onem ore.

Детский смех. Единственное, что слышит Джош, единственное, что распарывает его ноющие вены изнутри — детский смех, серебряным перезвоном льющийся сквозь приоткрытую форточку, радостный, наполненный беззаботностью и жизнью. И пока его слух заливали детские голоса, глаза мозолил образ Тайлера, понуро сидящий перед ним и размазывающий по тарелке остатки еды. Джош не верил в Творца, но он поверил в Ад, потому что Тайлер убивал его своим присутствием, просто касался оголённых нервов своими жестокими пальцами. Джош поверил в Ад, потому что Тайлер добивал его своим отсутствием, вечно пропадая с непонятно откуда взявшимися друзьями и возвращаясь домой в состоянии, граничащим с неадекватностью, вечно делая Джошу больно своими губами. Его губы жестокие, они такие жестокие, и Джош ненавидит их. В Тайлере так мало лет, но столько гадких слов в адрес Джоша, что парень хотел бы вместо сигареты, которую он поджигает сейчас трясущимися ладонями, поджечь свои руки. И пока горький дым разрывал его лёгкие, унося в форточку всю нежность, что розовым, мягким облаком витала между ними раньше, Джош пытается понять, что произошло с его мальчиком. Он топит в себе это Джош, не лезь ко мне, Джош, отвали от меня, Джош, иди нахер, Джош, я пошёл к друзьям, Джош, ты меня заебал, топит так профессионально, что Тайлер не видит его покрасневших глаз, не видит множащиеся, мятые, пустые пачки сигарет, но розоволосый предполагал, что заметь мальчик всё, что сделал с Джошем своими выходками, то и ухом бы не повёл, потому что Тайлер изменился, он изменился в считанные дни, то пробуждаясь от страшного кошмара посреди ночи, плача Джошу в плечо, умоляя никогда не покидать его, обнимая за шею так отчаянно и горько, что парень думал, что вот оно, вот он, прежний Тайлер, его Тайлер, и это растапливало в сердце нарастающую корочку льда, то пропадая с друзьями днями, возвращаясь домой глубокой, поздней ночью, глупо и пьяно посмеиваясь. В такие дни Тайлер, спотыкаясь, зигзагом плёлся в свою комнату, посылая Джоша к чёрту, обвиняя его во всех грехах (и просто ты виноват, Джош, ты виноват, и всё это дерьмо случилось из — за тебя). Джош хотел бы понять, в чём он провинился перед Тайлером, только вот мальчик совсем не удостаивал его своим вниманием, снова сбегая к друзьям. Отталкивая его молящие руки, гадко ухмыляясь, произнося тихое: «я пропадаю из — за тебя». И единственное, что слышит Джош, единственное, что распарывает его ноющие вены изнутри — детский смех, серебряным перезвоном льющийся сквозь приоткрытую форточку, радостный, наполненный беззаботностью и жизнью. Этот детский смех, этот, будь он проклят трижды (и просто Джош изнывает от боли), детский смех так напоминает ему смех Тайлера, эти высокие ноты, когда — то вонзающиеся в его раскрытое только для этого смущающегося, мягкого мальчика сердце, и это съедает розоволосого изнутри заживо, кислотой выедает всё нутро, потому что сейчас Тайлер (Тайлер, Тайлер, Тайлер, маленькая язва и Боже, что же с ним стало) сидит перед ним, подперев ладонью безучастное лицо, и, не моргая, сверлит тёмными глазами витиеватые узоры на скатерти. И Джоша словно не существует. Его, блять, не существует. — Поешь, — умоляет парень, наблюдая, как пальцы мальчика со злостью сжимают металл вилки (Джош отдал бы всё, что у него есть, чтобы понять, отчего Тайлер так злится на него, и что вообще происходит, но Тайлер молчит, он, блять, молчит, и Джошу осталось совсем немного до того, чтобы упасть перед ним на колени и вымаливать прощения ни за что). Побелевшие костяшки на ладонях Тайлера вызывают в розовой голове мигрень, и Джош давит на свои виски, просто пытаясь утихомирить подскочивший пульс, отдающийся болью во всём чёртовом сознании, — поешь уже нормально. — А может быть ты отъебёшься от меня? — просьба розоволосого вырывает Тайлера из охватившего анабиоза, и он хмурится, сдвигая брови к переносице, отчего морщинки складочками собираются на его лбу, и Джош уже не помнит своих губ на этой коже, он не помнит, когда последний раз чувствовал это пульсирующее тепло под своими пальцами. Отбросив вилку, отчего та гулко отлетела от столешницы, размазывая еду по выцветшей скатерти, Тайлер рывком отодвинулся на стуле и поспешил в свою комнату, громким шагом следуя на второй этаж. И Джош знал, что мальчик закроется в ней до тех пор, пока парень не позовёт его в институт. Джош знал, что сегодня будет делить постель со своим волнением и полной беспомощностью, обнимая холодную подушку под собой сводящими ломкой, ломкой по Тайлеру, руками. Подождав, пока мальчик спустится, Джош кинул в свой рюкзак потрёпанные учебники и тетради, которые уже не имели смысла, и он должен был бы, по — хорошему, готовиться к сессии и дипломной работе, ведь зачётная неделя на носу, но вместо этого парень не находит покоя, выжидая почти каждый грёбанный день, когда Тайлер вернётся домой, и пока стрелки часов учтиво указывают на полночь, Джош выкуривает вторую пачку, и третью, и пятую… И он знает, что от этого нет толку, ведь Тайлер придёт поздно и закроется в своей комнате, расстреливая Джоша словами, словно пропитанными ядом стрелами. Парню кажется (он мог поклясться), что его сердце попросту рассыпется. И все те звёзды, о которых они так мечтали, лёжа на капоте машины посреди бескрайнего поля, высоко запрокинув головы вверх, целуясь так безумно и жадно, что весь небосвод таял от этих взаимных чувств, все те звёзды жгут теперь Джоша изнутри, острыми краями вонзаются в его лёгкие, надрывают кожу, доводя до агонии. Казалось, этой пытке не будет конца, ведь сейчас Тайлер спускается вниз, когда Джош напоминает уже в чёртов пятый раз, что они опаздывают на занятия, Тайлер спускается и грозовой тучей проносится мимо Джоша, и Джош — синоним пустому месту. Парень любит Тайлера так, что отчаянно ненавидит, у него лёгкие больше не смешивают кислород с кровью, а прокурены до черноты в сжатой от непонимания грудной клетке. Джош болен им, и Тайлер под его кожей, он так глубоко под ней, из — за чего Джош, как бы не пытался успокоить себя и уверить, что у мальчика, быть может, переходный возраст (и Джош никогда не умел врать. Ни себе, никому), понимает, что Тайлера из него не вывести никакими лекарствами, и это такая дрянь, Джош думает, что он просто пропал. Это пытка, мучительная пытка видеть, как мальчик выходит из машины сейчас, даже не удосужившись попрощаться или хотя бы утешить одним взглядом (ведь Джошу большего и не надо), пытка видеть, как он несётся к институту, будто там и есть вся его жизнь, пытка видеть, как непослушные пальцы надламывают последние сигареты, потому что дрожь проходит по ним электрическим разрядом, пытка, когда в шумной столовой розоволосый наблюдает за тем, как мальчик, его мальчик, активно жестикулирует и светится в счастливой улыбке перед своим другом, сидя за дальним столом к Джошу спиной, и друг этот сжимает пальцы его Тайлера, и друг этот бросает взгляд на Джоша, и этот взгляд — взгляд победителя. Блондин слушает мальчика в пол уха, кивая чересчур медленно и рассеянно, он больше заинтересован болезненным видом парня с розовыми волосами, что поглядывает на них с другого угла столовой и сжимает в своей руке бокал, который, если юноша дотронется до Тайлера ещё раз (а он сделает это, не иначе), точно раскрошится в онемевших пальцах. И блондин делает то, что прошибает Джоша насквозь: юноша бесстыже, совсем не стесняясь студентов и преподавателей вокруг, касается розовой, розовой щеки мальчика, Тайлер глупо улыбается, и Джош не выдерживает всего этого, стискивая зубы до хруста в челюсти и ощущая нарастающую внутри злобу, выбегает из помещения пулей, оставляя обед совсем нетронутым.

***

Джош не винил себя, когда на боксёрской груше вместо натянутого глянца видел ухмыляющиеся лицо друга Тайлера, он себя совсем не винил и поэтому хлестал по твёрдой поверхности с особой жестокостью, чувствуя, как злость выходит из его напряжённого тела с каждым метким ударом, оставляя после себя лишь бесцветную пустоту. Уже по дороге домой (слава Элис, которая отпустила его раньше обычного) парень решил, что поговорит с мальчиком и, во что бы то ни стало, попытается разузнать, что вообще происходит и что ему с этим делать. Ревности не было, тенью она не преследовала Джоша и подозрениями не вгрызалась в сердце, потому что парень понимал: с Тайлером происходит что — то действительно страшное. И о какой ревности могла идти речь, когда мальчик просто угасал на его глазах. Захлопнув за собой дверь, Джош стянул кроссовки и направился на поиски Тайлера, предварительно присев на корточки и позвав маленького Мейсона, их неугомонного котёнка. Не обнаружив его в зале (на втором этаже искать было бы глупо), парень вошёл на кухню и обомлел: Тайлер, придвинувшись бёдрами к раковине, смывал со своих ладоней розовую пену, тщательно отмывая кровь, попавшую под ногти. — Тайлер, — голос словно простуженный, и Джош прокашлялся, — Тайлер, ты не видел Мейсона? Шок, пройдя по коже ознобом, подкосил колени розоволосого, когда мальчик, обернувшись вполоборота и гадко усмехнувшись, сверкнул глазами: — Нет, я его совсем не видел, — и его белая майка в маленьких кровавых пятнах, а по пальцам струится пена, закручиваясь в сливе светло — розовым водоворотом, — а что такое? — в голосе наигранная насмешка, и Джош думает, что его сейчас вывернет прямо на пол. Медленной поступью подойдя к парню, Тайлер обвил свои измазанные руки вокруг его талии, с силой притягивая к себе. Пальцы нежно поглаживали Джоша по поникшей спине, пачкая светлую футболку красными разводами, и мальчик припал губами к шее розоволосого, тихонько утыкаясь носом в его щёку и дыша через раз. Сжав в руках худое тело, Джош закусил губу, почувствовав, как в носу предательски защипало. Его голова упала на макушку Тайлера, а истеричный всхлип так и норовил вырваться из груди, сдавая с потрохами тот факт, что Тайлер просто сломал его. Со свистом вдохнув в себя воздух, Джош лишь крепче обнял мальчика, запуская трясущуюся ладонь в его мягкие волосы. — Всё у нас будет хорошо, — пообещал Джош, коротко целуя горячую кожу на лбу истосковавшимися губами, жадно хватая брюнета за плечи, за всё, куда мог дотянуться. Парень зажмурил глаза, и первые слёзы проложили путь по его бледным щекам, но Джош не позволил им упасть на макушку Тайлера, смахнув влагу тыльной стороной ладони. И он так давно не касался мальчика, так давно не чувствовал слабое биение его сердца на своей груди, что простоял бы в этих объятьях целую Вечность. Быть может, чуть дольше. — Нет, не будет, ты совсем не со мной, Джош, я тебе совсем не нужен, — Тайлер печально выдохнул и опустил руки, позволив им безжизненно повиснуть вдоль тела, — я тебе совсем не нужен, — и тут его мелко затрясло. Посмотрев мальчику в покрасневшие глаза, взгляду Джоша предстали лишь расширенные до ненормальных размеров зрачки, и в целом Тайлер выглядел бледно и очень, очень худо. — Что с тобой? Ты что — то принял? — парень не хотел бы произносить этих страшных слов, но ситуация просто вынуждала его, — скажи мне, я не буду ругаться. И если да, то нам срочно нужно вызвать врача, потому что… — Нет, у меня просто живот болит, — уверил Тайлер, покрываясь испариной. Улыбка на его посеревшем лице и нездоровый огонёк в глазах заставили Джоша уложить мальчика в постель, предварительно сняв с него запачканную одежду. Поднявшись до ванной чуть медленней, чем обычно, еле волоча подкашивающиеся ноги, Джош включил воду в кране и, отрегулировав её напор, начал оттирать от ткани въевшиеся капли крови. Его немного мутило при виде собственных пальцев, по которым стекала розовая, густая пена, а в потяжелевшей голове не было ни единой мысли, кроме как номера телефона, который принадлежал психологу их института. Джош с измученным видом пытался вспомнить заветные цифры, решая, стоит ли звонить, стоит ли просить о помощи, когда взгляд вдруг наткнулся на запотевшее зеркало. На мутной поверхности аккуратным почерком были выведены слова, которые разорвали сердце Джоша, разорвали в мелкие, отдающиеся болью клочки: «Я люблю тебя, Джош». Уголки губ дрогнули в глупой улыбке, ведь Тайлер ещё никогда не говорил ему этих слов. Чуть наклонившись, чтобы разглядеть оставшиеся слова получше, розоволосый подавился спёртым воздухом, начав громко откашливаться. «Я люблю тебя, Джош. Я люблю тебя от Земли до Луны». А ниже были приписаны цифры, которыми, по словам Тайлера, измерялась его любовь. Триста восемьдесят четыре тысячи километров. Уже не скрывая улыбки, парень зачеркнул последние нули и приписал другие числа, делая эту цифру более точной. Триста восемьдесят четыре тысячи четыреста шестьдесят семь километров. И просто Джош обречённый физик. Подписав внизу «и обратно» и, уже не сдерживая подступивших слёз, парень позволил своей руке дрогнуть, а корявому почерку резко оборваться, словно обрывая тем самым линию своей жизни.