Однажды в Амстердаме

      Прояснившимся весенним пополуднем 1899 года декан факультета медицины Амстердамского университета Томас Плас совершал свой обычный променад по дорожкам Ботанического сада в таком же обычном сопровождении приват-доцента Петера Мюйса. Декан Плас полагал благоприятным для здоровья обсуждать текущие дела не в четырёх стенах, вдыхая книжную пыль и пары формалина, а прогуливаясь после плотного обеда на воздухе, чью свежесть неукоснительно обеспечивал порывистый морской бриз. Во время променада, уверял декан, общение с коллегами проходит намного непринуждённее и плодотворнее, и ласково именовал своих невольных спутников перипатетиками. Непринуждённости и плодотворности приват-доцента Мюйса в данный момент, однако, препятствовали тягостные размышления, которые отразили бы самые пессимистичные настроения fin de siecle, если бы не приземлённость темы. Петеру Мюйсу не давала покоя мысль, претерпевали ли ученики Аристотеля точно такие же неудобства из-за промокших плаща и ботинок. — Дювуа написал, что отказывается выставлять свою кандидатуру на должность профессора физиологии, — декан Плас подчёркивал неторопливый шаг и размеренную речь постукиванием трости по гравию. — Считает, что место это заслужил Зейдель. Я ещё попробую урезонить его тем, что в его отсутствие выберут, вероятнее всего, не Зейделя, а Борка. — Борка не любят студенты. — Зато вашего ван Хельсинга они любят. Упоминание о ван Хельсинге грубо разбило надежды Петера Мюйса, забрезжившие было по приближению к воротам сада. В надеждах этих фигурировал пряный нагретый воздух оранжереи, который укутывал продрогшего гостя махровым полотенцем, чашечка кофе, дружеские сплетни с добрыми знакомыми, пока декан Плас наносит визит мейнхееру ректору. Дивные видения отдалялись от Мюйса на ещё один, по меньшей мере, неспешный круг по саду, раз уж речь зашла о профессоре ван Хельсинге. — Вот только ассистент Куйпер их любви не разделяет, вы хотите сказать? — Ассистент Куйпер, о, — декан Плас поморщился и махнул небрежно концом трости. — Если бы кляузы ассистента Куйпера представляли собой главную мою головную боль... Не думаете же вы, Петер, что разногласия с профессором ван Хельсингом были главной причиной его отставки? Хотя здесь беднягу Куйпера можно понять. Вводить мышам кровь нетопырей и наблюдать ночи напролёт, не переходят ли они на ночной образ жизни? В руки приват-доцента Мюйса попала уже свежая карикатура, ходившая среди студентов. На карикатуре узнаваемый по великоватому бордовому плащу-крылатке ван Хельсинг со зверским выражением кусал злосчастного Куйпера за ухо. Приписка внизу гласила: «Заражу тягой к познанию». Возможности вставить, однако, эту новость в разговор декан не дал: — У нас не Ветеринарное училище, как-никак, люди сюда приходят с намерением лечить не мышей. — Опыты на животных... — предпринял ещё одну попытку вставить слово приват-доцент Мюйс. — И чего, скажите на милость, ваш друг ван Хельсинг на животных наизучал? Как введение крови нетопырей мышам вызывает у людей переход на ночной образ жизни? И распутство? — Мейнхеер декан! — на возглас Мюйса, полный ошеломления и негодования, обернулись даже двое работников, которые приводили в порядок большую круглую клумбу. — Клянусь вам, вот эти россказни воистину не больше, чем грязные сплетни или недоразумение. — Да не горячитесь вы, дорогой Петер, прошу вас. Не поймите меня превратно. Профессора ван Хельсинга я ценю исключительно высоко, и за образцовые моральные качества не в последнюю очередь. Нет же, разумеется, лично я ни на минуту не поверил упомянутым досужим россказням. Ах друг мой, как часто добродетель, превосходящая уровень, доступный пониманию обывателей, принимается за порок! Вот будь наш коллега женат, хотя бы и на мевроу Магде, эти его причуды не вызвали бы и десятой доли нынешних подозрений и нареканий. Будь ван Хельсинг женат на мевроу Магде, мысленно поправил декана приват-доцент Мюйс, никаких «причуд», тем более имеющих отношение к особам неблаговидного поведения, мевроу Магда ни за что не допустила бы. Вслух же он напомнил: — Вот только профессор ван Хельсинг уже женат. — Помню, помню. Именно это я и подразумеваю, говоря о чрезмерной добродетельности. Ну кто, скажите на милость, посмел осудить бы его за развод с этой несчастнейшей из женщин? Сколько лет назад она повредилась рассудком: двадцать, больше? Ван Хельсинга и в клинику-то с трудом уговорили её поместить. — Он — католик. — Знаю, знаю, но неужто даже католики не отнеслись бы с пониманием? Двадцатый век на пороге, не какое-нибудь средневековье — и тут такой абсурд вместо благополучного брака и семьи. Ван Хельсинг ведь родом из Утрехта, верно? Вы не в курсе, Петер, он, случайно, не из тамошних старокатоликов? — Он упоминал, что старокатолики у него в родне есть. Но сам он к ним, вроде бы, не принадлежит... Нет, конечно, нет. Духовник его, отец Хейндрик — из самой обычной католической церкви. Время от времени он присоединяется к нам в «Докторе». Приятнейший человек. — Прямо жаль. Я как раз неплохо представляю себе ван Хельсинга в рядах тех, кто мнит себя святее папы Римского. Ах, ну почему, если уж ему взбрело в голову посвятить себя благотворительности, он не занялся помощью достойным бедным семьям? Уверен, муниципалитет с радостью пошёл бы ему навстречу и направил бы его к наиболее нуждающимся. В конце концом, кто не помнит «бедные пациенты — лучшие мои пациенты, за них мне доплатит Господь»?.. — Уверяю вас, у друзей ван Хельсинга подобный вопрос возникал не раз. На что он отвечает, что наиболее нуждающимся достойным семьям порой приходится делать прискорбный выбор между избавлением от нужды и достоинством. Рассуждения, тянувшие вовсе не на христианское милосердие уже, а на опасный анархизм, декана, как и следовало ожидать, не обрадовали. В раздражении он ускорил шаг, самым вандальским образом вдавливая наконечник трости в ровную, присыпанную мелкими камешками и тщательно утрамбованную дорожку. Вскоре, однако, декан Плас остановился. Крупные, роскошные розовато-белые цветы магнолии, только начавшие распускаться, казалось, отчасти умиротворили его. — Поразительно, правда, Петер? Из года в год не устаю любоваться магнолией. Напрашивается ведь мысль, что подобной пышной экзотике место в оранжерее, под чутким присмотром лучших ботаников, а не в холоде и промозглости нашей неприветливой голландской весны. Я не задумываясь назвал бы этот цветок верхом совершенства; между тем, ректор де Фриз разъяснил мне обратное. Магнолия считается цветком древним и по строению весьма примитивным. Занятно, не правда ли? Так что стоит ли удивляться, если некоторым из нас случается открыть неотразимую красоту не в оранжерейном уюте благополучных гостиных, а среди сквозняков и смрада подворотен; красоту по сути примитивную и недалёкую, но в глазах созерцателя представляющуюся совершенством. По ходу пространных рассуждений декана за спиной их неотвратимо нарастало дребезжание и размеренный настырный взвизг несмазанного колеса. Приват-доцент Мюйс всё порывался перебить и предупредить декана, но не решался. В последнюю минуту тот, однако, посторонился сам и, прервавшись, пропустил садовника с расхлябанной тачкой, которая была нагружена снятым с перезимовавших растений лапником и торфом. — Скажите, Петер, — возобновил беседу декан Плас, ответив на благодарный кивок садовника, — а не после ли этой загадочной поездки в Англию в конце прошлого года так называемые причуды ван Хельсинга и начались? Внезапная и затянувшаяся отлучка профессора ван Хельсинга не могла не породить самых причудливых слухов и пересудов. Почитатели профессора в среде студентов шептались, будто ван Хельсинга на условиях полной конфиденциальности пригласили для лечения некой высокопоставленной особы — если не самой английской королевы. Ассистенту Куйперу, которого ван Хельсинг попросил прочитать за него «одну-другую» лекцию, в итоге пришлось дочитать весь курс «Редких и экзотических заболеваний крови» осеннего семестра. Нелюбители сухого педантичного ассистента язвили, будто тот успел влюбиться в профессорскую кафедру, и возвращение ван Хельсинга разбило ему сердце, более любых других обстоятельств послужив теперешней его отставке. Ван Хельсинг же вернулся так же внезапно, как и уехал, извинений принёс больше, чем ответов на неизбежные вопросы, и, как ни в чём не бывало, возвратился к обычному своему амстердамскому житью-бытью. Почти. — То есть, — счёл не лишним уточнить декан Плас, — я и сам вижу, что начались эти «причуды» после. Вопрос в том, могло ли некое происшествие, пережитое ван Хельсингом во время отлучки, послужить причиной его новоприобретённой тяги к благотворительной деятельности? — Не знаю, мейнхеер декан. Ничем подобным со мной, во всяком случае, он не делился. Да и не рассказывал мне вовсе ничего, насколько я могу судить, чего не рассказал бы и остальным. Все ведь знают, что в начале он просто пару раз коротко наведался в Лондон на консилиум. Ничего из ряда вон выходящего, поехал он по приглашению бывшего студента. Помните, учился здесь такой англичанин, Сьюард? Как раз с ван Хельсингом у них сложились доверительные отношения. Так вот, этот доктор Сьюард и попросил у ван Хельсинга помощи с диагнозом необычной острой анемии у одной из его пациенток. Спасти её, увы, не удалось. Сверх того, заболевание оказалось инфекционной природы, так как тут же слегла близкая подруга скончавшейся пациентки, которая помогала за ней ухаживать. Сдаётся мне, — приват-доцент Мюйс горестно вздохнул, — ван Хельсинг слишком близко к сердцу принял смерть той молодой женщины. Оттого и задержался в Лондоне, чтобы за лечением другой больной проследить лично. Та, слава богу, постепенно поправилась. Декан Плас отозвался недовольным «Гмм...» и снова ожесточённо пробуравил тростью одну за другой несколько лунок в ровной дорожке. Поколебавшись, приват-доцент Мюйс решил умолчать о коллекции мазков крови, взятой, по словам ван Хельсинга, у обеих пациенток, которые ван Хельсинг несколько месяцев уже неустанно изучал в поисках неуловимого возбудителя болезни, ища всё новые способы окраски и распознавания. Умолчал, что так и оставшийся неразгаданным диагноз не даёт профессору покоя до сих пор. — Не приходило ли вам в голову, Петер, что здесь замешано нечто личное? Не была ли та скончавшаяся англичанка... Не сбилась ли она с пути добродетели? — О нет, мейнхеер декан, нет, совсем напротив! Состоятельная благородная семья, преуспевающий жених, который остался после её преждевременной кончины с разбитым сердцем. Нет, я не думаю. Если позволите высказать моё мнение, просто моё мнение, то ни о каких личных или, упаси боже, неблаговидных мотивах в поступках профессора ван Хельсинга и речи быть не может — да-да, я не сомневаюсь, что вы понимаете. Скорее уж, рискну я предположить, его разочарование и определённая меланхолия вызваны самим фактом профессиональной неудачи. — Такое объяснение меня тоже не слишком успокаивает, Петер. Ван Хельсинг всегда был не из тех, кого смерть пациента выбивает из колеи. «Ещё бы, — грустно подумал Петер Мюйс, — когда самые тяжёлые потери: смерть сына, неизлечимую болезнь жены — ему довелось пережить лично». Бог карает нас, когда мы отступаемся от собственного предназначения, как однажды в порыве меланхоличной откровенности сказал ему ван Хельсинг. И зная пылкую, нервическую натуру своего друга, Мюйс не сомневался, что именно личная трагедия подвигла ван Хельсинга свернуть с намеченного пути, с адвокатского поприща, на котором он уже делал первые шаги, выучиться взамен на врача и начать жизнь заново. — Я, как известно, не особо уважаю в людях глубокую религиозность, — продолжал тем временем декан Плас. — Но в случае ван Хельсинга именно эта, как мне кажется, черта всегда побуждала его как бороться за жизнь своих больных до последнего, так и принимать их смерть как неизбежность, поджидающую рано или поздно всех нас. Подобный подход я всегда полагал сильной его стороной и одобрял, что такое же отношение к возможному смертельному исходу ван Хельсинг воспитывает в своих студентах. Если, как вы полагаете, обсуждаемый случай потряс ван Хельсинга настолько, что заставил пересмотреть свой взгляд, а стало быть, и глубочайшие свои принципы... Не кончится это добром, помяните моё слово, Петер, — декан покачал головой. — Что ж, личные убеждения ван Хельсинга — на совести строго и только самого ван Хельсинга. Поступки его, однако, — совсем иное дело; тем более, поступки, которые грозят ударить по репутации всего факультета, если не университета. На фоне других отечественных университетов, чья история и слава насчитывает века, нашему Атенеуму не так-то просто выделиться. И да, мы славимся своей незашоренностью, открытостью неакадемической общественности, широтой взглядов — но всему есть мера. Если похождения ван Хельсинга получат неприятную огласку, то, боюсь, наши попечители в городском совете отнесутся к его душевным метаниям без должного понимания. — Но мейнхеер декан... — Петер Мюйс слегка запнулся, от запечатывающего губы порыва ветра ровно как и от волнения. — Вы же понимаете, что доктор ван Хельсинг — не просто один из многих профессоров. Он — учёный и врач, известный на всю Европу. Неужто его заслуги, перед влиятельнейшими семьями Амстердама в том числе, не искупят в глазах попечителей его, как вы выражаетесь, причуды? Ведь... Жестом декан Плас поспешил остановить его излияния. — Полно вам, дорогой Петер. Ни на секунду я не забываю, как нам повезло, что ван Хельсинг не дождался профессорской позиции в Утрехте, в своей alma mater, и перебрался в Амстердамский Атенеум. И, быть может, прославит нас ещё не менее, чем его соотечественник Эйкман прославляет ныне Утрехт. Именно поэтому я и пытаюсь докопаться до сути, разобраться, что стряслось с нашим коллегой и найти выход, наилучший для всех. Поэтому я и хотел бы, Петер, чтобы вы лишний раз поговорили с ван Хельсингом. Вразумили бы его как друг, не как член администрации. Уткнувшись взглядом в свежевзрыхлённую клумбу с размеченными натянутой на колышки бечёвкой участками, приват-доцент Мюйс пробормотал извинения, стыдясь своих поспешных суждений и горячности. Нелепо было и вообразить, будто декан факультета не постарается сохранить в штате одного из лучших и известнейших профессоров. Мюйс поставил воротник пальто ещё выше, защищаясь от разошедшегося ветра. — Как раз сегодня вечером мы договаривались собраться в «Докторе». — Вот и славно. Боже правый, да у вас зуб на зуб не попадает! Давайте-ка свернём прямо к оранжерее. Мне не мешает перемолвиться парой слов с ректором, а вы отогреетесь тем временем. Идёмте же, Петер, идёмте!