Не так плохо упасть в небо

Now turn away 'Cause I'm awful just to see, And all my hairs abandoned all my body, All my agony. Know that I will never marry, Baby, I'm just soggy from the chemo, I'm counting down the days to go, This just ain't living, And I just hope you know.

*** Юра чах. Чах и Юри. Кацуки просто не мог смотреть на то, как Юрий умирает. Он сбегал куда-нибудь — чаще на каток — и плакал. И Плисецкий плакал, только в дýше, чтобы сердобольные медсёстры не рассказали потом Юри. Блондин не показывал своей печали Юри. Он хохмил, язвил, грубил, но плакать при нём не смел. Скорей бы это всё закончилось. Какое же это дерьмовое чувство, когда совсем ничего не можешь. Юрий бесился и ударял себя то по лицу, то рукам. Он до крови закусывал губу. Ничтожество. Жалкое ничтожество. Нахрен вообще рождаться таким. Блять. Он теребил, оттягивал волосы, потому что это единственное, что попадалось под руку. Слёзы безвольно катились по щекам, через мгновение впитываясь в лёгкий свитер Юри. Он гладил Плисецкого по спине, по голове, по плечам. Шептал что-то на разных языках, надеясь успокоить Юрия. И себя в том числе. Они раскачивались из стороны в сторону. Юра не мог остановить истерику до тех пор, пока не засыпал в объятиях Юри. Тот укладывал его аккуратно на больничную кровать, накрывал тонким одеялом и склонялся над ним, пытаясь унять собственные эмоции. Он знал, что медперсонал постоянно косо смотрит на них, шепчется, распускает всякие слухи. А они не обращают внимания. У них и так слишком много в жизни дерьма, чтобы разгребать ещё и это. Им плевать, что думают окружающие, когда Юри и Юрий вместе гуляют по парку в больнице; когда Юри присаживается на корточки и поправляет клетчатый плед на коленях Юрия, сидящего на скамейке под сенью клёнов. Плевать на взгляды, которые прикованы к ним, когда Юри перекладывает самые вкусные кусочки из своей тарелки в тарелку Юрия. — Кацудон, блять, что ты вытворяешь?! Я тебе что, ребёнок маленький?! Жри, блять, свои канапе сам! — Я знаю, что ты любишь канапе. А мне нельзя набирать лишний вес. — Совсем как баба. Диеты держишь, еду подкладываешь, мамаша, — бурчал Юра, сердито запихивая в рот маленькие канапе. — А может ты ещё бельё женское носишь?! — Тебе продемонстрировать? Плевать, что на хохот Юри оборачиваются посетители больничной столовой, когда в него летит ворох бумажных салфеток. Плевать на шёпот, сопровождающий их, когда они возвращались раскрасневшиеся и счастливые с катка. У них тогда был «выходной». Юри попросил главврача забрать Юру на один день из больницы и повёл на Бернский каток. На льду они провели тогда не так много времени как когда-то в Питере, но улыбались они, вспоминая тот день, ещё долго и по-детски широко. Юрий выделывал разные прыжки, вращения, дорожки на диву швейцарским зевакам, что, как ни странно, совершенно не раздражало Плисецкого. — Я оклемаюсь и сделаю в сто раз лучше. Трепещи. — Трепещу. Кто-то из посетителей узнал Юри и понеслось. Автографы, селфи, «обнимашки». А вот это как раз раздражало Юрия. Но потом кто-то узнал и его. Краснея, не зная, что ответить на «Почему ты ушёл?» и «Когда ты вернёшься?», он потерянно косился на Юри. — Скоро, — улыбался он. Репортёры не заставили себя долго ждать. На выходе их было как минимум с десяток. Юри что, настолько популярен? До Юры только сейчас дошло, что он никогда не интересовался успехами Кацуки в спорте после того памятного Гран При. Про него и Виктора он знал, но лезть в их личную жизнь желанием не горел. — Юри, когда вы возвращаетесь на лёд? — Вы будете участвовать вы грядущем Чемпионате Мира? — Как вы прокомментируете свой разрыв с Виктором Никифоровым? — Вы стали тренером Юрия Плисецкого и готовите его возвращение? — Вы состоите в отношениях? — Юри, у Вас фетиш на русских блондинов? От последнего вопроса Юра разразился неудержимым хохотом. Его комментарий «А я-то думаю, чего привязался ко мне, извращенец!» теперь был в каждой статье, под их совместной фотографией: красный, как рак, Юри и ржущий Плисецкий, с закинутой на плечи Кацуки рукой. А заголовки таки убивали: «Пост сдал — пост принял! Юри Кацуки тренирует своего возлюбленного, золотого призёра кубка Гран При 2016, Юрия Плисецкого! Плохой пример Виктора Никифорова передаётся половым путём?». Или «Юри Кацуки принял эстафету у своего бывшего тренера и жениха Виктора Никифорова и теперь совращает ушедшую в закат «Русскую фею»? Будет ли что-то после очередных парных колец или нам ждать нового постельно-спортивного тандема?». И юрино любимое «Подаст ли в суд не оправившийся после тяжёлый травмы юный русский гений Юрий Плисецкий на Сам-Японский-Эрос Юри Кацуки за совращение? ». Юра потом ещё на протяжении нескольких дней ржал над Кацуки. Ещё эти медсестры. Они теперь на метр обходили Юри. А Юри хоть и ворчал, но только для проформы. Уж хоть так, лишь бы Юра меньше страдал и больше улыбался. И вообще, его состояние раз на раз не приходилось. Порой были такие дерьмовые дни, что Юри на стенку лез хотел, так ему было плохо от того, что плохо было Юрию. Тот день в ледовом замке был, казалось бы, самым счастливым для них и, увы, последним. Состояние Юры ухудшилось. Медикаменты не помогали, а от капельниц уже вены болели. Но это ничего по сравнению с результатом полного обследования: опухоль головного мозга. Как же тогда Юри плакал. Он порывался напиться до зелёных чертей, но отрешённый вид Плисецкого стал для него лучше хлёсткой пощёчины. Вот, кому на самом деле плохо. И Юри не знал: корить себя или нет за то, что рассказал ему всю правду. Юра не заслуживает лжи, хоть и во благо. Будь Юри на его месте, то тоже не потерпел бы утайки. — Доброкачественная. Она доброкачественная, Кацудон, не реви. Бесишь. Да, это было большим плюсом. Юри плохо помнил этот отрезок времени. Анализы, терапии, операция. И обратно: операция, терапии, анализы. Он помнит только то ужасающее беспокойство за Юру. Страх охватил его цепкими руками, отказываясь отпускать из своей мёртвой хватки до тех пор, пока Юри не увидел первый здоровый румянец на впалых щеках Юры. Даже слова врача «Операция прошла успешно. Прогноз хороший» и положительные анализы не лишали его сомнений. Он отказывался уверовать в позитивный исход до того момента, пока сам не увидел улыбающегося Юру. А Юра и сам рад дарить лёгкую улыбку Юри. Кажется, стоит ему лишь увидеть эти взъерошенные волосы, блестящие карие глаза и растерянную улыбку, как собственная так и расплывается бледно-розовым мазком по лицу. Плисецкий поражался, как этот неуклюжий парень может быть таким уверенным, сильным и твёрдым в нужный момент. А этих «нужных моментов» было, есть и, Юра уверен, будет хоть отбавляй. Галлюцинации не собирались уходить, хоть врачи и говорили, что они скоро закончатся, что это лишь остаточное влияние опухоли. Опухоль. Надо же. От неё умерла его мать. Прекрасный подарочек на память. Но она же в этом не виновата, да? Да и что ж теперь думать об этом, когда всё, похоже, налаживается. Однако скоро Плисецкий понял, что глубоко заблуждался. Пиздец выплыл в самый что ни на есть подходящий момент, когда жизнь перестала казаться совсем уж дерьмом. *** Twenty One Pilots - Cancer