвалась по полной программе в доме Адама. Она с остервенением лаяла на Томми, на Адама, а когда на громкий лай в гостиную вышел Фараон, то и вовсе обезумела. Может, она так выражала свою радость от переезда на новое место жительства или обрадовалась, увидев собрата, но такое самовыражение начинало напрягать.
— Ты можешь успокоить свою собаку?
— Тихо, тихо, девочка, — Томми еле успел перехватить за ошейник ринувшуюся к Фараону Этту. — Ты не говорил, что завел собаку.
— Черт, я совсем забыл про своего мальчика, — Адам подхватил на руки вжавшегося в ужасе в его ноги Фараона.
— Очередной мальчик… — Томми фыркнул и закатил глаза. — Кто бы сомневался.
— Да, мальчик. Его зовут Фараон, — Адам погладил уже невозмутимо поглядывающего с высоты на хрипящую Этту пса. — Он живет у меня только две недели, и я еще никак не привыкну, что у меня теперь есть собака. Господи, да успокой ты уже наконец своего монстра!
— Она просто немного нервничает, — Этта настойчиво пыталась подобраться к Фараону поближе, и Томми с трудом удерживал ее возле себя. — Обстановка новая и незнакомая, да еще кобель твой действует на нее возбуждающе.
— Ну хоть кого-то в этом тандеме возбуждают кобели, — пробормотал себе под нос Адам и, покрепче прижав Фараона к себе, посмотрел на опешившего Томми, который явно услышал его ремарку по поводу кобелей. — Еще немного, и нервничать начну уже я. И пока я не пожалел о своей отзывчивости, предлагаю разойтись по комнатам и лечь спать. Утро, как говорится, вечера мудренее. На свежую голову подумаем, как будем уживаться в одном доме. А пока размещайтесь в гостевой спальне.
Адам не просто лег в постель. Он прямо-таки рухнул в нее. Может, сказалась чертовская усталость. Может, остатки алкоголя в крови возымели свое действие. Может, его накрыла сильно запоздалая слабость после спонтанного секса. Может, его наконец отпустила эйфория от выброса нехилой порции эндорфинов, связанная непосредственно с Томми Джо. А может все сразу. Но едва коснувшись головой подушки и обняв пристроившегося к нему Фараона, Адам моментально провалился в сон. И ему было абсолютно все равно, что где-то на периферии почти отключившегося сознания слышался приглушенный собачий лай, потом вой. Разбудить его ничто уже не могло.
Адам рассчитывал проспать до полудня, но утром его разбудил телефонный звонок. И если бы это звонил мобильный, то его можно было отключить и продолжить пребывать в объятиях Морфея. Но звонил стационарный. Настойчиво. Не переставая. И Адам называл его тревожным телефоном, потому что по нему обычно звонила мама, когда хотела поболтать с сыном. А мама, как говорится, дело святое. И в каком бы ты состоянии не пребывал — не выспавшийся, не протрезвевший, не дотраханный, не домытый, не докормленный, не в настроении — обязан ответить на звонок. Если конечно не хочешь, чтобы мама нагрянула к тебе через часок другой — для личной инспекции твоего состояния и убедиться, что с тобой все в порядке. И хоть Адам маму очень любил, все же в свете последних обстоятельств ее внеплановый визит был бы не очень кстати. Пока ему хватало проблем с Томми и его чертовой собакой. Адам буквально кубарем скатился с лестницы, чтобы успеть перехватить звонок.
— Алло!
— Доброе утро, мистер Ламберт, — приятный мужской голос никак не мог быть маминым. — Меня зовут Роберт Эндрю Кэй, и я ваш сосед.
— Доброе утро, мистер Кэй, — услышав слово «сосед», Адам вспомнил, как на прошлой неделе Фараон приносил ему записки, написанные правильным безупречным английским. И автор этих посланий Адама очень заинтересовал. Вернее, зацепил. Что-то проскальзывало в этих записках, дающих основания предполагать. И Адам уже было размечтался бог весть о чем, но из последней записки выяснилось, что он переписывался с соседом, который определенно был недоволен соседством с Адамом Ламбертом. И Адам даже догадывался почему. Надо признать, что сосед оказался довольно терпеливым чуваком. Другие на его месте не стали бы терпеть все эти пьяные и совершенно необузданные вечеринки, а сразу бы вызвали полицию. Но Адам бы и не устраивал бы все эти вечеринки, если бы знал, что у него появились соседи. Он все собирался зайти к соседу, чтобы познакомиться, но все как-то не было времени. А теперь сосед сам за каким-то хреном поднял его ни свет ни заря. — Чем обязан столь раннему звонку?
— Не могли бы вы забрать свою собаку? Она вот уже полчаса терроризирует меня и моего пса и пытается расколотить стеклянные двери, которые пока сдерживают ее порывы, — в английской сдержанности все же проскакивают нотки раздражения. — Это может показаться смешным, но я не могу выйти из собственного дома и опоздаю на съемки, если через час не выеду. Не хотелось бы вызывать экстренные службы, но, видимо, придется, чтобы утихомирить вашу неадекватную собаку.
— Какую собаку? — на другом конце провода слышались глухие удары и собачий лай.
— Огромную, черно-белого окраса, беспрестанно хрипящую, с безобразной мордой, лишенной всяческого намека на интеллект. Полагаю, породы американский бульдог. Хотя могу ошибаться.
Не проснувшийся до конца Адам внимательно выслушал собачье описание, которое под его Фараона ну никак не подходило.
— Это не моя собака.
— Странно… Я был уверен, что она ваша.
— Постойте-ка… — Адама вдруг осенило о какой собаке идет речь. — Одну минуточку, я проверю кое-что, — он положил трубку на столешницу и бросился в гостевую спальню, в которую буквально ворвался вихрем — Этты в комнате не было. — Томми! Томми, проснись! — он потряс за плечо своего не реагирующего на вопли новоявленного жильца. — Ты что, выпустил Этту на улицу?
— Она лаяла и мешала мне спать, — Томми, не открывая глаз, смешно пошлепал губами, перевернулся на другой бок и завернулся поплотнее в одеяло. — А с улицы ее хотя бы не так слышно было.
— Вставай, давай! — Адам рывком сдернул с него одеяло. — Она сбежала и теперь пытается сожрать моего соседа и его собаку!
— Не гони, с твоего глухого внутреннего дворика даже мышь не сбежит. И что-то не припоминаю, чтобы ты говорил про соседей. На юбилейной вечеринке ты наоборот говорил, что соседское семейство съехало из своего дома еще в начале прошлого лета.
— Про соседа я и сам узнал всего лишь неделю назад, после вечеринки, — Адам смущенно загреб пятерней взлохмаченные после сна волосы, когда Томми, подняв голову с подушки, с недоверием посмотрел на него. — А в моем глухом дворике есть калитка, ведущая на смотровую площадку. Видимо, я забыл ее закрыть, — через не зашторенные раздвижные стеклянные двери Адам взглядом сканировал внутренний двор, обнесенный со всех сторон глухим забором для пущей приватности. — Вставай, нужно спасать мистера Кэя, пока твоя красотка его не сожрала.
— Да не будет она никого жрать, — Томми наконец уселся на кровати и потер ладонями лицо. — Это она просто играется.
— Она сейчас доиграется до службы по контролю за безнадзорными животными. Приедут, усыпят и дело с концом. А нет, не с концом. Тебя будет ждать суд и довольно приличный штраф. Это если она никому ничего не откусит. А вот если все же что-то оттяпает, то еще и сядешь за членовредительство. И вот тогда тебя ждет совсем другой конец, а с твоей миловидной внешностью, возможно, что и не один, — Адаму хотелось рассмеяться, когда Томми, внимательно слушая его увещевания, открыл было рот, чтобы ему возразить, но только лишь брезгливо поморщился. — Господи, Томми, ну что за безалаберность? Твоя Этта вовсе не миленькая карманная собачка, которая максимум может палец прокусить до крови. И на ее морде не написано, что она сама доброта. Скорее, наоборот.
Адам укоризненно посмотрел на притихшего Томми, вышел во внутренний дворик и остолбенел — земля местами была взрыта, а труды весьма недешевого ландшафтного дизайнера — похерены. На глаза попались изгвазданные в грязи совсем недавно купленные штаны от «Ланвин» и старые, но любимые серые замшевые лабутеновские полусапожки, истерзанные и изодранные в лохмотья.
— Твою мать! — Адам подцепил штаны, покрутил перед собой, рассматривая нанесенный вещи ущерб, а потом бросился обратно к дому и злым рывком распахнул двери, ведущие в гостиную. — С добрым блядским утром вас, мистер Ламберт. Ну не сука, а? — он в несколько размашистых шагов оказался на кухне и схватил лежащую на столешнице телефонную трубку. — Мистер Кэй, вы еще здесь?
— Да. Ну так что, это ваша собака?
— Скажем так, я имею к ней отношение.
— Тогда не могли бы вы поторопиться, мистер Ламберт? Боюсь, мое терпение, как и прочность моих дверей — на исходе.
— Да, конечно, — Адам рассеянно кивнул, взглянул на вошедшего в кухню Томми, сверкнул на него злым взглядом и включил громкую связь, обращая его внимание на вполне отчетливо слышимый лай. — Послушайте, мистер Кэй, у вас есть ружье?
— Нет.
— Очень жаль… — в упор глядя на насторожившего Томми, Адам сделал вид, что этот факт его чрезвычайно расстроил.
— Но у меня, как у всякого уважающего себя техасца, есть пистолет.
— Отлично!
— Газовый, правда.
— Еще лучше! — Адам проследил взглядом за Томми, который прошел к холодильнику и вытащил из его недр бутылку с минеральной водой. — Мистер Кэй, сделайте одолжение, возьмите ваш пистолет и пальните пару раз этой твари в морду.
— Вы серьезно? — в голосе удивление с нотками сомнения.
— Более чем.
— Эй! — возмущенный Томми чуть было не захлебнулся водой, которую жадно пил. — Моя собака не тварь!
— Да что ты! Только последняя тварь могла сожрать «Лабутены»!
— Да эти твои «Лабутены» уже самое что ни на есть старье!
— Этим «Лабутенам» от силы лет пять!
— Пять лет? Ха! Я ж говорю — старье-е-е-е…
— А штаны от «Ланвин»? Они почти новые! Зачем твоей собаке понадобились мои штаны?
— Это те парашюты с Квинберта, в которых ты похож на Карлсона? Как там писали твои фаны? Только что пропеллера не хватает? — Томми растянул губы в саркастичной ухмылке. — Пф-ф-ф-ф… Во-первых, твои фанаты скажут спасибо моей девочке. Во-вторых, нехер раскидывать вещи по дому.
— Это, на минуточку, мой дом!
— А в-третьих, — Томми даже бровью не повел на вспышку праведного гнева хозяина дома, подошел к дивану, куда Адам мимоходом швырнул испорченные дизайнерские брюки, и брезгливо подцепил их за пояс, — не называй это недоразумение дизайнерской мысли штанами. Тут же на одну калошину можно прилечь, а другой укрыться. Наверное, Этта приняла их за подстилку, — Томми разжал пальцы и отряхнул ладони.
— Ну да… — Адам хмыкнул. — А твои вечно сползающие с задницы колготки прям вот всем штанам штаны…
Они оба вдруг замолчали, глядя друг другу в глаза, а потом одновременно прыснули со смеху. Когда-то давно они частенько упражнялись в безобидном подначивании друг друга. И сейчас они будто снова вернулись в то самое по-своему счастливое для них время.
— Послушайте, если вы закончили обсуждать свой гардероб, то может уже заберете свою собаку, — громкий слегка раздраженный голос прервал их истеричное веселье. — Мистер Ламберт, вы подали мне отличную идею. И если через пять минут вы не удосужитесь появиться, то клянусь богом, я на самом деле выстрелю в вашу собаку.
Видимо, сосед был настроен решительно, потому что не стал дожидаться ответа и повесил трубку. Раздавшиеся из динамика короткие гудки начали обратный отсчет предоставленных в их распоряжение пяти минут. Они решили пройти тем же путем, что и Этта. Калитка действительно была открыта, а на соседский участок вели еле заметные уступы на обрывистом склоне.
Этта, издалека завидев своего хозяина, к нему не бросилась, а уселась на террасе и смиренно ждала, когда он подойдет. Она, полностью игнорируя Адама, преданно и гордо смотрела в глаза Томми — мол, смотри, хозяин, какая у меня тут добыча, которую я поймала для тебя. Собака ждала одобрения, но получила строгий выговор и поводок на свой ошейник. Адам с улыбкой наблюдал за этим воспитательным процессом и за тем, как Этта, повесив уши, виновато потупила морду и иногда поглядывала в его сторону, словно ища защиты. Увлеченный зрелищем, он и не услышал звук распахнувшихся дверей, и не заметил, как на террасу вышел хозяин осажденного Эттой дома.
— Спасибо, что наконец избавили нас от этого монстра.
Адам вздрогнул и обернулся на раздавшийся за спиной голос. Он ожидал увидеть эдакого чопорного английского джентльмена с горделивой осанкой, надменным взглядом, аккуратно причесанными волосами и одетого во что-то классическое. Но соседом Адама оказался… мальчишка. Совсем молоденький. От силы лет восемнадцать. Одет довольно просто, но в то же время стильно — темно-синие джинсы-классика, серый тонкий кашемировый джемпер, черные кожаные кроссовки. При всей простоте вещей от наметанного глаза Адама не укрылась их брэндовость, впрочем, как и довольно приличная стоимость. И он почувствовал себя почти бомжом под изучающим взглядом соседа в своих старых домашних штанах, растянутой до безразмерности футболке и в наспех наброшенной кофте, с годами обросшей катышками. Да, у него были любимые вещи, которые выбросить не поднималась рука. Даже если они были совсем старыми. Но сейчас ему был неловко. И чтобы хоть как-то скрыть эту неловкость, он шагнул к молчаливо наблюдающему за ними парню и протянул ему руку.
— Адам Ламберт.
Сосед выразительно изогнул левую бровь, скользнул по нему взглядом снизу вверх и, обезоруживающе улыбнувшись, пожал протянутую ладонь.
— Робби Кэй.
Адам сжимал тонкие прохладные пальцы в своей ладони и словно завис, рассматривая парня: тонкий заостренный подбородок, небольшие пухловатые губы, немного курносый нос, совершенно по-детски забавно оттопыренные уши, растрепанные каштановые вихры, правильной формы брови и глаза… Какие-то совершенно невероятные глаза, зелень которых манила как омуты, куда тянет нырнуть, но боязно, потому что можешь и не вынырнуть. Захлебнешься и утонешь ко всем чертям… И Адаму этот парень определенно был знаком. Он откуда-то знал его, но не мог вспомнить... Деликатное покашливание вывело Адама из ступора. Он с сожалением разжал ладонь и отступил от своего весьма привлекательного соседа.
— Это мой друг Томми Джо Рэтлифф, — Адам не глядя махнул рукой в сторону Томми. — И это его собака вас терроризировала. Монстра зовут Этта. И если честно, то не такой уж она и монстр.
— Ну не знаю… — Робби хмыкнул, а его левая бровь изогнулась ироничной дугой. — Почти всю ночь ваша Этта выла не хуже собаки Баскервилей. Заткнулась только под утро, и мне удалось поспать от силы часа три.
— Прости, дружище, но нам с Эттой пришлось спешно переехать к Адаму, и для собаки непривычная обстановка — это большой стресс, — Томми подошел и панибратски хлопнул Роба по плечу. — Рад познакомится с тобой, парень. И спасибо, что не послушал этого идиота, — Томми мотнул головой в сторону Адама и зачесал за ухо свалившуюся на глаза темную прядь волос, — и не выстрелил в мою собаку. Это она только выглядит страшно и грозно, а на самом деле…
Адам смотрел на ироничную улыбку Робби Кэя и думал о том, как они с Томми непринужденно общаются, а его почему-то клинит. Почему-то кажется, что стоит только открыть рот, начнешь заикаться и мычать, подбирая слова. Почему-то только при взгляде на этого парня внутри начинают робко трепыхаться бабочки.
— А где же... ваша... твоя собака, Робби?
— Фараон! — Робби развернулся к распахнутым дверям, а Адам зацепился взглядом за… отлично сидящие джинсы. — Опасность миновала, выходи знакомиться!
Из-за стеклянной створки сначала высунулась рыжая морда и, убедившись в безопасности, на террасу вышел рыжий пес и уселся у Роба в ногах.
— Значит, это твоя собака, — для Адама оказалось неожиданным — увидеть у соседа собственного пса. Он был уверен, что Фараон все еще спит в его постели. Во всем этом творящемся с раннего утра бедламе Адам даже не заметил исчезновения Фара.
— Не совсем. Он повадился ко мне захаживать, иногда остается у меня ночевать.
— И я могу его понять, — Адам наклонился к псу и потрепал его за ухо. — И все же… Каков мерзавец. С легкостью променял меня на другого. Как же так, Фар? Чем он лучше меня?
— Так это ваша собака? — Робби вдруг вспомнил свою переписку, как теперь оказалось, с Адамом Ламбертом и ему стало неловко. — Черт…
— Надеюсь, что пока еще да. Фар, пойдем домой, — Адам сокрушенно вздохнул, когда пес покосился в сторону Томми и Этты и прижался к ногам Робби. — Боюсь, что он выбрал тебя.
— Фараош, — Робби присел перед псом, — ты иди домой. Мне на работу ехать надо, и я не могу оставить тебя дома одного.
Фараон, внимательно выслушав Роба, поднялся и потрусил по дорожке к воротам. И все направились следом: Адам и Томми, чтобы со своими собаками уйти домой; Робби — чтобы проводить своих соседей, которые оказались обычными и вполне нормальными людьми. Томми еще раз извинился за свою собаку, которая совершенно спокойно шла рядом — видимо, определилась со своим так называемым «близким кругом». Адам извинился за доставленные шумными вечеринками неудобства и за беспардонность Фараона, который повадился не только наведываться к Робу, но и спать в его постели, пес же на последнее отреагировал закатанными глазами и довольным оскалом. Не добежав до ворот, Фараон свернул с дорожки, подбежал к стоящему под навесом красному «Мустангу» и, с грациозностью олененка перепрыгнув дверь, оказался на переднем сиденье. Пес сначала посмотрел на Адама, потом на Роба и громко тявкнул, подтверждая свой окончательный выбор, на что Адам рассмеялся.
— Эта наглая рыжая морда все же выбрала тебя.
— Это не смешно, — Робби с осуждением посмотрел на хохочущего Адама. — Я не могу взять Фараона с собой. У меня съемки будут длиться часов пять. Кто за ним присматривать будет?
— Я могу поехать с вами. Дай мне десять минут на сборы. Я мигом.
Робби даже не успел дать своего согласия, как Адам моментально скрылся за воротами. Томми закатил глаза, шумно вздохнул и покачал головой.
— Только не ведись на его провокации, — он подмигнул ничего не понимающему Робби и вышел за ворота.
— На какие еще провокации?
Вопрос был скорее риторическим, хоть и был адресован Фараону, который округлил глаза и смешно скривил морду: мол, ведать не ведаю, на какие провокации способен мой хозяин — этот хороший, добрый человек, забравший меня из приюта и удовлетворяющий все мои желания… хотя я живу у него всего лишь какие-то две недели и не все о нем знаю. Вот и Робби Кэй знал об Адаме Ламберте ровно столько, сколько успел почерпнуть из интернета, и его представления шли в разрез с тем, какого Адама он увидел сегодняшним утром. Хотел ли Робби Кэй узнать Адама Ламберта поближе? Скорее, да. Пугала ли его перспектива провести полдня в обществе своего эксцентричного по мнению общественности соседа? Скорее, нет. А что до каких-то провокаций, то тут Робби Кэй не определился. Скорее, был заинтригован…
