eighth;; flowers of honesty in your chest
13 февраля 2017 г., 23:08
Хосок понимает, он действительно осознаёт, что ему нужно поговорить с Юнги; объясниться с ним и прояснить ситуацию. Вот только как сказать ему, что Тэхён в любой момент может оказаться третьим в их постели — Чон не имеет понятия.
Звучит абсурдно и глупо, а ссориться с Мином не хотелось совсем; хотелось, чтобы это объяснение как-нибудь само забралось в подкорку к старшему, и он по волшебному щелчку всё принял и не воспротивился слишком тесным отношениям Хосока с другом.
Чон сам знал, что всё это не совсем нормально и звучит как-то не по-дружески, но они действительно просто друзья, лучшие и тесные, но просто друзья.
И ясно совершенно точно, что никому не понравится такое положение вещей, но что Хосок мог сделать? Лечиться Тэхён отказывался категорически, лишь принимал слабое успокоительное и пил ромашку, что ему покупал Чон, на деле всё сложнее.
Сложнее, чем молча покупать зелёный чай и сложнее, чем быть рядом с Тэхёном каждый раз, когда тому плохо. Всё гораздо сложнее, чем кажется.
Хосоку бы хотелось, чтобы раны младшего не были такими глубокими и незаживающими, какими они являются, но просто нахождение рядом — не лечение, скорее небольшое притупление атак. И он честно готов помогать ему хоть всю жизнь, но если Юнги это не устроит, Хосоку придётся собирать себя по кусочкам снова, и отчего-то он не уверен, что у него это выйдет.
У него электрический ток и цветы у горла от голоса Юнги, от его прикосновений, движений, его любви.
И всё, что имеет значение, рядом с ним так это не забывать дышать и периодически целоваться. Хосок правда живёт рядом с ним; доверяет ему, как не доверял никому в жизни, за исключением, быть может, Тэхёна, но это ведь только начало, верно?
Чон не уверен, что его не подкосит расставание с Юнги, но друга он не оставит не только из соображений чести, он не оставит его потому, что в нём нуждаются, потому что с ним с детства, потому что не предадут уже никогда.
Расставание с Юнги не то чтобы подкосит Хосока, оно скорее снова сломает его только зажившие части, по швам.
Хосок не хочет быть сломанным снова; он хочет спокойствия в жизни, просто быть рядом с теми, кто ему дорог, что вполне естественно.
Но не так просто, как хотелось бы.
***
Это четверг и семь часов вечера, когда Хосок, в домашних серых штанах и розовом пуловере с высоким горлом, выскакивает из дома. На его голове полнейший карамельный беспорядок, а губы закусаны в кровь. Грязная зима подтаявшими потоками забирается в старые кроссовки цвета охры, носы которых потрескались с возрастом, а шнурки давно не одной и той же окраски. Хосоку плевать, если честно. Знакомые переулки и гаражи, которые нужно обогнуть, проскользнуть меж домов и оказаться у самого родного — привычная облупившаяся нецензурщина на чёрной краске, железные двери. Чон запыхался и дышит глубоко, потому что после опоздания сюда не пускают, а его пирог подгорел; пластыри Тэхёна содрались. Кулак выстукивает заученный шифр, Хосок по-шпионски оглядывается по сторонам, будто кому-то действительно хочется попасть в эту помойку. Привычный поддатый парень, его красная футболка и приятельская улыбка. Хосока пускают без вопросов, и всё такое родное, даже слишком громкая музыка, даже тёмные коридоры, даже запах носков, что бьёт в ноздри. Он знает, что нужен тут. Поэтому, когда сквозь гущу толпы его взор ловит взгляд Юнги, Хосок не удивляется; он невольно улыбается искрам во взоре и облизывает губы, облокачиваясь на обшарпанную стену, не имея никакого желания лезть в динамичную толпу, предпочитая наблюдать за своим сквернословным счастьем издалека. Грязь изо рта Мина не кажется Хосоку отвратной, более того, он находит в этом что-то истинное; находит это определённым видом искусства. То, как розовеют щёки Мина, когда он читает в лицо противнику, то, как едва заметное шепелявенье вырывается из его уст и то, как глубоко он дышит, набирая кислорода для своей части. Мимолётные взоры, что он бросает в сторону Хосока, такие, вроде бы, обычные, но Чон видит больше, чувствует ярче, вдыхает иначе. Руки Юнги красивые и узловатые, такие, за которыми Чону определённо хочется наблюдать очень долго, особенно, когда он вскидывает их, будто подтверждая едкие слова в сторону противника. Хосоку жарко и голова кружится совсем. Юнги — его. С его укусами на губах, с его засосами на шее, что гордо открыты всем широким вырезом футболки, и слюни во рту у Юнги тоже его и ничьи больше. Он любуется ровным лбом старшего, что открыт бейсболкой назад, совсем горячо; любуется движением губ, что плюют рифмы безостановочно, так, что Хосоку хочется его прямо вот здесь и сейчас. Но вязкое волнение заставляет прирасти к полу, в преддверии разговора, которого Чону не избежать никак. Сейчас или никогда. И будь, что будет. Хосок позволяет себе наслаждаться грязью и потом, окружавших его; позволяет себе влюбиться в крик толпы и позволяет себе кричать вместе с ними до охрипшего горла, замечая на себе не сдерживаемую улыбку Юнги. Тёплую и настоящую, закрытую от посторонних взоров узловатыми пальцами бледных рук. Чон смеётся ему в ответ сквозь толпу и слышит его яркий заливистый смех даже сквозь гущу людей, даже сквозь половину города. В последнее время Мин не привык к тому, что Хосок кричит на его баттлах, как раньше, тот скорее предпочитает безмолвно стоять влюблённым столбом в гуляющей ходуном толпе. Лишь изредка из его уст вырывались не сдерживаемые стоны или что-то такое. Юнги в синих рваных джинсах, поношенной чёрной футболке и бейсболке в цвет выглядит совсем настоящим, находящимся в своей тарелке, там, где его дом: рядом с Хосоком и средством самовыражения перед толпой. И Мин честно заслуживает каждую свою победу, даже сейчас, когда неподготовленный текст просто льётся из уст, и толпе сносит крышу. Потому что Мин Юнги настоящий, потому что нашёл своё место в огромном мире, потому что знает, чего и кого хочет. Оглушающий поддерживающий крик и свист проявляет победителя мгновенно, и Мин, гордо вздёрнув нос, кричит и смеётся, после пробиваясь сквозь кучу людей, что тянут к нему руки, за одним-единственным Хосоком, что, тепло улыбаясь, стоит в стороне. Потому что любит. Юнги цепляет его тёплую ладонь в свою и тащит к чёрному ходу, ровно там, где они когда-то встретились, ощутив то самое неземное притяжение в крови; тяжёлое дыхание в лёгких. Дверь захлопывается за ними, и Мину честно плевать на всё и всех, когда он жадно прижимает к себе Хосока за поясницу, что улыбается ему развязно и тепло, по-настоящему, сплетая тонкие пальцы на колючем затылке старшего. — Мы больше не курим, но зато можем целоваться, — хрипит Юнги, утыкаясь носом в мягкую щёку младшего, исцеловывая сухими губами, прижимаясь запредельно близко, так, чтобы в крови разрядами чистого электричества, будто безумцы. Мин впитывает горячий смех Хосока у своего уха и тут же целует под скулу, там, где очень горячо и жарко, даже для самой яркой звезды вселенной. Чон нетерпеливо цепляется за ровный подбородок старшего и притягивает для настоящего поцелуя, вязкого и жадного, со слышными причмокиваниями и нитями слюны меж губ. Горячим шоколадом внутри от рук Юнги на пояснице, бурым потоком крови по венам, запредельно быстро и невероятно, без штрафов за превышение скорости. Язык старшего в его рту собственнически гладит нёбо не невинно, потому что его и ничьё больше; толкает податливый язык Хосока, любовно сплетаясь. — Блять, какой же ты красивый, когда смеёшься, — шепчет Мин между поцелуями, жмурясь, потому что каждый взор на младшего заставляет влюбляться всё больше; пускает ростки в сердце, что уже заросло дальше некуда. Хосок краснеет, вздрагивает от холодных рук под своим свитером и горячих губ на своей шее, что беспощадно метят, оставляя беспрекословное 'моё' розовыми пятнами, которые уже назавтра обратятся сиренью. — Юнги... Юнги... боже, — задыхается Чон, слабо тормозя ладонями лицо старшего, хватаясь за щёки, — нам... нужно поговорить, — выдыхает, когда пальцы старшего нежно поглаживают рёбра, будто пробираясь под кожу и овладевая сознанием, телом, речью. Мин не настаивает ни на чём, поэтому покорно отлепляется от разгорячённой кожи, под которой потоками крови взрываются вулканы горячей лавы, обжигая внутренности, щекоча кончики пальцев, окрашивая щёки. — Я весь внимание, — дышит глубоко глаза в глаза, чуть улыбаясь сумасшедше совсем, опьянённый победой и запахом Хосока. Чон мешкается, ощущает себя странно и ужасно, потому что всё так идеально, и он может разрушить всё построенное за несколько минут. Но по-другому никак. Совсем. Юнги такой счастливый и яркий перед ним, налитый светом и теплом так, что младшему хочется обернуться вокруг него и не отпускать никуда, словно личную батарею и источник счастья. — Я сплю с Тэхёном, — выдаёт он слишком быстро, зажмуриваясь, и ощущает, как пальцы на пояснице ослабляют хватку, — в смысле, он со мной спит. Блять, в смысле... Выражение лица старшего непередаваемо потерянное и не верящее будто; он чувствует себя так, будто весь воздух выбили из лёгких, оставив без источника кислорода. — Что, — просто произносит Мин куда-то, словно обращаясь не к Хосоку, а самому себе. У младшего все мысли сбились в кучу, и как объяснить всё правильно он не знает совершенно, но цепляется за футболку Юнги, не давая пятиться назад. — Чёрт, Юнги, ты не о том подумал, — треплет его Чон, в голове подбирая правильные слова, — мы... не трахаемся, понял? Юнги, блять, ты слышишь меня? Мин хмурится и совсем не понимает ничего, но от младшего не отходит, переваривая информацию. — Юнги, Тэхён – асексуал, мы не ебёмся, ясно тебе? — поясняет Чон, пальцами хватаясь за одежду Мина, зная, что тот имеет право бросить его прямо здесь и сейчас, но всё равно держит, чтобы спокойнее. — То есть... ты просто спишь в одной кровати с Тэхёном? — переспрашивает старший, чуть прищуриваясь, и Хосок кивает, — зачем? — вполне логичный вопрос, но Чон не был готов отвечать на это, прежде всего потому, что это личное Кима. Он закусывает губы, и вязкое волнение течёт в его венах, раздражая нервные клетки. — Мы... с самого детства лучшие друзья, и... у него есть травма, о которой я не могу тебе сказать, пока сам он не даст мне на это разрешение, в общем, ему с пяти лет снятся ужасные кошмары, и он привык прятаться от них у меня в кровати, в смысле, рядом со мной, — тараторит Чон, опуская взор, и чувствует, как облегчение ударяет по нервным окончаниям. Теперь он честен с Юнги полностью, обнажён до самого интимного. — Ладно, — просто произносит Мин, продолжая держать свои руки на пояснице младшего, что сжался в его ладонях, словно иссохший осенний лист. — Ладно? — переспрашивает Хосок, сводя брови и чуть поднимая глаза на Юнги, который совсем не злой и не расстроенный, как ожидалось. — Ладно, — кивает Мин спокойно, и его на самом деле не задевает эта ситуация. Чон хмурится собственным мыслям, что угомонились совсем и осели упоённо в черепной коробке. Его пальцы чуть подрагивают, когда он всё ещё держится за одежду старшего, чтобы тот никуда не делся и не испарился в воздухе. — То есть тебе всё равно, что я сплю в одной кровати с Тэхёном? И что он, скорее всего, будет спать с нами? — щурится Хосок подозрительно, потому что ещё ни один любовник в его жизни не относился к этому спокойно, так, как это сделал Мин. — Можем считать, что он наш общий ребёнок, который боится грозы, — ухмыляется Юнги добродушно, заправляя выбившуюся карамельную прядь младшего за ухо, затем нежно проходясь ладонью по мягкой щеке, что ластится к нему любовно, — это то, что ты мне боялся сказать? Боже, Хосок, я приму даже то, что ты убиваешь и расчленяешь людей, а после хранишь у себя в кладовке, блять, я же люблю тебя, дурак, — произносит он на одном дыхании, а доверчивые глаза напротив светятся от произносимых слов. Чон улыбается, у него внутри цветёт зелёная весна, пуская ростки под кожу и забиваясь в лёгкие цветными бутонами. Его дыхание сбивается где-то в районе горла, отказываясь совершенно идти дальше, а щёки ярко покрываются солнечным румянцем, будто густой гуашью. Он тонкими пальцами цепляется за колючий затылок своей любви и притягивает до тех пор, пока их носы не касаются друг друга, а дыхание не становится так привычно общим. Юнги облизывает пересохшие губы и старается утихомирить взбушевавшиеся внутри чувства и острые ощущения, что нежностью бьют по вискам. Хосок целует его глубоко и доверительно, так, как никого в своей жизни не целовал и не поцелует никогда; нежно оглаживая шершавые родные губы, что горячим шоколадом только для него одного. Его тело мёдом прирастает к старшему, перекрывая миллиметры расстояния, и сейчас всё наконец-то на своих местах; всё правильно, так, как нужно.***
Солнечный зимний свет пробирается в небольшую комнату сквозь приоткрытые шторы, теплом лаская воздух. Под потолком собрался запах еды на вынос и зелёного чая, что лёгкой горечью оседает в лёгких. На нежно-голубом диване Хосока, том самом, где местами пятнами пролит кофе, разлёгся полусонный Юнги с полностью довольным выражением лица и горячими щеками. На нём сверху, переплетя лодыжки с Мином, расположился Хосок с сосредоточенно нахмуренными бровями. Юнги одет в серые домашние штаны, что подвёрнуты у ступней, и персиковый пуловер младшего, который тёплым мешком согревает тело. Чон в своей любимой изношенной футболке Мина с каким-то малоизвестным репером и плохой печатью, и приталенных розовых шортах, которые будто предназначены для того, чтобы Юнги было удобнее держать младшего за поясницу, но чаще ниже, совсем немного, в любое время года, дня и ночи. Белая коробочка еды на вынос со спагетти в ней безразлично стоит на груди Мина, разнося по помещению стойкий запах острых специй. Хосок сосредоточенно наматывает вермишель на деревянные палочки и, не забывая использовать своё фирменное серьёзное выражение лица, складывает заботливо её в рот старшего, пачкая соусом губы будто невзначай, а потом сцеловывая его своими. Тэхён на полу, облокотившись спиной о диван, с большой голубой кружкой зелёного чая в тонких пальцах, насмешливо косится на них, заговорщицки отпивая горьковатую жидкость и периодически снимая на телефон, в качестве компромата, особенно забавляясь с лица Хосока, который будто серьёзную шпионскую миссию выполняет, когда отправляет в рот Юнги спагетти. У Кима под боком огромная тарелка с чипсами, что была выпрошена у Мина в продуктовом, даже когда Чон грозился готовить одни брокколи на пару после. Юнги всё равно съест, что угодно, приготовленное Хосоком, поэтому такой бесстрашный. Тэхён расслабленно листает добавленные в специальную отдельную для него папку каналы про животных, изредка хихикая от умиления. Комфорт и спокойствие царит в помещении, распутывая ненужные мысли и оставляя пустоту в голове. — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне, — бормочет Хосок задумчиво, опуская очередную порцию вермишели старшему в рот. Мин давится от неожиданности немного, судорожно кашляя и наблюдая обеспокоенное лицо младшего снизу вверх. — Что, — хрипло переспрашивает он, а Тэхён смеётся на заднем плане, проливая чай себе на пижамные штаны. — Ну, ты тратишь деньги на съём квартиры в то время, когда мог бы жить у меня, — жмёт плечами Хосок практически безразлично, но внутри у него морскими волнами волнение о рёбра. Юнги сам предлагал совсем недавно младшему жить у него, но тот как-то отмахнулся, ссылаясь на плохой район и неудобную кухню, но дело было в том, что одно — жить вдвоём в студии и иметь возможность делать что угодно и где угодно, и совсем другое — практически втроём, с постоянно заваливающимся Тэхёном. Да, у Хосока были физические потребности, которые удовлетворить нормально можно было только с Юнги под боком, а когда Тэхён (их маленький пятилетний ребёнок, постоянно требующий внимания) рядом смотрит программы про животных, делать что-либо в таком роде становилось попросту невозможным. Так что тщательно всё обдумав и проанализировав, Чон решил, что жить в его двухкомнатной квартире практически втроём очень даже возможно и удобно, потому что в распоряжении был не просто несчастный матрас Мина, а, ни много ни мало, гостиная и спальня. — Я понимаю, это непростое решение, и мы встречаемся меньше года, так что это в порядке если ты откажешь мне, — начинает тараторить Хосок, как только молчание затягивается, и повисает неловкость. — Что? Я задумался над тем, как удобно будет использовать Тэхёна для переноски кактусов из моей квартиры, что ты незаметно перетащил, обратно, — хмыкает Юнги, довольно щурясь на солнечную улыбку Хосока. У него горячей нугой внутри счастье по венам, а снаружи яркие бутоны на шее, заботливо оставленные младшим. Тэхён на заднем плане возмущается, словно обделённый ребёнок, и просыпает чипсы на ковёр, истошно вопя. — Я выделю тебе пару полок в шкафу, — шепчет Чон горячим дыханием в искусанные губы старшего, едва касаясь. Тот поглаживает его поясницу сквозь неплотную ткань футболки. — Половина моих вещей уже среди твоих, — хрипит Юнги, когда подаётся вверх для поцелуя, но младший уворачивается, откидывая голову и заливисто хохоча, открывая обзор на свою изящную шею, к которой Мин сразу же собственнически прикладывается губами. — Отста-ань, — тянет Хосок, не в состоянии остановить свой смех, — тут дети, — он тонкими пальцами цепляется за пуловер старшего, слабо отталкивая влажные губы от своей кожи, ещё больше распаляя Юнги, что ведёт широкую горячую полоску по шее младшего. Руки его опускаются ниже, к мягкой заднице Хосока, чуть сжимая, а затем поднимаясь обратно, узловатыми пальцами пробираясь под его футболку, массируя податливую поясницу и прогибая того на себя, вырывая едва слышный беспомощный хрип младшего, который так отлично знает Мин. — Вы оба отвратительные, — фырчит отстранённо Тэхён с пола, безразлично закидывая чипсы себе в рот. Он промахивается и попадает по щекам, но даже не удосуживается отвлечься от занудной программы про гиен. Хосок выглядит взлохмаченным, домашним и счастливым, когда подаётся вниз, дразняще касаясь губ старшего своими. Он дышит глубоко и упирается ладошками в грудь Юнги, проводя влажную полоску языком по нижней губе, вынуждая Мина судорожно вдохнуть. Тот крепко укладывает большую ладонь на мягкий затылок младшего, притягивая к себе без особого сопротивления, и целует глубоко, по-настоящему. Язык Юнги сталкивается с языком Хосока, медленно и тягуче оглаживая, крепкими руками сжимая талию младшего и вырывая из него тихий плохо сдерживаемый стон. У Мина в голове неоновым горит 'дом' рядом с Хосоком, и всё его нутро упорно рвётся к младшему, независимо от того, на каком расстоянии они находятся друг от друга. Чон заставляет его чувствовать что-то до безумия странное в груди, расцветающее с каждым днём всё больше. А Хосок просто никому не доверял в жизни так сильно и не отдавался тоже никому. В его кончиках пальцев электрическое напряжение, когда он ведёт по разгорячённой коже старшего, пуская ток по венам. И Мин впервые в жизни ощущает то, что готов навсегда остаться с кем-то. С кем-то, чьё имя изящным почерком выгравировано на его сердце. Хосок знает, потому что у него внутри точно так же.
Примечания:
♡
