Дом для изгоев

Утро наступило как-то подозрительно быстро. Казалось, вот только сейчас я голову на подушку положил, вот минуту назад… и мелкое чудовище по имени Шер уже трясёт меня за плечо: - Мирон… Мирон, вставай… Ну, сам же говорил, что нам лучше с утра пораньше отправиться… Давай, просыпайся. Я попытался Шера лягнуть, но он ловко увернулся и захихикал. От этого я проснулся окончательно и рассмеялся вместе с ним. Хороший всё-таки Шер человечек. Тепло с ним. Да и дядюшку Матэ я уже начинаю воспринимать, как члена семьи. Если бы ещё не это: «Не вернётся…», жизнь вообще была бы прекрасна и удивительна. Но тут сбоку раздался тихий стон, и я понял, что с этим заявлением я слегка поспешил. Точно. Остаётся же ещё Шоусси. Шоусси, с которым мне придётся возиться, как с малым ребёнком, если не произойдёт чуда. Мы вместе со встревоженным Шером тут же подскочили к скамейке, на которой спал Шоусси, и тот, увидев нашу реакцию, попытался сжаться в комок и уйти в стену. Честно говоря, смотреть на такую реакцию взрослого и явно когда-то сильного мужчины было жутковато. Что же с ним эти Нойоты проделывали, чтобы так сломать? Ох, нет, не хочу даже издали с такими методами знакомиться, гореть бы Нойотам в аду… Но парня следовало как-то успокоить. И я, подмигнув Шеру, спокойно спросил: - Что с тобой? Тебе плохо? Что-то болит? Честно говоря, я и не ожидал ответа. Просто в прошлой жизни у меня был знакомый кинолог, который умудрялся успокаивать и восстанавливать веру в людей даже у самых агрессивных, вследствие неправильного хозяйского воспитания, псов. Так вот, он всегда говорил, что для собаки важен тон. Спокойный, уверенный в себе, но без агрессии. И никакого раздражения, даже если собака начнёт пробовать границы положенного. И никаких внешних проявлений агрессии, даже резких движений делать не рекомендуется. Пёс должен успокоиться, понять, что от инструктора не исходит угрозы, а вот потом можно с ним и дальше работать. И нет, я не пытался оскорбить Шоусси сравнением с животным. Не он виноват, что его довели до такого состояния… но злиться мне сейчас нельзя. Поэтому я продолжил: - Я не буду тебя ругать и обижать. Просто, если у тебя что-то болит, попробуй подать знак. И я постараюсь помочь тебе. Шоусси прекратил попытки слиться со стеной и встал, глядя мне в глаза. И… смешно, да… я увидел изображение той самой будочки, куда всякий ходит своими ногами. Я улыбнулся: - А, так ты в туалет хочешь? Зачем терпел, сам бы сходил… Ну, ладно, пойдём, нам по пути. В глазах парня мелькнула растерянность. Видимо, он ждал от меня совсем другой реакции. Эх, и загнобили же его… Ладно, будем исправлять. Минут через пятнадцать мы и дела свои сделали, и умылись… Точнее, я умылся, а Шоусси посмотрел на рукомойник с некоторым недоумением, словно забыл, как этой штукой пользоваться, но, когда я показал, вполне успешно справился с этой нехитрой манипуляцией. А потом, когда мы вернулись в комнату, Шер усадил Шоусси на лавку, расчесал ему волосы… красивые, кстати, как выяснилось, густые, волнистые, каштановые… только седины в них было много… Так вот, Шер расчесал волосы Шоусси и забрал их в хвост. После этого мы удовлетворённо пожали друг другу руки. Умытый, расчёсанный, в, хоть и не новой, но чистой и целой одежде, Шоусси уже не походил на вчерашнего почти голого раба, забитого до состояния животного. Скорее на выздоравливающего после долгой и тяжёлой болезни. Шер подвёл его к зеркалу и сказал: - Смотри, какой ты стал красивый. Шоусси посмотрел в зеркало, и уголки его губ как-то странно дёрнулись. Словно он пытался улыбнуться… и не мог. - Всё хорошо, - сказал я, потому что не мог придумать ничего другого. – Ты поправишься. Ты всё вспомнишь. И, если у тебя была семья, мы найдём её. А пока ты не помнишь… Можно, мы будем звать тебя Шоусси? Я знаю, это не твоё имя, но ведь так лучше, чем совсем никак, правда? И тут перед моими глазами вновь возник малыш в колыбельке. На этот раз он выглядел постарше, годика на четыре. Малыш закивал мне, а потом тихо сказал: «Шоусси… Атта…» Я моргнул. Картинка исчезла, но я понял, что Шоусси ответил мне как мог. Ну и ладно. Похоже, что с ним можно общаться… пока хотя бы так. И интересно, почему он не может говорить? От потрясения? Или с ним сотворили что-то более страшное? Надо бы его целителю показать… Но не здесь. Вот преодолеем очередной отрезок пути до Шар-ан-Талира – можно будет и целителя поискать. А сейчас главное – чтобы Шоусси успокоился и поверил нам. Завтрак прошёл в тёплой, дружественной обстановке. Добрый Шушан, увидев преображённого Шоусси, аж руками всплеснул и наставил нам полный стол всяких вкусностей, да ещё и с собой завернул порядочный свёрток. Хороший он всё-таки человек. Побольше б таких на нашем пути. Мы уже почти закончили трапезу, когда прибежал хихикающий Янно, которому Шушан вменил в обязанность запрячь нашего тогруха и подготовить повозку для долгого путешествия. Он весело заявил: - А с Тарваном что-то неладное творится! Стоит посреди двора, как столб, пялится на дверь своего погреба и что-то бормочет. И ругается! Ой, как ругается, даже я два новых слова узнал! А потом опять продолжает пялиться на дверь погреба и что-то там бормотать! Я похолодел. Неужели это я что-то не так колданул, и у Тарвана мозги в кашу спеклись? Дядюшка Матэ тоже слегка нахмурился, а вот Кэп только хихикнул: «Мирон, я тебя умоляю, какие там мозги? Всё с ним в порядке, это твоя установка с него спадает, отойдёт - скандалить прибежит! Так что ногу на дорогу – и вперёд!» Я слегка успокоился. Действительно, пора уже и честь знать, не нужны Шушану лишние неприятности. А хозяин постоялого двора подмигнул мне и заявил: - Ох, видать, не в духе Тарван с утра! Да что с него взять – сам говорил, что пока служил, ему несколько раз по голове прилетало! Вот и чудит, бывает, чего уж там… так что ехали бы вы, гости дорогие, как собирались… от греха… Нам второй раз подсказывать было не надо, и уже десять минут спустя село Большие Сады осталось позади. А впереди была полная неизвестность. В общем, что ещё человеку для счастья надо? *** До следующего участка тропы Лесных нужно было ехать почти сутки, но дядюшка Матэ крякнул и заявил, что путь можно сократить почти вдвое, если проехать через Зыбуны. Меня это милое название насторожило, и я поинтересовался – а что это, собственно говоря, такое и почему все предпочитают ехать более длинным путём? Дядюшка Матэ ответил, что Зыбунами называют участок дороги, который проходит через одноимённый скальный массив. Дорога, кстати, куда ровнее и лучше, чем та, что используется постоянно, но… - Но? – переспросил я. - Она пользуется дурной славой, - ответил дядюшка Матэ. – Народ местный чего только не плетёт – и про призраков, и про чудищ всяких, и про нечисть кровососущую. Потому никто рисковать и не хочет. Все предпочитают кругаля давать. - А на самом деле? – удивился я. – Там и впрямь призраки, чудища и вампиры водятся? Дядюшка Матэ ехидно улыбнулся: - Нет там ни чудищ, ни вампиров. Лет десять назад я там бывал – скалы, как скалы. Потом уже выяснил, что там когда-то скрывался колдун с мощным даром иллюзора. Вот он всех от своего убежища и отвадил. Такие, видать, качественные иллюзии ставил, что народ туда до сих пор соваться боится. А колдун тот помер давно, да… Нашёл я его могилку, помянул, как положено. До утра с ним беседовали, да… - С кем беседовали? – не понял я. - Да с колдуном же, - невозмутимо отозвался дядюшка Матэ. – Весёлый был человек, с выдумкой. Имраном звали. - Так он же… умер… - продолжал тупить я. – Дядюшка Матэ, ты что, некромант? Старый мельник расхохотался так, что тогрух прянул ушами и прибавил ходу, а Кэп, дремавший на бортике повозки, свалился с оного и мысленно высказал всё, что думает о бессовестных людях, вздумавших будить таким варварским способом бедную птицу Равновесия. Что скажешь… Словарный запас у него богатый. Отсмеявшись и успокоив Кэпа кусочком пирога с мясом, дядюшка Матэ заявил: - Да нет, колдун тот и вправду помер. Только вот был он человек весёлый и с выдумкой. Так что часть своей личности он вложил в зачарованный камень, который попросил положить с собой в могилу. И теперь с его иллюзией вполне можно побеседовать. И даже совет получить. И старый мельник выразительно покосился на сидящего рядом с Шером Шоусси. Шер, добрая душа, пытался научить Шоусси детской игре в три камушка и, кстати, не безуспешно. Камушки Шоусси ловил здорово, и даже вроде бы получал удовольствие от игры. И Шера он больше не дичился, так же, как и меня. К дядюшке Матэ, правда, относился с некоторой настороженностью, но тоже без враждебности. И тут до меня дошло: - А этот самый Имран был не только иллюзор, но и менталист? - Именно что, - ответил дядюшка Матэ. – С ним даже Нойоты связываться не рисковали. Может и присоветует, что с пареньком делать. Не дело это, когда человек себя не помнит. Не дело. Я только кивнул в ответ. Но потом спросил: - А кто же похоронил Имрана? Он что, не один скрывался? - Не один, - кивнул дядюшка Матэ. – Были у него ученики – брат и сестра. Хоман и Решия, сироты. Родители их погибли, а опекуном стал дальний родственник. Только вот, когда у них странности стали проявляться, он надумал на них Нойотам донести – имущество-то от родителей сиротам досталось немалое… Брат и сестра бежали, так с Имраном и встретились. Они его и похоронили, а куда потом ушли – то ему неведомо. Только больше они в Зыбунах не появлялись. Очень Имран расстраивался, что о судьбе их ничего не знает. - М-да, - вздохнул я, - грустная история. Значит, едем в Зыбуны. Соскучился, небось, Имран без компании за столько-то лет… Дядюшка Матэ расхохотался и хлопнул меня по плечу. А я подумал, что мой бывший земляк – очень хороший человек. Как бы он ни ворчал на меня за несвоевременное приобретение, но о Шоусси решил позаботиться. Только вот перенесёт ли Шоусси то, что с ним произошло, когда вспомнит всё? Если вспомнит… *** Зыбуны выросли перед нами неожиданно, когда дорога резко свернула в сторону от небольших деревенек тюхов, рассыпанных, словно горох из дырявого мешка, вдоль проезжего тракта. Деревеньки эти принадлежали разным владельцам и окружены были разделёнными на пёстрые полоски полями и небольшими садиками. И выглядели эти деревушки похуже, чем Большие Сады. Как говорится – труба пониже, дым пожиже. И домики не такие опрятные и ухоженные, и жители какие-то зашуганные, настороженные, не желающие общаться с проезжими, непрерывно хлопочущие по хозяйству, практически не разгибаясь. Даже дети здесь смотрели угрюмо, исподлобья, явно не ожидая от окружающей действительности ничего хорошего. Да и одежда у них была какой-то серой, поношенной и заплатанной, хоть и чистой. А в паре деревенек я заметил на шеях у жителей ременные ошейники с подвешенными к ним медными бляхами, на которых что-то было нацарапано. Женщины же вообще представляли жуткий контраст с языкастыми нарядными селянками Больших Садов – все, как одна, в длинных, до пят, балахонистых серых или коричневых платьях без всяких украшений и чёрных головных платках, намотанных так, что разглядеть можно было только одни глаза и нос. Передвигались они, опустив голову, мелкими семенящими шажками, а когда Шер попытался спросить что-то у одной из таких селянок, женщина шарахнулась от него, словно от зачумлённого, и мгновенно исчезла в проулке. - Ты на них не серчай, - грустно сказал дядюшка Матэ. – Жизнь у них не сладкая. Они считай что рабы. Любой знатный может над тюхом поиздеваться всласть. Если потом хозяину за убытки заплатит. А уж с женщинами… Если попадётся молодая да симпатичная – могут и… Сам понимаешь. Вот они и прячут лица. Боятся. Хозяин-то может и заступиться, а может просто деньги за убыток взять, а женщину наказать – мол, сама виновата… - Ужас, - отозвался я. – И как они всё это терпят? - А не терпят, - ответил грустно дядюшка Матэ. – Тюхи каждый год бунтуют – то тут, то там… Только вот бунты их одним заканчиваются – кровью. Войско против них посылают – и вся недолга. Кого убьют, кого запорют до полусмерти, кого в рабы продадут… Но они всё равно бунтовать продолжают. - И я вполне понимаю почему, - проворчал я. – Разве можно так к живым людям относиться? - Благородные считают, что можно и даже нужно, - ответил дядюшка Матэ. – Потому как быдло должно знать своё место. Только я вот помню, что в просвещённой Франции случилось… Ещё до Бонапартия… Там благородные кровью захлебнулись, и здесь на пороховой бочке сидят, да ещё и с фитилём играются. Я снова кивнул. Про Великую Французскую буржуазную революцию я тоже помнил. И от души желал тюхам удачи. Вот за таким разговорами мы и добрались до того поворота, за которым нам открылись Зыбуны. Вид у этих скал был очень даже мрачный и неприветливый, неудивительно, что новая дорога делала петлю и уходила от Зыбунов подальше. А вот старая, поросшая травой, с почти исчезнувшими колеями, вела прямо к скалам. - Едем? – лукаво усмехнулся дядюшка Матэ. - Едем, - согласился я.