seventh;; some stars between us
11 февраля 2017 г., 11:53
В просторной комнате витает запах масла, уюта и свежих овощей. Сквозь старые кружевные занавески пробирается розовый закат, ласково освещая верхушки деревьев.
Свет в помещении включён и тёплыми тонами ложится на поверхности, смягчая углы.
— Нет, Юнги-я, цукини нужно нарезать очень тонко, — воркует Хосок над сосредоточенным парнем, аккуратно опираясь на стол, положив подбородок на плечо Мину и ласково потираясь носом о его шею, пуская мурашки по спине.
Чон одет в свободные серые штаны старшего, подкатанные у лодыжек, и безразмерную голубую футболку его же. Маленькие ступни босы и немного липнут к дешёвому дырявому линолеуму.
Юнги снимает небольшую студию не в самом лучшем районе, но Хосоку тут нравится, в основном потому, что они не имеют никакого личного пространства и постоянно находятся рядом.
Тут всё выглядит особенно и творчески. На стенах, вместо обоев, расклеены обложки от виниловых пластинок в хаотичном порядке. Кухня узкая и занимает четверть всей комнаты, но чистая и рабочая.
Хосоку нравится тут готовить и учить Юнги простым вещам, вроде омлета или пиццы; различных салатов и спагетти.
Он живёт у Мина в студии уже второй день, потому что их наконец-то отпустили на каникулы, недолгие, но Чон им безмерно рад. Видеться с Юнги только ранними утрами было как-то совсем подозрительно мало, так что когда старший неловко предложил пожить у него пару-тройку дней, Хосок был совсем не против. Ну, как не против, он тут же расцеловал лицо Юнги и испачкал волосы маслом, потому что именно в этот момент они смазывали противень для пиццы в его квартире.
Чон просто обожал инициативность старшего и то, как он был готов пробовать что-то новое вместе с Хосоком. Юнги нравилось готовить вместе, переписывать вместе конспекты и особенно ему нравилось вместе пересаживать цветы, потому что на лице младшего отражалась такая несоизмеримая любовь к этим зелёным штукам, что Мин мог бы пересаживать их вместе с ним хоть всю жизнь. Желательно.
— Солнце? — недовольно хмурится Юнги, а Чон мычит забавно в ответ, — у меня не получается, — парень и правда пытался нарезать эти чёртовы цукини тонко, но его большие руки и неумелость в обращении с ножом не прибавляли успеха ситуации.
Хосок улыбается ему тепло и целует шею, как бы невзначай, затем укладывая свои небольшие ладошки поверх ладоней старшего.
— Вот, смотри, — шепчет он заботливо на ухо, начиная своими руками помогать рукам Мина нарезать овощи, — просто, крепко держи его, — у Юнги дыхание ускоряется от такой близости младшего, а тёплые слова в висок только усугубляют ситуацию.
Старший учтиво терпит всё происходящее, лишь до боли закусывая свою губу, чтобы не провалиться в омуты глубокого голоса Хосока, но всё выходит из ряда вон плохо, когда младший, случайно, будто всё так и должно быть, прикусывает острыми зубами бледную мочку уха Юнги, и тот, не выдерживая, неожиданно выбирается из рук Чона, тут же прижимая того к кухонному столу.
Хосок довольно улыбается, как будто этого и добивался, а Мин тяжело дышит ему в лицо, прижимаясь лбом ко лбу младшего.
— Ты специально это всё делаешь? — хрипит он, широкими ладонями оглаживая мягкие бёдра Чона, что закусывает губу, дабы улыбка дальше положенного не полезла.
— Ага, — кивает Хосок игриво, цепкими пальцами пробираясь под свободный серый пуловер старшего. Он тёплыми ладонями ведёт по стройному телу, отсчитывая рёбра до поцелуя, и тут же ощущает искусанные губы Юнги на своих.
Рваный жадный поцелуй выходит совсем мокрым и жарким, таким взрослым и с языком. Юнги, по обычаю своему, прижимает младшего к столу, крепкими ладонями вцепившись в его хрупкую талию, длинными пальцами перебирая неплотную ткань футболки.
Хосок шустрыми пальчиками пробирается в тёмную шевелюру старшего, оттягивая пряди и впитывая хриплый стон, потому что, несмотря на отсутствие секса в их только начавшихся отношениях, он уже успел отыскать несколько эрогенных точек на теле Мина.
Он бёдрами подаётся вперёд призывающе и чётко ощущает стояк старшего, тут же облизывая широко его нижнюю губу и оттягивая острыми зубами, чтобы поцелуи ныли на губах дни напролёт.
Их уста алые, словно спелая весенняя вишня, а дыхание тяжёлое совсем, будто нет кислорода в помещении вовсе, и вздохи приходится делить на двоих.
— У тебя встал только от моего шёпота про овощи? — ухмыляется Хосок самодовольно во влажные губы Мина, что глаза закатывает от трения бедёр младшего о свои.
— Блять, ты бы видел себя, — вымученно стонет он, мелкими звонкими чмоками одаряя исцелованные уста Чона, — со своими этими губами и бёдрами, ч-чёрт, — хрипит несдержанно Юнги, усиливая хватку на мягких боках младшего, — ходишь целыми днями передо мной, а я сделать ничего не могу, только вылупиться куда-нибудь, желательно в пол, на минут двадцать, чтобы желание впечатать тебя в стену хоть на миллиметр уменьшилось, — откровенно жалуется он, горячо дыша в висок и исцеловывая скулы Хосока, которому только и остаётся, что беспомощно хвататься о стол и волосы старшего.
Он призывно вскидывает шею, как бы открывая Юнги пространство для творчества, а старший лишь хмыкает довольно, тут же принимаясь вылизывать острый кадык.
— А я думал, у тебя просто странность такая, — сипло смеётся Чон, когда Мин закусывает тонкую кожу его шеи, — даже отвлекать тебя не решался, — старший довольно хмыкает в его кадык и ведёт широкую полоску языком, впитывая терпкий привкус цветочного одеколона, которым всегда пах Хосок.
— Ещё, когда спишь, ты такой чертовски милый, что я лежу рядом и потрогать тебя боюсь, — хрипит в шею младшего Мин, пуская по хрупкому телу сотни мурашек, что подбираются настойчиво к затылку.
— Прекрати, — краснеет Чон, ладошкой чуть толкая старшего в грудь. У него тёплым мёдом внутри растёт смущение, потому что не привык ещё совсем к постоянным неожиданным комплиментам Юнги, а тому только в удовольствие видеть яркий румянец на яблочках щёк Хосока.
— Ни за что, — хмыкает старший, выглядя при этом словно самый настоящий кот, с его этими раскосыми глазами и хитрой улыбкой, — у тебя до безумия сексуальные бёдра и милые щёчки, — шепчет на ушко младшему Мин, впитывая его задыхающийся смущённый вздох.
Он гладит его изящную талию, ведёт до изгиба поясницы и поглаживает чувствительное место на спине Хосока, ощущая, как тот цепляется за его серый пуловер, оттягивая эластичную ткань.
Поцелуи из невинных превращаются в жаркие и жадные, громкие, с причмокиваниями и руками в чужих волосах.
Юнги гортанно стонет, когда младший короткими ноготками царапает нижнюю часть его живота, поглаживая после.
Он юрким зверьком сжимает возбуждение в штанах старшего, приоткрытым ртом впитывая глухое мычание, смешанное со стоном.
Хосок смеётся заливисто, усаживаемый на кухонный стол крепкими руками, что собственнически сжимают бока и большими пальцами касаются сосков, вырывая хрипы из груди.
Комната погружается в вязкую консистенцию из стонов и влажных поцелуев, что пробираются в подкорку сознания, оседая там глухим наслаждением.
Младший за подолы пуловера Юнги тянет и вслушивается в хриплый смех, когда тот путается в длинных рукавах. Волосы старшего лохматятся и электризуются, вынуждая длинные пальцы Хосока зарываться в смольных прядях.
— Искуситель, — хрипит на ухо младшему Мин, томно оглаживая мягкие бёдра под плотной тканью штанов. Его пальцы сжимают горячую плоть несильно, дабы не осталось неприятных синяков, а сухие губы жадно целуют шею, так, что Хосоку остаётся только бездейственно подаваться на ласки и хвататься за плечи старшего.
Неожиданно по небольшому помещению, что погрузилось в глухую тишину, лишь изредка сверкая напряжением между двумя, разносится негромкая телефонная трель.
— Чёрт, — выдыхает Чон разочарованно, отпуская колючий затылок старшего; звёзды под веками упорно не хотят убираться.
— Не отвечай, — бормочет Юнги, чуть наваливаясь на младшего своим телом, в попытке словить его губы своими.
— Я... не могу, — как-то подозрительно произносит Хосок, уворачиваясь от поцелуя.
Юнги хмурится, закладывая небольшую складочку меж бровей, но отпускает младшего, после чего тот тут же спрыгивает со стола и быстрым шагом направляется к небольшому шкафу, где хранится его куртка.
Он тяжело дышит от жара и волнения, когда нажимает на экран телефона.
Из динамиков доносится тяжёлое дыхание вперемешку со всхлипами, что заставляет Хосока нервничать, и мурашки бежать вверх по хребту.
— Тэ-тэ? Что-то случилось? — взволнованно спрашивает он, зарываясь в запутанные локоны тонкими пальцами, и предстаёт перед Юнги во всей красе, возбуждённый стоя посреди его студии.
— Очень-очень плохо, хён, — хрипит голос на том конце, а Чон зажимает рот рукой, нервно метаясь взором от одного конца комнаты к другому, — можешь прийти, пожалуйста, — всхлипывает младший, переходя на рыдания, и трубка снова противно шипит.
Хосок стягивает вещи Мина с себя нехотя, и роется в шкафу в поисках своей одежды, которую он оставил совсем недавно.
— Конечно, солнце, всё хорошо, я скоро буду, — успокаивает Чон нежным голосом, но Юнги точно видит панику в его глазах, что волнами бушует у маленьких зрачков.
В его голове целая свора предположений и все они нехорошие, такие, какие не должны возникать у него вовсе, потому что он Хосоку доверяет и любит искренне, но все вот эти уменьшительно-ласкательные оседают неприятно в горле.
Чон натягивает на себя чёрные узкие джинсы и дырявый болотный свитер Мина, поверх накидывая лишь джинсовку, совсем не задумываясь о погоде за окном. Сейчас не до этого.
— Ты... — тянет Юнги непонимающе, всё ещё упираясь о стол влажными от пота и возбуждения ладонями, и Хосок тут же кидает ему виноватый взор, потому что у обоих по-прежнему стоит, а ему срочно нужно уходить.
— Прости, мне так жаль, чёрт, — бормочет он, неловко откидывая отросшие волосы назад, — мне... мне правда нужно идти, — Чон честно не хочет убегать прямо сейчас, потому что всё казалось таким идеальным, но Тэхёну плохо, и он не смеет его бросить.
Мин решает особо не спрашивать, раз младший не хочет это обсуждать, просто разворачивается и молча натягивает пуловер, брошенный на полу.
— Ты... куда? — робко спрашивает Чон, когда старший недовольно снимает с него джинсовку и напяливает свою куртку, застёгивая замок до подбородка.
— Темно на улице, куда ты один пойдёшь, — бормочет Юнги тихо, натягивая на босые ступни кеды.
Хосок не противится, лишь наблюдает за нечитаемым выражением лица Мина, что дышит тяжело и вязко, и младший его понимает.
Они вываливаются на улицу, что поддувает холодным вечерним ветром, быстрым шагом. Юнги молча сплетает свою ладонь с ладонью Хосока, и тот уже не чувствует себя так потерянно, слегка робко улыбаясь.
Обнажённый месяц над их макушками провожает тяжёлым взглядом обоих, что бегут по узким улочкам, освещаемые мертвенно-бледными фонарями.
На улице людей практически нет, и только высокие звёзды становятся безмолвными свидетелями тёплых незаметных взоров Юнги, обращённых к Хосоку, когда тот совсем запыхался и его каштановая чёлка окончательно спуталась.
У Мина в груди растёт тоска от того, что им придётся расстаться, хоть и на время, потому что Чон — первый человек во всей вселенной, к которому он позволил себе привыкнуть, по-настоящему нырнуть в чувства.
Его дыхание сбивается оттого, что отпускать тёплую родную ладонь не хочется совсем. И ему практически всё равно, что их первый раз совсем как-то даже не успел начаться, и на то, что всё ещё стоит тоже всё равно, ведь ноет внутри не от этого вовсе.
Хосоку не нужно спрашивать, где находится Тэхён, потому что он знает.
Знает, что из-за постоянных ночных кошмаров, тот приходит спать к нему в постель, с детства, когда родители Кима постоянно ругались, а в доме царил хаос и беспорядок, тот приходил в одной пижаме под окно Хосока, весь в слезах, а Чон не пустить его не мог, ведь тот самый-самый лучший друг на свете.
— Мне так жаль, прости, пожалуйста, — бормочет Хосок, опуская глаза на свои ботинки, повернувшись к старшему лицом, в нескольких метрах от своего дома.
Юнги смотрит на него непоколебимо нежно, осторожно приподнимая лицо младшего за подбородок и заглядывая в тёмные глаза, что действительно преисполнены виной.
Мин целует его неожиданно, глубоко и чутко, не закрывая глаз, дабы иметь возможность наблюдать за дрожащими ресницами младшего.
Оглаживая ребристое нёбо горячим языком, он ощущает, как Чон хватается за его ветровку доверительно, так невинно и чисто, что Юнги поверить не может в то, что Хосок реальный.
Внутри у младшего действительно плещется горячее доверие и влюблённость, что рябит в кончиках пальцев, заставляет сердце в груди заходиться неимоверно быстрым ритмом.
И он бы правда простоял хоть вечность тут, у своего дома, целуясь с Юнги под чёртовой луной, прямо как в дорамах, прямо как хотелось всегда, но рыдания Тэхёна эхом в голове проносятся, горечью оседая в лёгких.
Так что Хосок отрывается от сухих губ старшего, тяжело дыша совсем близко, не отпуская и заглядывая прямиком в невообразимо красивые глаза напротив.
— Я тебя люблю, — просто говорит Юнги, не отводя взора и так же держа свои пальцы на хрупком подбородке.
Хосок давится воздухом и приоткрывает рот, будто не верит совсем, что слова такие громкие могут быть адресованы ему, а затем порывается и обнимает старшего сильно очень, прижимаясь головой к тёплой груди, зная точно, что он самый везучий на свете.
Мин улыбается тепло и гладит мягкие волосы младшего, вплетая пальцы в запутанные пряди, после бережно целуя макушку.
— Я тебя люблю тоже, — шепчет, словно вековую тайну, Чон, глубоко дыша через нос, чтобы не задохнуться чувствами, — но мне правда-правда пора, я позвоню тебе, хорошо?
Хосок нехотя отстраняется, бережно поглаживая щёку старшего напоследок, в глазах которого плещется чувственная нежность, и улыбается чуть робко.
— Никуда не девайся от меня, прошу, — шепчет Юнги практически одними губами, затем прикасаясь ими к ладони младшего на своей щеке, пятернёй прижимая к лицу ближе, — я с ума сойду.
— Никогда, — твёрдо отвечает Чон, хмуря брови на неуверенность старшего, — даже думать не смей.
Юнги улыбается в небо, разглядывая вышину звёзд и безмолвно интересуясь, чем же он всё-таки это заслужил.
Хосок оглядывает красивые черты лица, острые косточки скул и небольшие щёки; любуется. Осматривает губы, контур которых еле заметен и, пересиливая себя, медленно начинает идти спиной, дабы наблюдать Юнги хоть ещё немного, совсем чуть-чуть.
Мин провожает его тёплым взором, немного тоскующим, но приятным, и Чон смеётся счастливо, посылая воздушный поцелуй ему, а Юнги чувствует себя полнейшим придурком, когда поднимает руку в воздух и 'ловит' этот самый поцелуйчик, затем трепетно прикладывая к своей щеке.
Хосок краснеет, смущается, а потом бежит к своему подъезду, провожаемый влюблённым взором.
На улице действительно прохладно, и Мин рад, что одел младшего в свою куртку, потому что тот вечно забывает о таких важных вещах.
Но это ничего. Юнги всегда рядом, чтобы позаботиться об этом; позаботиться о Хосоке.
***
Тёплый зелёный чай — это то, что действительно помогает Тэхёну. Так же, как и тёплые объятья Хосока, мягкие хлопковые простыни. Чон это знает, поэтому даже не спрашивает, когда дрожащими пальцами смывает грязь с лица младшего, что сидит перед ним весь открытый и бесстыжий, растрёпанный и настоящий. — Ладошки или колени ободрал? — просто для галочки интересуется Хосок, аккуратно проходясь тонкими пальцами по верхнему веку, где в складочку забилась пыль. — Нет, — хрипит Тэхён отчуждённо, смотря куда-то сквозь старшего; его пальцы незаметно цепляются за одежду Хосока, будто ища защиты. Чон улыбается грустно и качает головой, пальцами откидывая тёмные пряди младшего назад, чтобы ещё раз протереть лоб. Он молча тянется к навесному шкафу с зеркалом за Тэхёном и достаёт небольшую аптечку, голубую, с маленьким красным крестиком и сломанной заклёпкой. Тонкими пальцами откидывает крышку и вытаскивает перекись в полупрозрачной пластмассовой бутылочке. Ким улыбается, разглядывая образ старшего, что заботливо склонился над его расцарапанными в кровь ладонями, выливая шипящую жидкостью, которая вместе с кровью капает на пол. — Я думал, ты не придёшь, — практически неслышно произносит Тэхён, ощущая лёгкое покалывание в области царапин, и Чон поднимает на него быстрый снисходительный взгляд. — Куда я от тебя денусь, ребёнок, — тепло бормочет он, расстёгивая пуговичку на дырявых джинсах младшего, — вылезай давай, мне колени твои обработать надо, — бурчит Хосок, и Ким вытягивает ноги, дабы тот смог снять с него штаны. У Тэхёна ком в горле столетний от этой заботы старшего, что, казалось, была всегда, и расставаться с ней никак не хотелось. Он ощущал себя капризным ребёнком, глупым собственническим другом, потому что стоило Хосоку начать дарить свою заботу кому-то другому, в смысле, реальную заботу, такую, от которой теплота в груди, Тэхён всячески старался перетянуть друга на себя. И Хосок это знал. Знал, но поделать ничего не мог, потому что младший беззащитный совсем, и никого у него нет кроме Хосока, по-настоящему нет. А тому не страшно даже, так как необходимое всё ему Чон дарит безвозмездно, за просто так. — Ну как ты так упал-то? — причитает старший над его коленями, протирая белоснежной спиртовой салфеткой, от которой в лёгких осадок медикаментозный неприятный и пощипывание на коже. — Они умирали медленно, прямо как в жизни, — будто в прострации бормочет Тэхён, пуская мгновенную толпу мурашек по затылку Хосока. Он знает, что это, — я бил их по щекам и переворачивал на бок, чтобы не захлебнулись пеной, но глаза всё закатывались и закатывались, а судороги не прекращались. Под конец меня самого затрясло с такой силой, что я очнулся. И, будто, ну, знаешь, кто-то рядом совсем был, там, в темноте, — шепчет испуганными губами Ким, а старший пытается утихомирить собственные дрожащие руки. Тэхён нечасто любил упоминать об одном и том же сне, потому что Хосок знал его наизусть. Младший не плачет и не бьётся в истерике, лишь глубоко и часто дышит, пытаясь побороть накатившую атаку, а Чон в его ногах успокаивающе водит по обнажённым коленкам. — Всё хорошо, Тэ-тэ, я рядом, — тихо отвечает старший, протягивая руку к руке Кима и сплетая их пальцы, — я буду здесь всегда и столько, сколько тебе этого понадобится, я обещаю, — Хосок не врёт и знает, что если вдруг что, то он останется с ним, потому что младший в нём нуждается сильнее всего на свете, никому он ещё не смог доверить своей тайны, и спать в одной постели с кем-то до сих пор не может тоже. — У тебя своя жизнь, я не стою того, чтобы просирать её, — усмехается горько Тэхён и смотрит перед собой куда-то вглубь, — ты сделаешь меня по-настоящему счастливым если сам будешь счастлив, а я вижу, что у тебя глаза снова горят. Рядом с ним, — он водит большим пальцем по ладошке старшего, ощущая заискивающий взор глубоких глаз, — пообещай мне, что не откажешься от него ради меня, если я когда-нибудь окончательно слечу с катушек. Хосока начинает потихоньку трясти от этого разговора, и он чувствует себя абсолютно беспомощным от слов, что произносит младший твёрдо и ясно, чётко зная посыл, что хочет донести до него. Мысли у Чона совсем путаются, а ответ просто не выходит из пересохшего горла, так что Тэхён продолжает. — Знаешь, он любит тебя. Очень, — шепчет он, улыбаясь тепло в глаза старшему, пускает импульсы мнимого равновесия, — я не хотел говорить тебе, но во время твоей сессии, когда он потерял тебя, помнишь? — Чон кратко кивает на его коленях, укладываясь на них головой, — Он тогда два баттла подряд продул, знаешь, и ходил рассеянный, совсем не такой, каким его привыкла видеть публика. Лез ко мне хвостом с этими вопросами о тебе, а я говорить не хотел, потому что ты, вроде как, взрослый мальчик, сам решишь, хочешь его видеть или нет, но тот не отставал, упирался и будто совсем сходил с ума, а я тогда смотрел и впервые подумал, что, быть может, ему смогу тебя доверить. Чон резко втягивает воздух и шокировано смотрит на младшего, что тонкими пальцами перебирает его волосы. Тэхён никогда и никому не доверял Хосока. К горлу подкатывает непонятное чувство, совсем необычное, похожее на снег в июне, и Чону кажется, что всё это слишком странно, и, быть может, он самый счастливый на свете. — Он мне признался сегодня, — бормочет Хосок, после выдерживая паузу, — я тоже люблю его, Тэ-тэ. Очень сильно. И понятия не имею, что со мной станет, если он уйдёт, — голос его чуть дрожит, а Ким понимает, поэтому гладит и вычёсывает густые каштановые волосы на голове старшего заботливо. — Не уйдёт, — усмехается он, качая головой, и впутывает взор на мигающую лампочку, — ты, наверное, не замечаешь того, как он смотрит, но это просто... что-то настоящее. Никто из твоих любовников никогда не смотрел на тебя так. Хосок ничего не отвечает, лишь распутывает медленно мысли в своей голове, стараясь разложить по полочкам. В его груди тепло от слов младшего, и улыбаться хочется немного. Воздух пропитывается необъяснимой ясностью, а Чон просто продолжает клеить бежевые пластыри на содранную кожу колен друга.
