Ролевые игры

      Даже если стечь по стенке, изобразив из себя густую каплю смолы, боль не утихнет. Часть страданий облегчит разве что холодный кафель ванной комнаты, но ничто не залечит боли в самой душе. Сегодня пришлось нелегко, завтра, возможно, будет ещё хуже, но дверь ванной, к счастью, крепкая, а София, к счастью, уже заперта в своей комнате, где плачет, пожалуй, так же, как мать. Эд будет свирепствовать ещё минут двадцать-тридцать, а затем упадёт спать, и можно будет как-нибудь переждать ночь на диване. Всё по плану. Из графика пока никто не выбился.       Кэрол устало стукнулась головой о стену, закрывая беспрестанно слезящиеся глаза, и тихим шепотом, едва открывая пересохшие губы, прикинула, сколько тонального крема уйдёт на свежую ссадину с утра. Когда ты вечно избит, умеючи считаешь порции до милиграммов. Женщина крепко обвила себя руками, словно страшась потерять что-то — тепло или самообладание. Она справится. Раз за разом будет становиться легче. Это в первый раз было тяжело скрыться от беснующегося мужа, а теперь это естественно, как прибраться, поесть или приготовить поесть. А что ещё? Она ведь домработница в собственном доме, и не иначе. Но ни одна домработница не есть заправский охотник, как Кэрол: только Кэрол чутко вслушивается в каждый шорох, в каждую вибрацию и в каждую эмоцию, чтобы вовремя принять меры, не теряя ни секунды. Хотя, может, зря она так наивно себя превозносит, являясь на деле всего лишь дичью, пускай и такой же внимательной к деталям? Кто бы разъяснил...       Размышления о том, почему всё сложилось так, а не в пуху и счастье, ни к чему хорошему не приводили. Приводили всегда в кирпичный тупик затхлой подворотни и, ядовито хихикая, кидали в заблёванный угол, тенями по серым стенам без окон ускользая прочь. Назад из грязи мыслей приходилось возвращаться по сумраку, шарахаясь от выскочек-котов и злых собак, которые хрипло лаяли, пугая, и лишь иногда бросались, чтобы цапнуть за ногу. Злые, злые-злые мысли!       Но Кэрол всегда казалось, будто за этой преградой есть что-то особенное.       Дни были наполнены спокойствием, если Эда не было дома. Впрочем, днём он не особо зверел — на нем сказывалась, кажется, система приливов и отливов, подчинённая луне. Оборотень. Кэрол догадывалась, что не торопится выбираться из четырёх стен особняка на поиски работы или ещё какой свободы, потому что ночью было слишком худо, и ничего, кроме этой сомнительной передышки под солнцем, в жизни как-то само собой больше не требовалось. Завтрак, Софию в школу, протереть пыль, обед, Софию из школы, уделить ей время, ужин, Эд. Эд. Эд. Эд...       Однажды сломалось даже это.       София просто исчезла из школы.       Кэрол обеспокоенно хватала за локти учителей и персонал, заглядывала им в глаза и спрашивала бесконечно долго и много, но ответов не прибывало. Полиция выглядела скучающей и предпочла прежде допить свой кофе, а нервную женщину спровадить домой. Дома было непривычно пусто и дико. Пелетье наматывала бесцельные и неровные круги по гостиной, глупо открывала и закрывала дверь в спальню дочери и терзала руки и губы, впиваясь в них ногтями и зубами. Голод испарился, и незажжённая плита беззвучно скулила под вытяжкой раненой собакой, покинутой любимым и нежным хозяином.       Вообще-то, Кэрол успела забыть, сколько прошло времени, но, когда часы пробили пять пополудни, в дверь позвонили, словно по таймеру. Женщина на негнущихся ногах доковыляла до входной двери и, распахнув её, с минуту просто стояла столбом, не в силах прийти в себя. София же, угрюмо не поднимая взгляда и завесив лицо волосами, молча прошла мимо матери, которая только захлопала ресницами ей вслед. Не отлегло. Организм замер, напрягся, но не понял, зачем и отчего напрягся, и снова расслабился, так и не запустив дыхание обычной глубины, смяв его до показательно-поверхностного по методу «лишь бы было». На пороге стоял человек. Нет — ходячий слой грязи и пыли, в верхней части которого сверкали аквамарины глаз. Да, человек — у глиняного голема нет таких глаз. Таких до каменного ужаса знакомых глаз. У призрака нет арбалета на одном плече и связки дохлых белок на другом. У галлюцинаций не гуляет кадык по мощной шее, выдавая воспалённые эмоции своего хозяина. У сновидения нет имени.       Человек не шевелился, натянутый, будто струна, а потом вдруг протянул ладонь и еле уловимо коснулся подбородка Кэрол, пробуя на ощупь свои догадки. Женщина даже не вздрогнула. Дрожат, испытывая что-то новое — остаются на месте, чувствуя судьбоносное. Она так же протянула руку, шевельнув подушечками пальцев по жёсткой щетине на лице Дэрила, и он наконец дёрнулся, но не назад, а вперёд, скидывая с обеих рук всё лишнее, порывисто заключая в нелепые, неуместные, неправдоподобные, невероятные объятия с запахом земли, горького табака и пота. Всё.       Дэрил отстранился, аккуратно взял точёную голову Кэрол в свои грубые ладони и мельтешащими зрачками вперился в небесные глаза, горящие одновременно и восторгом, и страхом, и удивлением, которые уже и не надеялся увидеть снова. Столько грёбанных лет — ужас! — он потратил на то, чтобы поймать хоть след — напрасно. Однако вот она, обыкновенная охота, эта маленькая рыжая девочка-лань в чаще, забившаяся под корни дерева, перемазанная лесной подстилкой, обнявшая саму себя хилыми ручонками и горько плачущая надрывную песню...       Домой не возвращаются без трофея.       Он провёл шершавым пальцем по щеке Кэрол, всё ещё не веря в реальность происходящего, и на наждачной коже осталось слишком много крема, под которым проявился кровоподтёк, обнажая что-то совершенно лишнее, чего быть на этом ангельском лице не должно.       Домохозяйка стыдливо спрятала взгляд.       Молчание красноречиво.       Охота стоит отведённого на неё времени. Охота стоит победы.       Так ведь будет вечно — её губы на его губах?