Не так плохо упасть в небо

"Roxen" - короткая программа Юрия. "Нас бьют, мы летаем" - произвольная программа. "Я не могу без тебя" - короткая программа Юри. "Over Again" - произвольная программа. ***

My shadow's the only one that walks beside me My shallow heart's the only thing that's beating Sometimes I wish someone out there will find me Till then I walk alone!

*** — Юри, подумай. Ты уже не мальчик. Лёд тебя ждать не будет. — Крис, к чему ты клонишь? — Не играй в дурочку. Ты сам прекрасно понимаешь, что Юрий тебя тормозит. Из-за него ты прозябаешь здесь, в больнице, хотя мог бы блистать на пьедестале. — Я не могу его бросить... — А себя можешь? С ним пройдёт вся твоя жизнь. *** Юрий хорошо помнил тот момент, когда они виделись в последний раз. И это только усложняло его жизнь. Знание — сила? Конечно, нет. Это лишь боль. Лучше бы он не знал, лучше бы не слышал. Лучше бы никогда не встречал этого Юри Кацуки. Хотя, в глубине души Плисецкий понимал, что если бы не Юри, то он не стоял бы сейчас перед камерами десятков репортёров. А рядом не было бы Виктора, который когда-то также стоял с Юри. Плисецкий помнит, как бегал за Никифоровым несколько лет назад. Увязывался везде. Даже в Японию поехал, декабрист хренов. А ещё помнит ту боль, что испытал, услышав разговор Юри с Кристоффом. Год прошёл, а он всё никак забыть не может этот диалог. В его грудь будто бы прилетело тысяча камней. Будто под дых ударили. Весь воздух из лёгких выбили. И он стоял, ничего не мог поделать, лишь смотрел ошалевшими глазами на такого же ошалевшего Кацуки. А эту ухмылку Криса хотелось стереть руками, ножами, о тёрку — не важно, как-нибудь, главное, чтоб исчезла. Как и всё то время, что он провёл с Юри. Плисецкому претило признавать сам факт того, что он испытывает эти чувства. Да ещё к кому! Хотя, стоит ли удивляться? Кацуки сделал всё, — заботился, прощал, поддерживал — чтобы доставить как можно больше боли. Боли от того, что в одно ничтожное мгновенье это всё исчезло. А Юрий не спал по ночам. Всё думал, думал, думал как убрать Юри из мыслей. Но никак понять не мог, что, чем чаще он называл мысленно это имя, то тем сильнее выбивал его на своём заледеневшем сердце. "Заледеневшее сердце", - звучит-то как. Попович может так назвать свою следующую программу, посвященную, конечно же, незабвенной Аннушке. Плисецкий усмехнулся. С этой горькой усмешкой выехал в центр катка. Прожектор. Жадные взгляды зрителей. Музыка. А он всё усмехается. Откатывает чисто, будто летит. Нет, падает. «Падает» здесь уместнее. Он всё думал, что его окружает бескрайнее небо, или космос. А он звезда. Жаль, что никто не будет цепляться за него взглядом, произнося свою мечту. Жаль, что он никогда не станет той самой мечтой для кого-то. Он всегда был увлечён только своей, чтобы задумываться о чьих-то. А сейчас так и вышло. Ставя собственные приоритеты выше других, он этих самых «других» не задумываясь даже удалял из своей же жизни. Раньше-то он думал, что просто идёт к победе. За красивым словом «целеустремлённость» он прятал уродливое «эгоизм». И новый тренер ему как под масть попался. Чтобы Виктор по доброте душевной стал тренировать бывшего наркомана-психопата, перемежая упорные тренировки с постоянной физиотерапией? Да не в жисть! Чёрт знает, что у этого придурка в голове творится и какая на этот раз муха его за жопу укусила, но не за просто так он взялся за Юру. А у Юры и выбора-то не было. К Якову не пойдёт, потому что тот Кацуки тренирует. А вот и он, родименький, скоро на лёд пойдёт. Стоит у стенки, выслушивает речи Якова с серьёзным видом. Его короткая программа пошла на «ура». Только вышел, а публика уже беснуется. Ну, а как же? Музычка такая проникновенная, взгляд отчаянно-печальный. А двигается, как лебёдушка летает. Это его «Я не могу без тебя» довело до слёз весь зал. Все-то думают, небось, о Витюшеньке? А тот и сам так думает, вон какими зеньками плаксивыми на Кацудона смотрит. Неужели опять начнётся эта их сопливая бурда? Фу, даже представить противно. Снова будут этой своей любовью всем мозг ебать. Достали, честное слово. О-о-о, вон, бежит коза-дереза, к жеребцу своему косоглазому. Смотри не расшибись, блядь, Дюймовочка. Не успел Юра ещё чего съязвить, как на диву благодарной публике, на пути спринтера-Никифорова образовался грозной скалой Яков. Обнял за плечи запыхавшегося Кацуки, начал что-то вещать, а Юри идёт спокойно, будто никакого Виктора и нет. Потом наконец обращает на него внимание, улыбается дежурно, и позволяет себя увести. Юра был в такой прострации, что даже баллы прослушал. Нет, ну офигеть. А где же эпическое примирение и страстные потрахульки прямо на льду? Мило. *** Второе место. Ну, для начала неплохо. Его произвольная была превосходной. Он просто парил по катку, каждым своим прыжком доказывая слова песни, каждое своё движение адресуя… Впрочем, не важно. Первое место, конечно же, у него. Ну, кто бы сомневался. Однако сколько бы Юрий не ворчал, а произвольная программа Юри до сих пор стояла у него перед глазами. Узкие чёрные брюки, чёрная водолазка, чёрное пальто, в котором Кацуки неизвестно как умудрялся кататься, и шарф. Грёбаный белый шарф, в конце выступления валяющийся в центре катка. Что очаровало судей и зрителей, так это хореография: имитация парных фигурных поддержек, дорожек. Юри был обезумевшем вдовцом. Большую часть выступления он воображал, что катается с возлюбленной. Улыбки в никуда, объятия. Он гладил несуществующую щеку, сжимал несуществующую руку. И, чёрт, это выглядело так правдоподобно, что завораживало до мурашек. А когда Юри снял со своей шеи шарф, собираясь одеть его на партнёршу, шарф упал. Юри смотрел на него пустым взглядом, а потом сорвался в безумном танце. На его лице было такое отчаяние, что под конец все плакали. И сам Юри плакал, сидя по середине ледовой арены. Плисецкого как кувалдой по голове пришибло. Он стоял в оцепенении, смотрел на Юри и даже вздохнуть нормально не мог. Он сцепил на груди руки до тонкого покалывания в кончиках пальцев. Он хотел бы уйти — убежать, улететь, провалиться! — но кто бы ему такую роскошь позволил. Вот он и стоял столбом, до крови прикусив губу. *** Юрий заваривал чай на кухне своей Питерской квартиры. Выходной. Слава Богу. Он уже заебался торчать то в универе, то на катке. Как же хочется куда-нибудь уехать… -…сам Кацуки отказывается как-либо комментировать случившуюся трагедию. Юра замирает, когда слышит до боли знакомую фамилию. Оставляет чайник на кухне, бежит, врезаясь в каждый угол, в гостиную и делает звук на телевизоре громче. — Он не выходит ни с кем на контакт, кроме как с родными и близкими. Не обновляет свои странички в соц.сетях. «Он не хочет, чтобы его видели в таком состоянии», — объясняет сестра Юри, Мари Кацуки. «Дайте ему время», — добавляет она. Каковы же последствия землетрясения, настигшего национальную гордость Японии, Юри Кацуки, прямо на железнодорожной станции? Сможет ли выдающийся фигурист снова выйти на лёд или золотая медаль минувшего финала Гран При станет для него последней? «Трагедия… Землетрясение… Не выходит на контакт… Последней…» Слова репортёра набатом стучат в голове Плисецкого. Он не может сосредаточиться. Сердце бьётся гулко-гулко, руки потеют. Он присаживается на подлокотник кресла, пытаясь осознать услышанное. Когда в его сознании что-то, наконец, щёлкает, он срывается с места с ошалевшими глазами. Бросается к телефону, заказывает билеты на ближайший рейс до Хасецу и бежит собирать всё самое необходимое. *** «Уехал к Юри. Не знаю, когда вернусь» читает Яков записку, любезно оставленную на тумбочке в коридоре юриной квартиры, написанную размашистым почерком Плисецкого. — Задолбали, придурки. Все планы мне в жопу засунули со своей любовью, — ворчит Яков, и идёт в Ледовый дворец, чтобы сорвать свой гнев на ни в чём неповинном Гоше Поповиче и Миле. А уж как Никифорову-то достанется. *** Юре было жутко страшно. Он бежал, как ужаленный, к Ю-топии. Юрий сейчас отчётливо помнил все дороги к комплексу, в котором некогда провёл несколько недель вместе с Юри. Как же он тогда его третировал. Почему-то сейчас, несясь сломя голову к Кацуки, он ощутил такой сильный укол совести, что хотелось утопиться прямо по прибытию в горячих источниках, завещав свою печень Минако. Юрий отбросил ненужные, на данный момент, мысли, пообещав устроить себе долгий сеанс самобичевания позже, и остановился у входа в Ю-топию. Столпилось столько журналистов, будто там проходил внеочередной финал Гран При. Пробираясь — не без мата — сквозь толпу, он таки прорыл себе путь. У входа стоял Такеши Нишигори (вроде так его зовут, да?) с видом заправского телохранителя, пресекая на корню каждую попытку пробраться внутрь здания. Увидев же Плисецкого, он как-то странно скрипнул зубами, но стоявшая рядом Мари, привычно с сигаретой в зубах, махнула тому рукой, мол, пропусти, пусть идёт. Юра благодарно кивнул ей и побежал внутрь. Он не знал, где именно Юри, но материализовавшаяся из ниоткуда Минако подсказала дорогу — на заднем дворе. Плисецкий метнулся туда, подсознательно зная где свернуть, а где идти прямо. Но когда ему открылась картина на ещё по-весеннему голую площадку, он моментально замедлил шаг. Ему стало плохо. Закружилась голова, защипало в глазах. Господи, пусть эту будут «родные» галлюцинации. Он готов был снова их видеть, лишь бы «вот это» не было правдой. У скамейки, прямо под сакурой, стояла инвалидная коляска, спиной к Плисецкому. А на ней Юри. Господи. Юра весь задрожал, нетвёрдым шагом ступая к Кацуки. Он прикусил изнутри губу, чтобы сдержать сиплый выдох. Когда до Юри осталось пару шагов, Юра остановился, увидев, как тот трясётся. Чт… Что с ним? — Уйди. Пожалуйста. Уйди. Голос был тихим-тихим, гранича с шёпотом. Юра запрокинул голову, в попытке сдержать слёзы. Он обходил Юри таким шагом, будто шёл на эшафот. Этого просто не может быть. — Уйди, прошу тебя. Не смотри на меня. — И не подумаю, Кацудон. С каких это пор я должен от кого-то убегать, а не от меня? Его неуверенный смех получился каким-то нервным и их обоих прорвало. Юра присел на корточки перед Юри, как когда-то было наоборот, и вытирал его слёзы, игнорируя свои. Они долго спорили, пока истерика не выбила из них последние силы, и Юра не опустил голову на колени Юри. Кацуки свесил голову вниз и слёзы, солёными потоками, текли у него по щекам, по подбородку, скатываясь по шее за воротник бежевого свитера. Молчание можно было считать блаженным, потому что никто из них не хотел что-либо в нём менять, пока Юри не прервал его болезненным вопросом: — Почему ты тогда исчез? — Я… — Почему не предупредил? Не объяснил? Я же волновался за тебя. — Я не хотел быть… для тебя… балластом. Слова трудно давались Юрию. Он ещё хорошо помнил ту боль, что накатывала, как непокорные морские волны. — Ты никогда не был для меня балластом. Я не знаю, что ты надумал, но… Юри замолчал. Замолчал надолго, пока не выдал: — Но я не хочу быть им для тебя. Поэтому уходи. Его резко похолодевший тон рассмешил Юру. Да счаз! Он злорадно посмотрел ему в глаза и ехидно произнёс: — Если твои слова были правдой, то я не собираюсь повторять свои ошибки. И это был первый и последний раз, когда Плисецкий слышал, как Юри материться по-русски, совершенно без акцента произнося слово «блять». А после они истерично хохотали и рыдали одновременно, безмолвно признаваясь друг другу в чём-то своём. *** Юра смотрел на Юри и ему хотелось умереть. Он знал, как он страдает, но понять не мог. Ему хотелось перенять хотя бы часть его боли на себя, чтобы тому было легче. Но он не мог! Чёрт, как от этого было досадно, обидно. Он хотел причинить сам себе какие-нибудь увечья, чтобы Юри не чувствовал себя одиноким. Юра молился по ночам, сам не зная кому. Но это было абсолютно неважно, лишь бы кто-нибудь услышал. Кто-нибудь понял и помог. Чтобы Юри стало легче. Чтобы Юри выздоровел. Чтобы Юри был счастлив. И не важно, разделит ли он это счастье с Плисецким, главное, чтобы Кацуки было хорошо. Он не заслужил. Никто не заслужил, но… Сколько ужасных мразей ходят безнаказанно, припеваючи, а самые светлые люди терпят и сносят все чёрные полосы на себе. Юрий хотел отдать свою жизнь за жизнь Юри. Но он не мог. В голове постоянно крутилось «Твоя жизнь тебе не принадлежит» и «Даже не смей растопить мои слёзы». Теперь-то он понимал, что означали некогда сказанные Кацуки в Швейцарии слова. Спустя столько времени, смотря на печального Юри в инвалидной коляске, он понял, что Юри просил не загубить его труды по восстановлению Юрия Плисецкого. Сколько всего пережил Юри, все силы прилагая, чтобы вытащить слабого Юру из пропасти. А Юри постоянно шутил о своём состоянии, как когда-то о своей смерти шутил сам Плисецкий. Он поддерживал смешливую беседу, но сам в душе кричал. Глотал слёзы, стиснув зубы. Он должен улыбаться, ведь теперь настало его время быть сильным. Теперь он будет якорем. До тех пор, пока другой злостный якорь не упадёт с ног Юри, и потом они вместе упадут в бескрайнее море синего неба.