Сквозь замочную скважину

Она ощущала тяжесть собственного тела — головы, что, казалось бы, вросла в сиденье автомобиля, ног, застрявших где-то под рулём, спины, прижатой к креслу крепкими ремнями безопасности. И всё это приходило с болью — резкой, охватывающей каждый дюйм слабого искалеченного тела, болью, что делает нас безмолвными куклами, застывшими в единой статичной позе без сил на движение. Смрад крови вперемешку с машинным маслом вызывал омерзение. Живот словно стянуло тискам. Ева не способна была видеть своё тело, но она могла поклясться — чуть ниже солнечного сплетения из него торчит нечто холодное и металлическое. Это не было похоже на смерть. Боль была реальной, даже слишком. Ева знала, что жива… Однако эта мысль не приводила её в должную радость. Был страх, страх оказаться посреди богом забытой горной дороги в компании преследовавших её головорезов Асада, страх по-настоящему умереть. Уже только поэтому Еве не хотелось открывать глаза. Она слышала голоса — два или три человека что-то бурно обсуждали. Там точно была женщина (скорее, даже девушка). И её ломаный немецкий не позволял понять ни слова из того, что она говорит. Голова болела так сильно, что было невозможно предаваться даже столь простому занятию, как размышлениям. Мысли появлялись в голове Евы, подобно далёким ночным огням, и тотчас исчезали во тьме забвения. Она тянулась к ним, пыталась ухватиться за них, словно наивный ребенок, что ловит игривых солнечных зайчиков. Хотелось исчезнуть. Хотелось отвлечься от всей суеты и уйти вслед за мыслями в сердце тьмы. Вскоре Ева всё же сумела сделать небольшое, но решительное действие. Она попыталась открыть глаза. Получилось не сразу. Тело словно забыло, как это — двигаться, а потому даже столь простое действие приходилось сперва осмыслить. Состояние Евы было близко к коматозному. Она понимала, что сейчас стоит на грани сознания и беспамятства, но не могла ничего с этим сделать. Всё, что она сумела, это на миг встретиться глазами со светом, что ласково касался её лица. Это длилось не больше пары секунд. За тот короткий момент её расфокусированный взгляд успел уловить несколько размытых силуэтов, мелькающих на фоне яркого тёплого света, а где-то на периферии сознания прозвучал до боли знакомый голос. Постарайся не умереть. Её веки вновь закрылись.

***

Run rabbit, run rabbit, run, run, run Run rabbit, run rabbit, run, run, run Bang, bang, bang, bang goes the farmer's gun Run rabbit, run rabbit, run, run, run, run

Первое, что она услышала, была музыка. Она звучала так громко и отчётливо, словно сейчас рядом с Евой распевался какой-то голосистый певец. От громкой мелодии голова разрывалась сильными вспышками боли. Хотелось выбросить источник звука куда-то в ближайший мусорный контейнер, если он вообще здесь есть. Яркий свет ударил в лицо, и Ева невольно дёрнула рукой, чтобы прикрыть глаза. От такого резкого движения по телу пронеслась волна тянущей боли. Ева тихо застонала, пытаясь подавить в себе рвущийся наружу крик. Она не знала, где находится, музыка сбивала с толку, а боль отупляла, но всё же где-то на подкорке Брэдфорд осознавала — её крики здесь, в этом загадочном месте, никому не сдались. Прежде всего, она попыталась повторить свой недавний подвиг и открыла глаза, встречаясь взором с одинокой лампочкой. Комната, в которой она лежала, напоминала тесную кладовую, в которой хранят весь накопившийся за годы жизни хлам. Над головой Евы болтался ржавый светильник, ослепляющий её своим ярким ядовитым свечением. Из-за стены доносились завывания, отдали напоминающие до боли знакомую детскую песню. Вся сложившаяся ситуация была, по меньшей мере, странной. Ева не понимала, где она находится и стоит ли ей продумывать план побега. Гипс на правой руке и тугая повязка на голове были, безо всяких сомнений, последствиями аварии. «Но кто их наложил? — задалась вопросом Ева. — Люди Асада бы так не церемонились…» Логика подсказывала, что будь она сейчас в плену у Асада, то едва ли кто-то заботился бы об её сломанной руке или сотрясении. Ей, скорее всего, переломали бы оставшиеся конечности и бросили умирать в лесной чаще. Мысли оборвал хлопок двери. Ева резко приподнялась со своей узкой койки, о чём практически сразу пожалела. Голову пронзила резкая вспышка боли, а взгляд на миг помутнел. Ева медленно опустилась на кровать, краем глаза пытаясь уловить силуэт человека, зашедшего в комнату. С первого взгляда можно было понять — это мужчина. Коренастый и немного нескладный в своих движениях, он подошёл к Еве, держа в руках какую-то увесистую коробку, которую тотчас положил на прикроватную тумбочку. — Лежите, — сказал он с лёгким немецким акцентом. — Вам сейчас лучше не дёргаться. У вас сильное сотрясение. В его волосах проглядывала седина, широкий подбородок покрывала трёхдневная щетина, на лице отпечаталась непринуждённая улыбка, а глубоко посаженные карие глаза блестели каким-то опасным огнём. — Кто вы? — прохрипела Ева, устраиваясь поудобней на узкой койке. — Где я? — Я — Ганс Байер, если вам что-то говорит моё имя, — ответил он, садясь на стул у кровати. — Вы в моём доме, мисс. — В вашем доме? — Ева впала в лёгкий ступор. Этот мужчина был или полным идиотом или ненормальным, что, явно, перечитал «Мизери»[1]. Ведь, как иначе объяснить тот факт, что он привёл совершенно незнакомую девушку-иностранку в свой дом. — Да, — усмехнулся Ганс, потирая вспотевший лоб. — Вы слетели в кювет возле подъездной дороги. Похоже, не рассчитали скорость. Моя горничная Камилла нашла вас, и мы с ней принесли вас в дом. Дорога… Ева вдруг вернулась назад к тому моменту, когда её руки намертво прикипели к рулю, когда затылок жгло чувство приближающейся опасности, а все мысли были направлены на то, чтобы найти объездной путь и скрыться. Перед глазами промелькнул женский силуэт, кричащий нечто бессвязное. А потом мир превратился в одну гигантскую центрифугу, которая поглотила Еву. — Там была женщина… — тихо, с долей сомнения сказала Брэдфорд. — Я помню, она выскочила из леса прямо под машину… — Женщина? — переспросил Ганс. — О чём вы, мисс… к слову, как вас зовут? Ева видела — он напрягся от её слов. Может быть, это лишь причуда её помутнённого сознания, но она вдруг чётко ощутила перемену в настроении их разговора. Байер, до этого открытый и вполне миролюбивый, теперь взирал на неё с опаской, словно приценивался, насколько дотошной будет Брэдфорд в своих допросах. — Ева, — представилась она. — Я — Ева Доуз. Она страховалась. Называть своё настоящее имя человеку вроде Байера чревато не самыми приятными последствиями. — Приятно познакомиться, Ева, — натянутая улыбка, которой одарил её Ганс, показалась насквозь фальшивой. — Насколько я помню, никаких женщин на месте аварии не было. Только я и моя горничная. Справляясь с адской головной болью и одновременно пытаясь отвлечься от богомерзкой громкой музыки, что всё ещё доносилась из-за стены, было сложно понять, врёт Ганс или говорит правду. Ева предпочла проверить это потом. В конце концов, она выжила и оказалась не в компании восточных головорезов, а в доме достаточно приятного австрийца, который пытался ей помочь. И это было весомым поводом, чтобы поблагодарить его. — Спасибо, — тихо отозвалась Ева. — За то, что вытащили меня. — Ну, будет вам… — смутился Байер. — Как я мог оставить вас там умирать?! Просто лежите, Ева. Вам сейчас нужен покой, учитывая характер ваших травм и то, сколько времени вы провели без сознания. — И как долго я была в отключке? — спросила Ева, глядя на белеющий гипс. — Двое суток. Она резко взглянула на Байера, ожидая увидеть в нём хоть долю лукавства. Но Ганс не врал. Она провела без сознания свыше сорока часов, в то время как Байер и его горничная пытались вернуть её к жизни. Ева потеряла всё отведённое ей время. — Чёрт… — шепнула она, зажмурив глаза от новой волны боли. «Прага, часовая башня, полдень… Он больше не ждёт меня». — Что-то не так? — Вы не… — Ева прочистила горло, — не находили мой телефон? — О, он сейчас слегка недееспособен, — Ганс развернулся в пол-оборота и начал рыться в той самой коробке, которую принёс с собой. — Вот, — он показал Еве разбитый вдребезги сотовый. — Хотя здесь от него было бы мало толку. Связи тут нет — только спутниковая. Если вам надо, у меня есть спутниковый телефон. Можете попробовать связаться с кем-то. — Было бы чудесно, Ганс. — Но сперва вы примите лекарства. Вот, держите, — Ганс достал из той же коробки несколько красных пилюль и протянул их Еве вместе со стаканом воды. Брэдфорд какое-то время сомневалась, но затем увидела упаковку из-под обезболивающего на тумбочке и смиренно приняла лекарство. — Я вправил вам вывихнутую лодыжку, но с рукой всё похуже. Закрытый перелом. Пришлось накладывать гипс. Как в том старом русском фильме, — Ганс хохотнул. Соль шутки Ева так и не поняла, но предпочла учтиво улыбнуться в ответ. — Камилла принесет вам свежие бинты. Ваша повязка вся в крови. Рассуждения Байера о её травмах слегка огорошили Еву. Он знал столько деталей, смог даже кости ей вправить, да и притом — весьма мастерски: нога практически не болела. Он явно не был заурядным клерком, коим уже успела окрестить его мысленно Ева. — Вы — врач? — поинтересовалась Брэдфорд. — Психотерапевт. Физические травмы — не совсем моя специализация, но иногда приходится работать с… — он на миг призадумался, — излишне эмоциональными пациентами. — Буйными, в смысле? — У нас это слово не в ходу. Скорее — гиперактивными. Словом, не беспокойтесь за своё здоровье. Мы с Камиллой поможем вам поправиться. Подобный альтруизм всё ещё казался до жути странным для такой циничной личности, как Ева. Возможно, она просто не привыкла к тому, что на свете ещё остались не оскотинившиеся люди, которым не чуждо такое слово, как забота. В её мире, переполненном убийцами, террористами, продажными политиками и безумными гениями нет места для бескорыстных альтруистов и гуманистов, вроде Байера. Поэтому, скорее всего, ей так сложно поверить в их искренность. — Почему вы не вызвали скорую? — спросила Ева. — В такую глушь ни одна скорая не доедет. Ночью все дороги замело. Сам бог знает, когда их расчистят. Да и, к тому же, в вашем состоянии транспортировка была бы большой ошибкой, — Байер придвинулся ближе и отдёрнул угол одеяла, обнажая перевязанный тугими бинтами живот, на котором растекалось ярко-красное пятно. — Вы могли потерять много крови. — О боже… — выдохнула Ева, уставившись на рану. Её охватывала паника, а к мыслям, наконец, подступало осознание сложившейся ситуации. Она оказалась среди заснеженных Альп, за сотни километров от Праги, — покалеченная и сломленная. Без шансов выжить, ведь люди Асада настигнут её раньше, чем она отдалится отсюда хоть на милю, Ева была в ловушке, в которую загнала себя сама. «Постарайся не умереть», — говорил он ей, словно зная, что ждет её впереди. Джеймс верил в неё — по-своему, так, как умел только он, но он был уверен, что Ева сможет с этим справиться. Жаль, у неё самой эта вера уже давно иссякла. — Всё хорошо, Ева, — успокаивал её Ганс, — не беспокойтесь. Мы подлатаем вас. Лежите. А мне пора работать. Я ещё зайду к вам. Он вышел, оставив её одну в этой переполненной хламом комнате. Над головой Евы шатался ржавый светильник. Боль постепенно отступала благодаря вовремя принятым таблеткам. Мысли крутились вокруг одного — она потеряла слишком много времени. Спутниковый телефон, который вскоре принесла та самая горничная — Камилла, кажется, — оказался бесполезным. Номер Джеймса был недоступен, ну, а Моран, насколько помнила Ева, и вовсе сменил сотовый после того, как покинул Британию. Расшатанные нервы побуждали Брэдфорд запустить этим телефоном в бетонную стену, но она сдержалась. Рядом была Камилла, которая и без того с опаской относилась к Еве. Уж кого-кого, а её Брэдфорд понимала. Она была чужой для них, и это вполне закономерно — присматриваться к ней, сомневаться и даже самую малость бояться. Поэтому Ева не позволяла себе излишней эмоциональности вблизи этой милой чернокожей барышни, которая прескверно владела английским. Пока Камилла меняла ей повязку, Ева даже решилась завести с ней небольшой разговор. — Что это за музыка? — спросила она, кивая в сторону соседней стены. — Это радио-спектакль, — коротко ответила Камилла, потуже затягивая бинты вокруг поясницы. — Как в пятидесятых? — Ева усмехнулась. Ведь она когда-то уже слышала этот спектакль. Знакомый отца из Сан-Франциско как-то раз привёз ей целую коллекцию таких радио-пьес, записанных на старых пленочных кассетах вместе с потрёпанным проигрывателем от «SONY». Ева любила вслушиваться в акцент актёров — столь манерный и непривычный для девочки из Корнуолла. Иногда она пыталась им подражать, но её высокий тонкий голос не мог повторить той манерной голливудской речи, которая лилась сквозь помехи из старого проигрывателя. А ещё там были чертовски забавные песни, которые звучали в сто крат лучше, чем новомодная попса. — Да. Не двигайтесь, — Камилла зафиксировала бинт, после чего приступила к голове. Она сняла старую повязку и аккуратно осмотрела рану. Все её движения выглядели настолько естественно и точно, словно она делала это уже десятки тысяч раз. — А можно… — Ева осеклась, когда Камилла начала обрабатывать рану, — немного убавить громкость? — Нет, — отрезала горничная. — Герр Байер работает. Ему нужно сконцентрироваться. Ева с непониманием покосилась на Камиллу. — Он психотерапевт, — заметила она. — Разве им не положено работать в тишине? — Он пишет кое-что. Это… — Камилла замолчала, пытаясь подобрать нужное слово. Её английский и вправду был плох, потому Ева решила помочь ей, подкинув несколько вариантов. — Книга? Научная работа? — Да, второе, — согласно кивнула Камилла. — Ему нужно отвлечься. Сложно работать в тишине. Отговорка могла показаться странной, но только не для Евы, которая провела четыре месяца в компании самого невозможного гения и психа в одном флаконе. Мориарти мог включать на полную телевизор, не взирая на время суток, и долбить стены ради визуализации собственных мыслей, он способен был сутками обходиться без еды и сна, сохраняя при этом относительно здравый рассудок… «Но Байер — не Мориарти», — заключила мысленно Ева, после чего изрекла сухое: — Я поняла. — Он скоро закончит, и я выключу. — Хорошо, — Брэдфорд натянуто улыбнулась. — Всё в порядке. Я почти привыкла. Совсем скоро Камилла тоже ушла, замкнув за собой дверь. «Сквозняки», — пояснила она, оставляя ключ на тумбочке рядом с кроватью. Ева вновь осталась одна. Музыка в соседней комнате притихла, ржавый светильник над головой всё пошатывался, а часы на полке отмеряли одиннадцатый час вечера. Ей не хотелось спать. За те двое суток, что Ева провела без сознания, она, казалось бы, на полжизни вперёд выспалась. Сейчас она лежала на узкой твёрдой кровати, которая больше напоминала больничную койку, и пыталась понять, что делать дальше. Ей, безусловно, нужно в Прагу. Будь там Мориарти, или, даже если он уже уехал, это единственный город, за который она может зацепиться, единственное место, куда её ещё тянет призрачная надежда. Всё, что нужно Еве, — это поправиться и выбраться из этого дома, из богомерзких Альп и этой опасной страны, в которой заправляют балом Алекс Риттер и его близкие друзья. Сумрак ночи охватывал дом. Пусть Ева не могла его видеть из-за отсутствия даже малейших форточек в её крохотной гостевой каморке, но она ощущала, как тьма сгущается. Свет в комнате давно не горел. Пресловутые сквозняки, к которым уже была готова Ева, так и не дали о себе знать, зато почти каждый час в доме раздавался громкий шорох. Открывались двери, скрипели половицы, и, кажется, только кажется, во всей этой какофонии звуков Ева смогла расслышать чей-то неразборчивый шепот. Она уснула под самое утро, но проспала относительно недолго — часа три от силы. В девять к ней заглянула Камилла с новой порцией лекарств, о предназначении которых Ева предусмотрительно переспросила. — Это болеутоляющее, — ответила горничная. — Чтобы снять мышечные спазмы. Герр Байер говорит, вы слишком нервничаете, так что он выписал вам успокоительное. Можете принять его перед сном, чтобы легче уснуть. — Хорошо, спасибо, — сказала Ева, выпивая порцию лекарств. — Камилла, ты, помнится, говорила о сквозняках? — Да. — Я, кажется… — Ева умолкла, мысленно отвесив себе подзатыльник за дотошность. Если в этом доме и есть кто-то ещё или происходят какие-то странные вещи — ей, незнакомке, которая здесь от силы три дня, никто об этом прямо не скажет. — Теперь я понимаю, о чём ты говорила. Спасибо за таблетки, я бы сейчас не отказалась от пары часов спокойного сна. — Отдыхайте, Ева. Днём все было относительно спокойно. Единственное, что нарушало тишину во всём доме — громкая музыка. Это был очередной радио-спектакль, на сей раз — «Волшебник страны Оз». Песня Дороти плавными аккордами струилась сквозь паршивые динамики проигрывателя. Она мечтала оказаться где-то на другой стороне радуги — в волшебной стране мечты, где её не настигнут невзгоды[2]. Ева ощущала какую-то наивную связь с этой девочкой. Всё, чего ей так хотелось сейчас, это оказаться где-то в безопасности, там, где она сможет выдохнуть спокойно, где будущее не будет казаться бездной неизвестности, а окружающие перестанут делиться на врагов и союзников. Но это были лишь мечты, которые под силу осуществить только ей одной. Вечером Камилла вновь пришла к Еве. Она принесла новую дозу обезболивающего и промыла рану. До того времени музыка уже давно утихла, спектакль закончился, Дороти вернулась домой, очнувшись от своего волшебного сна, а Ева успела перебрать в голове несколько вариантов того, как она выберется из этих проклятых гор. Каждый из них, впрочем, предполагал наличие машины, которая сейчас лежит где-то у трассы, погребенная под толстым слоем снега. И едва ли она сможет куда-то её довести после того, что случилось. Камилла померила её давление и настояла на том, чтобы Ева приняла успокоительное. Она была слишком взбудоражена для своего состояния. Брэдфорд всеми силами пыталась сопротивляться её напору, но, в конечном итоге, сдалась и выпила таблетку Афобазола[3]. Уже спустя час после того, как Камилла покинула комнату, Ева стала ощущать лёгкую слабость в теле. Голова наливалась свинцом, веки тяжелели, а тянущая боль, донимающая её последние несколько часов, угасла, словно догорающий костёр. Впервые за последнее время Ева смогла уснуть со спокойствием на душе.

***

Следующие пять дней, проведённых в доме Байера, отличались друг от друга лишь своеобразным музыкальным фоном из различных радио-спектаклей, начиная с «Оливера Твиста» и заканчивая «Повелителем мух», которого Ева ненавидела ещё со школы. Каждое утро к Брэдфорд заглядывала Камилла, оставляя на тумбочке лекарства и стакан воды. В обед к Еве изредка мог зайти сам Байер, делая небольшой осмотр и извиняясь за громкую музыку. В последние несколько дней Брэдфорд окончательно устала созерцать тёмные стены её небольшой комнаты, а потому, превозмогая боль, пыталась встать на ноги. Поднять туловище было первым шагом, который Ева сделала резко (пожалуй, даже слишком резко) и уверенно. Обезболивающее ещё циркулировало в её крови, когда она опёрлась здоровой рукой о край узкой кровати и решительно подалась вверх. В первый день ей удалось продержаться всего несколько минут, пока боль не стала совсем уж невыносимой. Камилла сказала, что ей стоит оставаться в постели ещё минимум неделю, но у Евы не было столько времени. Всё, о чём она могла думать, — это Прага. Ей нужно туда, и она сделает всё, чтобы достичь своей цели. После каждой попытки подняться Ева со стоном валилась на постель, надеясь, что швы на ране не разошлись благодаря её отчаянным стараниям. Однако, чем больше она пыталась, тем меньше ощущала боль. В конечном итоге, спустя долгие пять суток борьбы с собственным телом, Ева сумела встать на ноги. — Чёрт, — выдохнула она с совершенно безумной улыбкой. Живот сдавливал спазм, а мир перед глазами тускнел, но она была счастлива. Глупая радость держалась недолго, до того самого момента, когда Ева решилась сделать свои первые за последнюю неделю шаги. Не пройдя и трёх ярдов, она ощутила, как ноги подкашиваются, и тело тянет вниз. Боль становилась поистине невыносимой, но Ева пыталась держаться. Ей казалось, что, чем дольше она простоит на ногах, тем ближе окажется к своей призрачной цели. Её хватило на две минуты, после чего ноги окончательно ослабли и перестали держать. Ева упала на колени в тот самый момент, когда в комнату вошла Камилла. — Что вы делаете? — воскликнула она, ставя на ближайшую полку поднос с едой. — Вам нельзя вставать. Камилла подошла к согнутой в три погибели Еве и присела рядом, судорожно осматривая её раны. — Мне нужно уходить отсюда, — прошипела натужно Брэдфорд, хватаясь за живот. — И как можно скорее. — Вы умрёте от болевого шока, если сейчас уйдёте. — Дай руку, — она ухватилась за Камиллу и вместе с ней медленно поднялась на ноги. — Видишь, со мной всё в порядке. — Вы — ребёнок, Ева, — упрекнула её Камилла. — Пошли в постель. Я принесла вам обед и немного жаропонижающего, но, судя по всему, мне стоит вернуться за обезболивающим. Oh, Gott! — воскликнула она, приложив руку к Евиному лбу. — Вы горите! Как только Ева легла на кровать, Камилла побежала к коробке с лекарствами и, поискав там жаропонижающее, всучила его ей. Первое время Брэдфорд отмахивалась от такой заботы, утверждая, что с ней всё в порядке, но, когда мир перед глазами превратился в один сплошной градиент, а по телу словно прошлись отбойным молотком — такой сильной была боль, она всё же приняла пилюли. — Зачем вы всё это делаете? — тихо спросила Камилла, садясь на стул рядом с койкой. — Зачем доводите себя до такого? — Ты не понимаешь, — сказала Ева, отдавая ей стакан с водой. — Меня ждёт… — Кто вас ждёт, Ева? Это был, пожалуй, самый правильный вопрос, который так и не решалась задать себе Ева. Вариантов ответа было немного — или «никто» или… — Мой муж, — ответила Брэдфорд. Камилла лишь пожала плечами, мол, и почему тогда он за вами не приедет. Ева видела в её глазах скепсис. Даже эта, далёкая от тягот её жизни девушка осознавала всю наивность подобного заявления, что уж говорить о самой Брэдфорд. Однако по какой-то неведомой причине Ева была уверена — он не уехал оттуда и не оставил её без единой надежды на спасение. Ей всего лишь нужно выбраться из этого горного пекла и преодолеть несколько сотен миль пути по прямой трассе. А потом, уже в Праге — вдали от погонь и опасности — она решит, как поступить дальше. И Джеймс ей в этом поможет. Спустя несколько минут, когда Ева таки приняла все нужные лекарства и клятвенно пообещала съесть свой обед, Камилла ушла, напоследок бросив: — Ваш муж, наверняка, хочет видеть вас живой. Поэтому не делайте глупостей.

***

Ей понадобилось ещё два дня, чтобы научиться преодолевать расстояние до двери. Ни предостережения Камиллы, ни адская боль не останавливали Брэдфорд в стремлении поскорее вернуться в строй, поэтому Ева продолжала свои импровизированные тренировки и после каждой новой «вершины» с ещё большим энтузиазмом рвалась вперёд. Вскоре, она смогла выйти за дверь, после чего открыла для себя множество новых фактов о месте, в котором обитала последние несколько недель. Во-первых, дом, в котором она оказалась, был достаточно большим для лесной лачуги. В нём было два этажа, несколько спален и, судя по всему, достаточно тонкие стены, поскольку любой шорох или скрип, доносящийся из другого конца здания, эхом долетал до слуха Евы. Из окна длинного коридора Брэдфорд смогла разглядеть часть заднего двора, на котором располагался гараж для машины Байера и навес, до отвала забитый дровами. За невысоким каменным забором, что ограждал двор, тянулась широкая полоса леса. Где-то там, среди укрытых снегом сосен, была припрятана её машина. А чуть дальше на север располагалась та самая военная база, на которой они с Мориарти попрощались с Асадом, Клеманом и их ручной собачонкой — Алексом Риттером. Вторым, что для себя прояснила Ева, была та самая музыка, а точнее — радио-спектакли и мюзиклы, которые доносились до неё, казалось бы, из соседней комнаты. На самом деле, её источник находился гораздо дальше — практически на другом конце коридора, но, благодаря хорошей акустике, Ева могла слышать её так отчётливо, словно сидела у того самого старого проигрывателя. Ей безумно хотелось узнать, что же за шум скрывает эта уже осточертевшая ей трель, но Брэдфорд не стала проверять. От части потому, что не хотела нарушать покой Байера, но, по большей мере, потому, что ей уже было откровенно плевать на то, что здесь происходит. Главное сейчас — убраться отсюда в относительном здравии и поскорее забыть об этом месте. Следующей целью после двери собственной коморки для Евы стала лестница. Не сказать, что она не осознавала всей опасности от такой прогулки, но ей стоило двигаться дальше, а без здравого риска все её потуги и гроша ломаного не стоят. Решиться на это было сложно, однако в один из дней, когда коридор оказался пуст, а спектакль «Человек снаружи» шёл на поистине оглушающей громкости, Ева таки ступила на первую из двадцати высоких деревянных ступеней. Она вцепилась здоровой рукой в широкие перила и стала медленно спускаться. Ступень за ступенью, шаг за шагом Ева приближалась к первому этажу. На лбу выступила испарина, а живот, как назло, скрутило спазмом. Всё происходящее вдруг стало казаться каким-то до безумия реалистичным сном. Ева не могла понять, где она — там, на лестнице, или в глубине своих мечтаний, где ей было совсем не страшно упасть с высоты. Ещё немного — и она окончательно утратит связь с реальностью, проваливаясь куда-то вниз. Худшее, что могло произойти, это один неверный шаг. Ева оступилась. Она почти не заметила, как нога соскользнула со ступени, и тело оказалось в шаге от того, чтобы встретиться с землёй. К счастью Евы, она успела ухватиться за перила и избежать худшей участи. Швы заболели от резких движений, из-за чего Еве пришлось медленно осесть на холодные ступени, прислонив голову к деревянным балкам, что спасли её от перелома хребта. — Уже уходите? — послышался голос где-то позади неё. Спустя миг, перед Евой появился Байер. С лёгкой усмешкой он взглянул на запыхавшуюся Брэдфорд, после чего облокотился на перила и заговорил: — Ну и что вы затеяли? Решили поломать оставшиеся целые кости? По правде говоря, не такой реакции ожидала Ева. В последнее время Ганс казался ещё более закрытым, чем поначалу. При их коротких встречах он предпочитал говорить лишь о состоянии Евы и её возможных перспективах. Остальные темы были под негласным табу. Сейчас же он даже не упрекал, скорее — пытался образумить в лёгкой саркастичной манере. — Мне нужно встать на ноги, — сказала Ева, глядя на Ганса исподлобья. — Быстрее. — Да, точно, — протянул Байер, понимающе кивая. — Вы ведь спешите в Прагу, кажется. К вашему мужу. Почему бы тогда ему не приехать сюда за вами? — Он не знает, где я. — Как так? — Байер с непониманием покосился на Еву. — Я… — она сделала небольшую паузу, пытаясь унять накатившую головную боль, — я сбежала. Думала, так будет лучше для нас двоих. — Ясно. Ева ощущала, что говорит лишнее. Этому человеку вовсе не обязательно знать о её личных проблемах. Судьба Евы Брэдфорд — только её забота. Так было, есть и будет. С семи лет её отучили от отцовской заботы, сослав в интернат для богатеньких отпрысков на целых десять лет. Там, за пятьдесят миль от дома, в компании своих извращённых, избалованных излишней заботой соседок, Ева впервые поняла, насколько важно быть сильной и не надеяться на чью-то помощь. Сейчас, глядя на Байера, — уставшего от своих собственных проблем и забот о ней, Брэдфорд понимала, что весь этот спектакль с больной искалеченной Евой Доуз пора заканчивать. — Слушайте, я знаю, что создаю вам много проблем… — заговорила было она, но Ганс её перебил. — Вставайте, Ева, — сказал он, протягивая ей руку. — Что? Ева не совсем понимала, что он хотел от неё. Она с недоверием смотрела на Байера, нависшего над ней, словно грозовая туча, и пыталась осмыслить суть его просьбы. — Давайте руку. Я покажу вам дом. Ну, по крайней мере, его часть. Пойдёмте. Несколько секунд ушло на то, чтобы обмозговать столь неожиданное предложение, после чего Ева всё же приняла жест Байера и медленно поднялась на ноги, стараясь сохранять равновесие и не зацепить поломанную руку. Спускаться вниз с посторонней помощью оказалось намного легче, быстрее и, что самое главное, безопаснее. Пока они шли по лестнице, Ганс крепко держал Еву за руку, параллельно рассказывая о том, как ему повезло сохранить этот чудный дом конца 19 века в целости и сохранности. Ева не знала, куда они идут, но была уверена, что у их променада есть одна чёткая цель, известная одному лишь Байеру. Вместе с Гансом они медленно миновали небольшой парадный холл и широкую гостиную, что соединялись одной высокой аркой. Под ногами скрипели старые половицы, усердно отдраенные и натёртые воском благодаря Камилле. По словам Байера, на этой девушке нынче держится вся их скромная усадьба. — Если бы не Камилла, — говорил Ганс, — едва ли я бы справился с этим домом. Байер не спрашивал, тяжело ли Еве, больно ли ей и стоит ли им замедлить шаг. Он словно ощущал тот самый нужный темп, с которым Ева могла преодолевать путь без риска для своего здоровья. Брэдфорд импонировала личность Байера. Он не был на все сто процентов искренен, но, в силу своей профессии, хорошо понимал натуру Евы и не упрекал её за рвение поскорее покинуть его дом. За время их небольшой прогулки Брэдфорд успела увидеть практически весь первый этаж дома и услышать немного о его истории. Эта охотничья усадьба раньше принадлежала каким-то потомственным австрийским аристократам, которые уже лет двадцать, как эмигрировали в Штаты. Дом за ненадобностью был продан по бросовой цене. Для них он оказался обузой, а для Байера — настоящей находкой. Вдали от шумного города, в самом сердце Альп, эта маленькая частица прошлого стала для него хорошим убежищем. Здесь удобно проводить личные практики и включать на полную катушку проигрыватель, чтобы сконцентрироваться за написанием очередной научной статьи. Не сказать, что дом произвёл на Еву какое-то особое впечатление, — она не разделяла любви к этим краям, а после всего, что произошло, её и вовсе не тянуло в какой-то отчуждённый уголок мира. Хотелось спокойствия, но никак не одиночества. В конце длинного коридора, который, словно нить, пронизывал весь этаж, оказалась просторная кухня, на которой нашлась запыхавшаяся Камилла. Она как раз разожгла небольшую металлическую топку и закончила с обедом, когда к ней наведались Ганс и Ева. Горничная хотела было начать нравоучительную проповедь по поводу евиного состояния, но Байер вовремя её осадил и попросил подать на стол обед для них с миссис Доуз. Они с Гансом сели по разные стороны небольшого кухонного стола и принялись за овощное рагу, приготовленное Камиллой. Боль измотала Еву, и она ощущала поистине дикий голод, а потому даже столь незамысловатое блюдо сейчас было для неё произведением кулинарного искусства. Байер же чаще прикладывался к чашке с чаем, нежели к уже остывшему рагу. Гораздо больше времени он тратил на то, чтобы украдкой проследить за Евой, — за характером её движений, специфической мимикой и непроизвольными жестами, которые зачастую выдавали истинную человеческую натуру. — А я ведь не спросил у вас главного, Ева, — заговорил вдруг Ганс в момент, когда Камилла покинула кухню, и они остались одни. — Чего? — Кто вы? — Я? — переспросила она. — Я — Ева Доуз, британка, питаю слабость к шпионским боевикам и ужасно вожу в гололёд. Пока Ева произносила свою нехитрую тираду, она пробегалась глазами по кухне, улавливая все мелочи здешней обстановки. От одного конца комнаты к другому тянулись ряды полок, заполненных отмытой до блеска посудой. У окна примостилась металлическая раковина с ржавым протекающим краном, а рядом с ней, отделяя мойку от разогретой деревянной топки, взгромоздилась пара сервантов. На миг Ева застыла. Она смотрела на отражение в витрине и не верила своим глазам. Позади неё, в пяти ярдах, стояла какая-то неизвестная женщина. В отражении виднелся её худощавый силуэт с пышными кудрявыми волосами. Лица не было видно. — Забавно, — усмехнулся Байер. — Но мне хотелось бы услышать нечто более… точное. — Ну… — Ева вновь взглянула на отражение в серванте и увидела там мелькнувший силуэт, — я бы могла выложить вам всё, но мне гораздо интереснее, что обо мне скажете вы, Ганс. Она не стала паниковать или говорить Гансу о своей находке. Он, наверняка, и сам всё прекрасно видел и искренне надеялся, что повёрнутая спиной к выходу Ева не заметит маячащую на фоне женскую фигуру. Брэдфорд же хотела, чтобы эта женщина подошла ближе. Ей нужно было видеть её лицо, чтобы проверить свои предположения. Тем временем Байер продолжал их беседу, одаривая Еву своими смелыми предположениями на её счёт: — Ваше происхождение легко выдает специфический акцент. Британия, графство Корнуолл, если я не ошибаюсь. У вас нервная работа, вы привыкли к постоянным стрессам, что нынче — огромный плюс для вас. Ваша настороженность позволяет мне предполагать, что жизнь вас не балует. Вы можете быть или заурядным офисным планктоном или преступницей, и что-то мне подсказывает, что второй вариант к вам гораздо ближе. Я уверен, что в своей жизни вы многое потеряли, но у вас есть цель, которая помогает вам забывать о былых проблемах. Вы подавляете в себе все страхи, потому что думаете, что они делают вас уязвимой. — Вау, — без особого энтузиазма воскликнула Ева. — Медиумом подрабатываете? Гадаете на картах? Она всё смотрела на отражение в витрине, которое показывало приближающуюся к ней фигуру. Медленной поступью она шагала от смежной комнаты навстречу Еве. Богомерзкая трель старенького проигрывателя не долетала до этой части дома, от чего каждый шаг этой худощавой фигуры по старому паркету был отдавался тихим скрипом. — В каком-то смысле, то, чем я занимаюсь, можно назвать гаданием, — наигранно усмехнулся Ганс. Ева видела — он уже давно не смотрел ей в глаза. Взгляд Байера был устремлён к той самой фигуре, что отражалась в витрине нечётким тёмным силуэтом. — Вот только гадаю я не по руке, а по вашим реакциям. Но всё, на что я способен, — это общий набросок. А для того, чтобы я вам доверял, мне нужен чёткий детализированный портрет. И начать, я думаю, стоит с имени, — он медленно перевёл взгляд на Еву. — Или, скорее, с фамилии. Он играл с ней. Хотел отвлечь, но получалось плохо. Байер думал, что Ева совсем уж слепая, если не замечает стоящего позади человека, и это было ей на руку. — Чем вам не угодила фамилия «Доуз»? — с долей досады спросила Брэдфорд. — Фальшивка, — отмахнулся Байер. — Пусть и хорошая. Может быть, вы взяли её от знакомого или кумира, но она вам чужда. Слова Ганса не сильно заботили Еву. Это было очевидным исходом для столь проницательного человека, как он. Ему несложно уличить обман. Да и сам он, судя по всему, имел парочку скелетов в шкафу, которые волновали Еву гораздо больше, нежели вскрывшаяся правда о её происхождении. Когда Брэдфорд вновь взглянула на отражение в серванте, силуэт исчез за стеной. Было видно лишь подол платья, что проглядывал из дверного проема. На миг Еве даже показалось, что всё это — лишь игра её воображения, но затем она взглянула на Байера — встревоженного и напряжённого — и поняла, что не сошла с ума. — Зачем вам знать, кто я, Ганс? — она склонила голову на бок, неотрывно наблюдая за реакцией Байера. — Чтобы быть уверенным, что я не совершил ошибку, спасая беглую преступницу на заснеженной трассе две недели назад. — Ну, хорошо, — вздохнула Ева, откидываясь на спинку стула. — Меня зовут Ева Брэдфорд. И я не преступница в том смысле, в котором употребляют это слово большинство людей. Я — координатор, помогаю людям достичь цели кратчайшим путём. Хорошо разбираюсь в топографии на местности и картах. Я действительно из Британии, из Корнуолла, но мне там больше нет места, а потому сейчас я здесь — убегаю от проблем и стараюсь сохранить жизнь единственному человеку, который ещё важен для меня. — Этот человек — ваш муж, насколько я понимаю? — уточнил Байер. — Да. — Что ж, хорошо… — задумчиво протянул Ганс, уставившись на то место, где пряталась та самая женщина. — Теперь всё стало немного понятнее. — Но у меня тоже есть пара вопросов к вам, — громко воскликнула Ева, вновь обращая на себя внимание. — Прошу, — кивнул Ганс. — Спрашивайте, Ева. — Женщина за моей спиной — кто она? Выражение лица Байера менялось с невероятной скоростью. Лёгкая отрешенность сменилась искренним удивлением, которое было совсем не к лицу мужчине вроде Ганса. — Как вы… — Я заметила её в отражении серванта несколько минут назад. — Она не должна вас беспокоить. — Но она беспокоит меня, — Ева резко обернулась и тут же встретилась взглядом с выглядывающей из-за двери женщиной. — Wer sind Sie, Frau?[4] Силуэт обрёл чёткие контуры. Теперь перед Евой стояла не просто молчаливая фигура. Это была женщина — молодая, истощённая барышня с пустым взглядом серых глаз и копной густых русых кудрей, спадающих редкими прядями на её бледное лицо. В своём большом мешковатом платье, которое скорее напоминало викторианскую ночную рубашку, она была похожа на призрак. Ева смотрела на неё и смутно узнавала эти черты. Всё это она уже однажды видела — несколько недель назад на заснеженной горной дороге, когда на её пути появилась живая преграда в лице бойкой девушки, которой было плевать на мчащуюся навстречу машину. Внимание Евы явно не понравилось ей, а потому барышня вышла из своего убежища и с искренней злобой воззрела на временную обитательницу их дома. — Nein, Greta! Steh dort! [5] — громко сказал Ганс, выставив перед собой руку. Но Грета едва ли услышала его просьбу. Она медленно направилась в сторону Евы, слегка пошатываясь при каждом новом шаге. Зрелище было поистине жутким. Ева привстала со своего места, ожидая худшего исхода. Барышня явно была не в своём уме. Она смотрела на Брэдфорд так, словно та была её главным врагом, словно само её существование — это одна большая ошибка, которую стоит исправить. Лишь вблизи Ева смогла разглядеть, что в руке у девушки сверкал острым лезвием кухонный нож. Ганс не успел перехватить её. Грета в два широких шага преодолела оставшееся расстояние и со всей силы навалилась на Еву, прижимая её к кухонному столу. Шеи Брэдфорд коснулось холодное лезвие, а живот вновь стянуло спазмом. Она ощущала, что совершила непростительную ошибку, задев эту девушку. — Was machst du hier? — шипела Грета, прижимая лезвие к шее. — Willst du mich toten?[6] Где-то на фоне кричал Ганс. Он пытался успокоить Грету и осадить её порыв гнева. Однако все его слова отскакивали от девушки, словно мячи для сквоша, брошенные в громадную бетонную стену. Ева пыталась оттолкнуть Грету. Её здоровая рука упиралась в грудь девушки, однако холодное лезвие, касающееся шеи в опасной близости от сонной артерии, парализовало её. Ева понимала — один неверный шаг с её стороны, и эта безумная девушка прикончит её быстрее, чем Ганс успеет хоть что-либо ей сказать. — Я не… — Ева тяжело сглотнула, — не хочу вас убивать. Скажите ей, что я не хочу причинять ей вреда! — крикнула она Байеру. Ганс оказался рядом в тот самый момент, когда нож едва успел войти в шею. Он схватил Грету и оттолкнул назад, выбивая из рук холодное оружие. Пара капель крови окропила Евину футболку, а неглубокий порез немного жег, но это было мелочью в сравнении с возможными последствиями. Ганс оттащил Грету к соседнему стулу и усадил на него, шепча что-то бессвязное на немецком. Он не казался злым — скорее напуганным от того, что случилось (или могло случиться). Байер сел рядом, обняв Грету, и стал методично нашёптывать ей что-то о безопасности и о том, что она уже может не бояться. Ева же с недоумением взирала на всю эту картину, прижимая к ране найденное неподалёку кухонное полотенце. Она боялась что-то сказать, не желая нарушить такую спокойную идиллию. В висках стучала кровь, а шею жгло от пореза, но Ева практически не ощущала боли. Она была в полнейшем шоке — настолько сильном, что даже не заметила, как из соседней комнаты к ним прибежала горничная. — Камилла! — рыкнул ей Байер, выпуская из своих объятий Грету. — Где тебя черти носят?! — Простите, я сейчас… — засуетилась Камилла, подбегая к Грете. — Пойдём, дорогая. Пойдём, всё хорошо, — она взяла за руку всё ещё немного раздражённую Грету и повела её к выходу, мерно поглаживая по спине. — Я уже постелила тебе чистую простыню. Пойдём, включим «Волшебника страны Оз» и примем лекарство. Ганс остановил её у двери, шепнув на ухо: — Дай ей вечернюю дозу. И проследи, чтобы она съела обед. Затем, когда за Камиллой закрылась дверь, он устало повалился на свободный стул и потёр переносицу. Подобные случаи были для него, определённо, не в новинку. Ганс, как ни в чём не бывало, допил свой уже давно остывший чай, после чего внимательно взглянул на Еву. — Полагаю, у вас много вопросов, — сказал он без доли усмешки. В ответ Ева лишь безмолвно кивнула. Она ждала неохотного рассказа на три предложения, но в ответ получила вполне себе внятную и логичную историю, в которой было место тому самому человеческому альтруизму вперемешку с искренним эгоизмом. И эта странная комбинация противоречивых чувств вмещалась в одном единственном человеке, имя которого — Ганс Байер. Он рассказал ей, если не всё, то, пожалуй, многое. Что-то, вероятнее всего, приукрасил, что-то — и вовсе не упомянул. Но рассказ Байера, который происходил параллельно с его медицинским осмотром раненной шеи, звучал правдиво, и Ева предпочла поверить ему. — С Гретой всегда было сложно, — говорил Ганс, накладывая на рану тонкую повязку. — В лечебнице её не могла вытерпеть ни одна медсестра, а большинство врачей просто не понимали всю сложность её диагноза, назначая целые тонны седативных. — Что с ней? — поинтересовалась Ева, ощупывая очередной клочок бинта на своём теле. — У Греты импульсивное расстройство личности. Синдром Туретта в острой форме. Суд Линца признал её опасной для общества после того, как у неё случился приступ прямо посреди парка, где она любила гулять. Тогда она чуть не убила ребёнка, который закинул фрисби на её лавку. После этого Грета попала в психиатрическую лечебницу, где её встретил я. Она была не первым человеком с подобным диагнозом, которого мне довелось лечить, но её реакции были… необычными. Агрессия, появляющаяся при приступах, всегда имела точный вектор. Она не была бесконтрольной и не касалась всех, скорее, человека, который стал её катализатором. Но так же были и люди, которых она практически никогда не задевала. Грета питала к ним особую привязанность и старалась оберегать… весьма специфическими методами. Среди этих людей были я и её соседка по комнате, Инге. К сожалению, девочка не выдержала всего, что с ней произошло до лечебницы, и, спустя несколько месяцев, после знакомства с Гретой Инге вскрыла себе вены. После этого у Греты пропал сон. Её приступы участились и стали ещё более жестокими и опасными, как для окружающих, так и для неё самой. Тогда я принял решение изменить лечение. Я забрал Грету из больницы и перевёз её сюда — в место, где она бы не смогла больше никому навредить. Мы научились справляться с гневом посредством внешних факторов. Грета всегда любила музыку, поэтому я привёз ей свою коллекцию радио-спектаклей. Они отвлекали её от агрессии и помогали сконцентрировать внимание на чем-то отличном от злости. С работы в лечебнице пришлось уволиться, и я занялся частной практикой, чтобы хватало денег на лекарства. Затем появилась Камилла, и всё стало гораздо проще. Мне больше не нужно было сутками напролёт сидеть у постели Греты, чтобы не дать ей разнести здесь всё. Я смог заняться мелким бизнесом, чередуя его со своими практиками, и всё шло довольно неплохо… — Пока вам не повстречалась я, — закончила за него Брэдфорд с безрадостной улыбкой. Всё время этого краткого, но информативного рассказа Ева следила за тем, как одна за другой эмоции сменяются на лице Ганса — от тревоги, с которой он рассказывал о своих больничных буднях в Линце, до неизмеримой теплоты, что разливалась в нём после упоминания Греты. Он прикипел к этой девушке гораздо сильнее, чем должен был, и, похоже, ему было откровенно всё равно на сей факт. Единственное, что, похоже, беспокоило Байера, — его новая гостья и проблемы, которые свалились на него с её появлением. — Вы мне не обуза, Ева, — вздохнул Ганс, потирая вспотевшую шею. — Я не привык бросать потерянных людей, особенно, если они попадают в передряги по моей вине. Ведь это я тогда забыл закрыть входную дверь, когда ходил за дровами для камина. Грета всегда отличалась свободолюбивым нравом. Да я её и не осуждаю — мать предпочитала не обращать внимания на её болезнь, а, когда приступы были особо бурными, она попросту запирала Грету в пустой комнате — без окон и мебели, — пока та не успокоится. После такого «чудного» детства сложно не полюбить свободу. Вот она и выбежала при первой подвернувшейся возможности. — Почему она бросилась под машину? — спросила Ева. Суицидальные наклонности Греты всё ещё не давали ей покоя. — Не знаю, — пожал плечами Байер. — Может, подумала, что это Инге за ней приехала. Она до сих пор не верит в то, что её подруга мертва. Слова Байера, сказанные абсолютно серьёзным тоном, привели Еву в замешательство. Она всё смотрела на Ганса и пыталась осознать масштабы бреда, в котором она погрязла по самые уши. — Чёрт, какое-то безумие… — выдохнула Брэдфорд, потирая уставшее лицо. — Добро пожаловать в мой мир, Ева. «Мой мир…», — вторило её сознание. Этот мир был ей чужд, он казался инородным, неправильным, безумным, сюрреалистичным, наполненным самыми причудливыми образами, с которыми Еве никогда бы не хотелось встретиться вновь. Ей было стыдно признаться, ведь этот мужчина спас её от мучительной смерти, но Ганс не вызывал в ней ни малейшего сожаления. В конце концов, он сам выбрал эту жизнь, сам построил этот нелепый и дивный мир в сердце австрийских Альп. Ева была ему благодарна за своё спасение, но не более. — Почему вы не рассказали о ней? — вопрос был закономерным, а ответ на него — вполне себе очевидным. — По той же причине, по которой вы скрыли от меня свою личность. Я беспокоился за неё, не хотел, чтобы кто-то навредил ей. И ещё, по правде говоря, я не сильно доверял вам. Ева усмехнулась. Она, как никто, понимала сейчас Ганса в его стремлении сберечь то единственное, что ещё имело для него смысл. Эта иррациональная забота была тем, что их объединяло и позволяло Еве понять этого человека немного лучше. Таким, как они, присуще нездоровое беспокойство о близких, которое, в конечном итоге, приводит их на распутье между правдой и ложью. И выбор нужного пути никогда не бывает простым. Они просидели в кухне ещё с полчаса, пока музыка наверху не утихла и к ним не спустилась уставшая Камилла. Она молча проводила Еву в её комнату, где её уже ждала очередная порция обезболивающих, чистая постель и пара книг, которые ей передал Ганс. Вечером обстановка в доме была необычайно тихой. Из-за стены больше не доносились хриплые песнопения голливудских дикторов, не скрипели двери, не раздавались громкие шаги Камиллы, бегающей от одного конца коридора к другому в попытке отдраить до блеска старый деревянный пол. Ганс погрузился в работу, а Грета, скорее всего, спала, получив внеплановую дозу успокоительного. Всё словно застыло в статичном тягучем спокойствии. Читая первый том Канта, Ева всё больше понимала, что не может сосредоточиться. Тишина, столь желанная всё это время, теперь казалась ей совершенно неправильной, неподходящей для этого сумбурного странного места. Она привыкла к постоянному шуму, привыкла к помехам в виде хриплой трели проигрывателя или громких разговоров за стенкой, которые отвлекали её, ограждая от тревожных мыслей. Теперь она осталась один на один со своими кошмарами, всплывающими нуарными картинами во встревоженном сознании.

***

Ей больше не снились привычные страшные сны с монстрами, прячущимися под кроватью. Теперь её главный кошмар таился гораздо глубже — там, где жизнь встречается со смертью. Где-то на изломе дня и ночи, бытия и небытия, в мире иллюзий и фантомов крылся её главный страх. Он не являлся злобным подлунным чудищем, не прятался во тьме, нет, он сиял, словно огранённый бриллиант. Это был свет, яркий свет на конце самой глубокой замочной скважины. И Еву тянуло к нему вместе с дыханием ветра, словно она была крохотной пылинкой, которую смахнули со стола жизни. Страшнее всего было то, что ей хотелось его коснуться. Она желала не чувствовать боли, хотела спокойного, размеренного существования в каком-то тихом укромном уголке их безграничной вселенной, где ей больше не нужно будет прикрываться сотней фальшивых личностей, где она будет собой — Евой Брэдфорд, — счастливой, миролюбивой девушкой, которая больше никогда не познает ужас войны. Её сны были странными, в них Ева никогда не ощущала себя — ни тела, ни мыслей. Она могла лишь прислушиваться к тому, что шепчет ей темнота замочной скважины, могла видеть картины из прошлого, переживать фантомную боль, приходящую с сожалением о совершённых ошибках. Всё это заставляло стремиться к свету, минуя зловещую, пугающую тьму. И лишь голос — далёкий, почти нереальный, доносящийся до неё отголосками воспоминаний, заставлял остановиться. Он кричал ей: «Постарайся не умереть», он просил оставаться в сознании, потому что по каким-то невероятным причинам все её былые ошибки, все промахи и неудачи не имели для него никакого значения. Чем ближе она подлетала к свету, тем тише звучал этот голос. Цепкая хватка тьмы ослабевала, все фантомные боли и чувства исчезали, а воспоминания меркли в бликах яркого белого света. Каждый звук, будь то бесконечно повторяющийся щелчок затвора на её пистолете, крик сгорающего в ядовитом пламени человека или едва слышный голос, что возвращал её к жизни, поглощала тишина. Лишь коснувшись света, Ева понимала — это вовсе не спасение. Она не летела к вратам рая, а на другом конце её не ждал желанный мир. Всё, что было по ту сторону света, — огонь, боль и вечное прозябание во мраке. Эта замочная скважина была её Зеленой милей на пути к тому, к чему она бессознательно стремилась, убивая сотни людей по приказу МІ-6, подвергая опасности близких, меняя чёртовы лекарства для Клемана, стреляя в потерянного для этого мира Трумана, наблюдая за сгорающим под куполом собора святого Петра мужчиной, шагая по разрушенному взрывом заводу и смотря в глаза чистой, концентрированной ненависти в лице Зейда Асада. В свете отражалась действительность, туманным образом вырисовывался женский силуэт, отдали напоминающий саму Еву. Прежде чем в который раз умереть, она получала шанс взглянуть на себя со стороны — ослабленную, глупую, отчаянную девушку, которая больше не нужна этому миру. «Убирайся!», — кричало ей отражение, и Ева словно просыпалась от этого наваждения. Она стремилась совладать с телом, но оно не поддавалось на её импульсы, брыкалась, что есть мочи, в попытке отдалиться от света, но он становился лишь ближе, кричала, срывая голос, но из уст вылетал лишь тихий, еле слышный хрип. Когда глаза ослепляла яркая вспышка света, а тело обдавало жаром, Ева просыпалась.

***

Ей опять снился этот сон. Как в каком-то низкопробном триллере, честное слово. Ева медленно перевернулась на спину, потирая заспанные глаза. Над головой статично висел ржавый светильник. «Он здесь, так же, как и я. Я здесь…», — повторяла про себя Ева. Возвращаться в реальность было тяжело. Сон оказался настолько реальным, насколько это было возможно. Воспоминания не выветрились даже за месяц, который она провела в этом горном убежище. Они возвращали её назад, не позволяя забыть наихудший момент её жизни, и это изматывало. Ева устала через силу просыпаться. Ей осточертело каждый божий раз убеждать себя в том, что мир замочной скважины — лишь сон, навеянный нелёгким прошлым. — Хватит, — сказала она себе, поднимаясь в сидячее положение. Ева оглянулась вокруг, рассматривая тёмную комнату, и поняла, что за целый месяц в ней не поменялось ровным счётом ничего: она всё так же была по завязку забита старой мебелью, что громоздилась вдоль тёмных стен, заполненная горой ненужного бытового хлама; на полках всё ещё пылился с десяток неработающих часов, которые Камилла никак не могла выбросить; в углу у самой двери всё так же лежал разобранный стол, который оказался слишком громоздким для небольшой кухни; её кровать до сих пор напоминала казарменную койку, а постельное насквозь пропиталось мерзким запахом хлорки, на которую у Евы почти точно была аллергия. Она застыла в этой неменяющейся картине, словно часть какого-то небрежного, тёмного полотна, нарисованного неумелым художником. Она погрязла в этом месте, словно в болоте, и настала пора это менять. Свесив ноги с высокой постели, Ева взглянула на единственные работающие часы, что лежали на её ночном столике. Полвосьмого утра. Она проспала четыре часа, и это был явный прогресс, в противовес полуторачасовой дрёме, которой она перебивалась в последние дни. Раны ещё давали о себе знать, особенно ближе к вечеру. Мышцы пресса время от времени стягивал резкий спазм, рука заживала быстро — Ева уже несколько дней ходила без гипса, но попытки поднять ею что-то тяжелее трёх килограмм были чреваты болезненными последствиями. Глядя на слегка подрагивающую на весу ладонь, Ева сжала и разжала пальцы. Она делала так всякий раз, чтобы напомнить себе, что худшее позади и она теперь вновь при своих обеих руках. Рядом с часами на ночном столике были сложены отсортированные вырезки из венских и швейцарских газет, которыми Брэдфорд снабжал Ганс. Ева взяла парочку из них — те, что были посвежее, и, включив свет, прошла к одному из шкафов. Полторы недели назад она вместе с Камиллой вычистила его от лишнего хлама и сложила туда свои небольшие пожитки, вроде тройки маек, тёплого свитера и сменной пары штанов, подаренных Гансом в качестве небольшой компенсации за случившееся с Гретой. Задняя стенка шкафа представляла собой одну сплошную фанерную доску, и Ева достаточно быстро нашла ей применение. Будучи здесь, вдали от любых более или менее оперативных и достоверных источников информации, она всё ещё хотела оставаться в курсе событий, что происходили в Европе. Ну, по крайней мере, именно так она сказала Байеру. Настоящей же целью Евы был Асад. Она знала — там, где будет он, найдётся и Мориарти. Ева бережно собирала любые заметки о скандальных преступлениях в кругу европейской богемы, в котором крутился Зейд, искала малейшие намёки на появление террористических организаций или контрабанду оружия. Пока в её копилке было не так много фактов, которые всё никак не хотели складываться в одну цельную картину, но Ева продолжала искать, дополняя свой коллаж. Открыв шкаф, она подвинула в сторону висящее на плечиках пальто и вновь пробежалась взглядом по небольшой инсталляции из фото и вырезок из газет, подобной тем, которые в своё время делал Мориарти. Там уже имелась кое-какая информация о предположительных преступлениях Асада, в число которых входили убийство молодого наследного герцога Люксембурга Людвига из династии Нассау и, как минимум, две сделки по продаже оружия под покровительством местной власти, о которых так некстати пронюхали французские и британские спецслужбы. Теперь к этому списку «подвигов» прибавилась ещё одна не менее важная новость: в начале месяца, когда Ева и Джим только покинули Италию, Папа Римский Бенедикт XVI отрёкся от престола. В силу насущных проблем ни Мориарти ни, тем более, Брэдфорд не обратили на это должного внимания. Двумя днями ранее прошёл конклав, на котором новым Папой был выбран аргентинский кардинал Хорхе Марио Бергольо. На фото из официальной пресс-конференции, которое держала Ева, не было ничего необычного, если исключить пару подозрительно знакомых людей, которых ей уже доводилось встречать на приеме у Риттера. Это были члены «Эла-Илат», которые, по всей видимости, добрались до ослабленного смертью Марино «Исхода» и, соответственно, — до самого Ватикана. Взяв с полки несколько канцелярских кнопок, Ева прицепила заметку из «Kronen Zeitung»[7] вместе с фото нового папы чуть ниже новостей о люксембургском герцоге и вскрывшейся контрабанде. В общем и целом, эта «схема начинающего параноика», как её когда-то окрестила сама Брэдфорд, казалась слишком хаотичной. Было сложно уловить связь между фактами и найти ту самую нить, что сплетала бы всё это в логическую цепочку событий. Но Ева была довольна тем, что у неё имелось. Она была уверена, что в одном из этих мест всё же найдётся Мориарти. И эта мысль двигала её вперёд получше любых стимуляторов и разбавленного адреналина, который она время от времени употребляла для более продуктивной работы. Закончив с инсталляцией, Ева вернула на место пальто и закрыла шкаф. Время близилось к восьми, а это значит, что Камилла уже проснулась и вовсю погрязла в утренней рутине. Как только Ева стала более или менее дееспособной и смогла самостоятельно передвигаться по дому, она взяла на себя небольшую часть обязанностей горничной. Ей было не сложно резать овощи, вычищать камин или мыть посуду — это меньшее, что она могла сделать для людей, впустивших её в свой дом. Инциденты с Гретой больше не повторялись — за этим следил сам Ганс, который, впрочем, теперь всё чаще пропадал в своём офисе в Граце. Он владел мелкой логистической конторкой, которая своей выручкой помогала ему содержать Грету с Камиллой и продолжать свои редкие терапевтические практики. Дом был пропитан утренней свежестью. За окном всё ещё стоял приличный слой снега, а камины работали на полную, однако это не отменяло того факта, что суровая зима постепенно отступала. Стало теплее, на смену морозным будням пришла мерзкая слякоть, а дороги из заснеженных троп превратились в месиво из воды и грязи. «Когда в этих краях сойдёт снег, меня здесь уже не будет», — подумала Брэдфорд, спускаясь по деревянной лестнице. Камилла нашлась быстро. Она, как и предполагалось, суетилась с завтраком, который включал в себя омлет, салат и тосты с джемом. Наспех поздоровавшись, Ева взялась за привычную работу: подкинула в топку пару-тройку поленьев, чтобы та окончательно не угасла, отмыла накопившуюся в процессе готовки гору посуды, которая изрядно портила картину отдраенной до блеска кухни, порезала овощи для салата и принялась за своё любимое дело — приготовление крепкого чёрного кофе. Молотые зёрна арабики были на своём привычном месте — в шкафчике над раковиной. На соседней полке своей очереди ждала большая металлическая турка, которой хватало на четыре средние порции эспрессо. Всё это добро перекочевало на рабочую поверхность, где несколькими минутами ранее суетилась Камилла. Включив конфорку, Ева положила увесистую турку нагреваться. В это время кухня напоминала слаженный бытовой оркестр, который каждый день проигрывал схожую симфонию, состоящую из звона керамических тарелок, скрипа открывающейся духовки, трели электронного таймера, ударов большого ножа о разделочную доску, шипения жарящейся еды и тихой мелодии радио, что задавала всей этой хаотичной какофонии из звуков должный ритм. Когда турка разогрелась, Ева засыпала туда несколько ложек кофе. Сперва Брэдфорд дала ему немного нагреться — она не знала, почему именно так делала, но после такой нехитрой манипуляции вкус кофе был гораздо лучше. Затем шла вода. Весь процесс приготовления был настолько рутинным и монотонным, что, казалось бы, должен был давно уже ей надоесть. Однако Ева продолжала изо дня в день проделывать такой нехитрый набор из действий, которые начинали казаться какой-то вредной привычкой, приобретённой в компании Мориарти. Он пил кофе — много и часто, а Ева любила его готовить. И это помогало им сосуществовать в быту, став чем-то вроде точки соприкосновения. Теперь, впрочем, всё это было лишь воспоминанием, которое так некстати всплывало всякий раз, когда перед Евой закипала терпкая чёрная жидкость. — Ты подумала над тем, что я тебе говорила? — спросила Камилла, отвлекая Еву от навязчивых мыслей. Воспоминания развеялись подобно лёгкой дымке. Ева вернулась в реальность, где её поджидал не самый простой выбор. Несколько дней назад, после ужина, на котором Ева впервые заикнулась о намерении в скором времени покинуть дом Байера, Камилла подошла к ней и сделала весьма неожиданное предложение. Через полторы недели в Граце будет проездом её брат, который смог бы подбросить Еву в Брно. Он собирался в Краков к своему старому знакомому, проездом минуя Чехию, что было очень кстати для Брэдфорд. Сперва столь заманчивое предложение показалось Еве очень даже интересным, но сейчас, спустя несколько долгих вечеров напротив своей импровизированной схемы, она поняла, что своим выбором может поставить этих людей в опасность. Люди Асада всё ещё охотятся за Мориарти. Они почти точно знают, что она, Ева, жива и прячется где-то среди бескрайних альпийских просторов. А это в разы усложняет её план по отъезду из этого места. — Да, — ответила Брэдфорд, снимая с плиты кипящий кофе. — Думаю, это слишком поздно. — Всего полторы недели. Чего тебе терять? — Мне кажется, я нашла его, — говорила Ева, разливая горячий кофе по кружкам. — И я не хочу ждать ещё хоть день. В какой-то мере это было правдой. Ева не хотела затягивать с отъездом, и это был ещё один аргумент против того предложения, которое сделала Камилла. — Ты вычислила это по газетным вырезкам? — в её голосе сквозило недоверие. Сказывалась полуправда, которой Ева пыталась задобрить Камиллу и Байера на протяжении последнего месяца. Она не стала раскрывать все свои карты, не говорила лишнего, упускала жестокие и, порой, до ужаса пугающие детали её жизни, выкладывая в сухом остатке простую, отчасти правдивую историю девушки, по имени Ева Брэдфорд, которая в своей жизни совершила слишком много ошибок. И если Ганс её вранье вычислял на раз-два, то горничная в него верила, пусть и не сразу. — Я знаю, как он работает, — заверила Ева. — И я почти уверена, что он там, где я предполагаю. — И куда ты поедешь? В Чехию? . Ева лишь покачала головой, улыбнувшись уголками губ. — Тебе не стоит об этом беспокоиться, — сказала она. — Мы должны расстаться с концами. Не хочу оставлять за собой шлейф из людей, которые слишком много обо мне знают. Это не будет на руку ни вам ни мне. Камилла смотрела на неё с тревогой. Для неё Евина осмотрительность казалась не более, чем паранойей, а посему в ответ она лишь повела бровями, мол, поступай, как знаешь, и тихо вздохнула: — Странная ты, Ева. Всё скрываешь что-то, словно и вправду сбегаешь от каких-то преступников. — А ты, похоже, продвинулась в английском, — с иронией отметила Брэдфорд. — Книги Герра Байера мне неплохо помогли, — призналась Камилла, снимая с плиты горячий омлет. — Так, когда ты уезжаешь? — Завтра с утра, скорее всего. Ганс сказал, что даст мне свою старую машину. Сегодня он должен её заправить и посмотреть, всё ли с ней в порядке, — кажется, там что-то не так с аккумулятором. Я, знаешь ли, не особо горю желанием застрять где-то посреди трассы. Пока Камилла сервировала завтрак для Ганса и Греты, которые планировали весь сегодняшний день посвятить терапии, Ева сидела за небольшим кухонным столом, медленно пролистывая свежую корреспонденцию. Опуская статьи о глобальном потеплении, новом Айфоне, болезни Уго Чавеса и прочей несущественной чепухе, она концентрировала своё внимание на том, что сейчас происходит в Европе. Ева знала — у Асада есть чёткая цель, к которой он стремится. И Сирия — лишь малая её часть. Главной задачей остаются события, которые будут происходить за кулисами этой жестокой пьесы. Скорее всего, Европе придётся идти на уступки и принимать меры по укреплению границ и наращиванию военной (а, скорее, даже — правоохранительной) мощности. «Они хоть и либералы, — размышляла Ева, вспоминая длинные речи Зейда на вилле Риттера, — но всё это до поры до времени. Пока какая-то падаль, вроде Асада, не подкинет им пару сотен тысяч своих соотечественников на постоянной основе в виде беженцев». Листая свежий номер «Kurier»[8] она наткнулась на одну занимательную статью, которая представляла собой интервью члена Совета ЕС, министра иностранных дел Германии. Он говорил о новом проекте, который должен внести коррективы в десятилетний план развития ЕС. Главный посыл статьи — Европа устала воевать, страны Союза стремятся к поддержанию мира, но готовы делать это только в рамках мировых договорённостей. Планируемые правки должны направить ЕС по курсу демилитаризации, что сулит существенное сокращение госзаказов на военные или охранные проекты. «Тебе это явно не понравится, сука», — мысленно усмехнулась Ева, отмечая для себя эту статью, как важную часть её настенной инсталляции. Пока она читала свежую прессу, время от времени возвращаясь к своей порции омлета, Камилла уже успела отнести завтрак Байеру и вернулась на кухню. Она подкинула дров в топку, о которой все, казалось бы, напрочь забыли, после чего села напротив Евы с чашкой кофе и громко прокашлялась, пытаясь обратить на себя внимание. Брэдфорд, с головой погрузившаяся в интервью немецкого дипломата, опустила край газеты и с немым вопросом взглянула на Камиллу. — А ты не хотела бы, ну знаешь, забрать свои вещи? — спросила вдруг горничная. — Какие вещи? — Те, что остались в машине. Мы с Герром Байером не стали их трогать, подумали, что ты не хотела бы, чтобы кто-то прикасался к твоим личным вещам. Там были документы, немного денег, какие-то таблетки и, кажется, оружие. — Оружие? — с удивлением переспросила Ева. — Пистолет. — Ясно, — выдохнула Брэдфорд. — А где сейчас машина? — Герр Байер попросил своего знакомого оттащить её на эвакуаторе в лес, подальше от трассы. Я ходила туда несколько раз проверять, всё ли в порядке с ней. Могу тебя провести, если хочешь. — Да, хорошо, — кивнула Брэдфорд. Всё то время, что она провела в доме Байеров, Ева не особо беспокоилась о том, где находится машина Мориарти. Кажется, несколько недель назад, во время осмотра, Байер говорил что-то про её автомобиль, но эти сказанные невзначай слова совершенно не заинтересовали Брэдфорд. У неё было достаточно проблем, которые стоило решить, чтобы задумываться о груде металла, что покоилась где-то в чаще леса. А уж о личных вещах она и вовсе не вспоминала. Но сейчас, зная, что именно Ганс и Камилла нашли в машине, ей стало немного не по себе. Теперь былая тревога Байера казалась куда более осмысленной, ведь чёрт знает что можно подумать о человеке, таскающемся с пистолетом по пустынным горным дорогам. Впрочем, сейчас все эти домыслы уже не имели никакого смысла. Байер, если и подозревал Еву в чём-то, то говорил это прямо, с должным набором аргументов в пользу собственных предположений. Брэдфорд же оставалось лишь кормить его полуправдой, сдобренной отборной порцией лжи.

***

Они вышли из дома ближе к вечеру, когда на улице сгущались сумерки, Камилла, наконец, была свободна от своих обязанностей, а Ганс Байер вместе с Гретой закрылись в его кабинете и продолжали начатый с самого утра сеанс терапии. На улице была слякоть, влажный воздух лёгкой полупрозрачной дымкой окутывал лес, а холодный ветер то и дело обдавал лицо своим дыханием. Пробираться через подтаявший слой снега оказалось не так просто, как полагала Ева. Спустя каких-то десять минут она поняла, что её ноги, невзирая на сапоги, успели изрядно намокнуть. Немного погодя, с неба повалила лёгкая морось снега вперемешку с дождём, и у Евы возникло стойкое желание вернуться обратно, не став испытывать свой и без того потрёпанный организм на прочность. Камилла шагала впереди — уверенно и, по мнению Брэдфорд, слегка быстро. Для неё подобные условия были обычным делом. Она провела в этом доме не менее двух лет, ухаживая за Гретой, и успела привыкнуть к выходкам погоды в здешних краях. Камилла вела Еву вперёд, придерживая за руку, словно ребёнка. На упрёки Брэдфорд у неё был один убедительный аргумент: впереди склон, и если Ева оступится, то её придётся на руках нести до дома. Подобная перспектива казалась им в ровной степени пугающей и нелепой. — Мы почти пришли, — сказала Камилла, скользя вниз по небольшому обрывистому спуску. Спустя несколько минут, они вышли на узкую грунтовую дорогу, которая представляла из себя две широкие колеи от колёс, прикрытые тонким слоем мокрого снега. Дальше идти было легче, ведь вместо бесконечного леса с кучей ям, обрывов и уступов, скрытых белым саваном, под ногами была ровная тропа, тянущаяся, как сказала Камилла, от самой трассы параллельно подъездному шоссе к дому Байера. — Её летом-то сложно найти, — говорила горничная, — а сейчас эту тропу и подавно никто не заметит. Это было лучшее место, чтобы скрыть твою машину. Одним своим концом узкая лесная дорога упиралась в широкую поляну, где когда-то, наверняка, любили отдыхать странствующие туристы, а теперь тут покоилась искорёженная аварией машина. Глядя на изогнутый капот внедорожника, прихваченный первыми признаками коррозии, Ева думала, что это лишь сон. Она не могла поверить, что после такого удара вообще возможно выжить. Семьдесят миль в час на скользкой дороге — именно этими словами обычно начинались репортажи о разбившихся насмерть водителях. Но вот она здесь — жива и в относительном порядке. Углубившись в размышления о возможном исходе аварии, Ева едва не упустила из виду одну крайне важную деталь. Всю поляну, и, в частности, — место возле машины избороздили чьи-то следы. Их было настолько много, что они с трудом складывались в какую-то вразумительную картину. Одно, что Ева понимала точно, — это были мужские следы. Об этом говорил размер обуви и ширина шага. — Откуда здесь эти следы? — спросила Брэдфорд. — Я… — Камилла замялась, осматривая объятую сумраком поляну, — не знаю. — Ганс был здесь? — Нет. — Чёрт. Ева ринулась к разбитому автомобилю. Она уже знала, что увидит там, когда открывала изогнутую внутрь дверь пассажирского места. Все до единого сиденья были исполосованы, бардачок открыт, а на месте вещей, о которых говорила Камилла, остался лишь открытый конверт с письмом от Клемана. Не было даже тех самых розовых таблеток, которые Ева получила в качестве символического убийственного подарка. «Они были здесь», — подумала Брэдфорд. Отступая назад от машины, Ева всё смотрела в салон и ощущала, как иллюзорное спокойствие покидает её. Асад наступал ей на пятки вместе со своими головорезами. Они нашли машину, видели фальшивые документы и оружие, а, значит, они знали, что она где-то поблизости. Остановившись в центре небольшой поляны, Ева осмотрелась. Она вглядывалась в каждый след, оставленный на мокром снегу и, словно паззл, собирала для себя картину того, что здесь произошло. Их было трое… нет, четверо. Четверо мужчин. Они пришли из леса, миновав тропу. Двое направились к машине, а другие — к деревьям. Ева ощущала себя незримым наблюдателем всего, что происходило здесь. Богатое воображение помогало воссоздать картину происходившего в деталях, и, пусть Брэдфорд не могла различить лица, она точно знала, что именно эти люди здесь делали. Спину жгло от чужого взгляда. Ева не стала оборачиваться — она была уверена, что, как минимум, на двух деревьях развешаны камеры с датчиками движения. Их ждали. Эту машину не сожгли по одной простой причине — они знали, что Ева ещё вернётся к ней. Хаотичный узор из следов на снегу теперь не казался бесформенным месивом, а поляна больше не была пустынной. Это была ловушка, сделанная наспех для одной лишь жертвы. — Нам стоит убираться отсюда, — сказала Брэдфорд, шагая в сторону дороги. — Смотри перед собой и идти к тропе. Не оборачивайся. — Что? Почему? Здесь кто-то есть? — сыпала вопросами шагающая рядом Камилла. — Будь здесь кто-то ещё, мы бы уже давно были мертвы. Просто иди вперёд. Путь к тропе казался бесконечно длинным. Ева шла так быстро, как только могла. Периодически ей приходилось одёргивать Камиллу, которая всё норовила обернуться и убедиться, что за ними никто не следует. На ходу объяснять всю сложившуюся ситуацию было сложно, а потому, взамен длинному основательному рассказу Ева обошлась короткими фразами. Она знала — этого недостаточно. Камилла будет продолжать спрашивать, попытается выпытать больше, но сейчас для этого просто не было времени. Им нужно было спешить, пока где-то там, в неведомом, но, безусловно, близком месте, не спохватились от сработавших камер и не ринулись навстречу им. В висках стучала кровь, а от воды, что проникала в сапоги, ноги сводило судорогой. В лесу они перешли на бег. Недавние травмы сказывались для Евы резкими спазмами в животе и головокружением, которое так или иначе замедляло её. Мчащаяся рядом Камилла была отнюдь не слепой. Глядя на затуманенный взгляд Евиных глаз она схватила Брэдфорд под руку, помогая сохранять шаткое равновесие. Мимо, стройными рядами проносились высокие сосны, ветер подгонял в спину, а морось мокрого снега по-прежнему неприятно била в лицо. Еве хотелось передохнуть, и это желание было настолько бессознательным, что она едва ли могла его контролировать. Раны болели, ноги устали, а мир перед глазами то и дело расплывался, превращаясь в смазанную сюрреалистичную картину. На остановки не было времени, а потому последние полмили пути Ева преодолела на чистом адреналине. Она слабо помнила хоть что-то из этого отрезка пути: тело словно зажило своей жизнью, а реальность отдалилась от неё, превратившись в бесконтрольную иллюзию, точно сон, только куда более реалистичный. Когда за густыми кустами шиповника перед ними показался до боли знакомый каменный домишко, Ева выдохнула с облегчением. Их пробежка закончена. Осталось лишь найти в себе силы, чтобы собрать все немногочисленные пожитки, объясниться с Байером и убраться из этих гор. Они зашли с чёрного хода — для подстраховки, ведь Ева не знала, что успело случиться за то время, пока они возвращались. Камилла держалась сзади, пока они шли узким коридором, что вёл прямиком к кухне. Оттуда до них доносился тихий мужской голос, принадлежащий, судя по всему, Байеру. Чем дальше они были от выхода, тем громе и четче становились слова, которые теперь складывались в какой-то набор обрывистых реплик «Да, я понимаю… нет, я точно не собираюсь исчезать… Ну конечно, Тиль… Нет, я уверен… Хорошо, я подумаю… Слушай, ты сам начал это разговор… Да, ты прав, не будем об этом… Ладно, буду ждать звонка. Давай…», — говорил Байер своему собеседнику. Они с Евой пересеклись на выходе из кухни. Ганс казался непривычно взволнованным, и от чего-то Брэдфорд казалось, что именно она стала причиной его тревог. — Вернулись? Ну наконец-то, — сказал он, смерив их нервным взглядом. — Камилла, собери вещи мисс Брэдфорд, она сегодня уезжает. А с вами, Ева, я бы хотел поговорить с глазу на глаз. Игнорируя любые протесты со стороны Брэдфорд, которая никак не хотела терять время на бессмысленные беседы, Ганс провёл её на кухню и усадил за стол. Сев напротив, Байер вытащил из кармана сотовый и стал нервно покручивать его в руке. На фоне привычно завывал проигрыватель, вещающий до боли знакомую Еве пьесу о маленьком кролике, который пытался убежать от охотника. Грета, наверняка, была где-то поблизости. Ева могла слышать её мерные шаги, доносящиеся из-за стены. Время, отведённое на побег, неумолимо истекало. — О чём вы хотели поговорить? — спросила Ева, опережая длинные речи Байера. — Вам знаком человек, по имени Гасан Асад? — поинтересовался будничным тоном Ганс, завороженно глядя на вертящийся в руке сотовый. Ей понадобилось каких-то пару секунд, чтобы вспомнить всё. Знакомое имя было условным ключом к воспоминаниям месячной давности, которые Ева так старательно пыталась упрятать. В памяти всплывала не в меру вычурная свадьба, ссора Гасана и Инас, поцелуй… Тогда Ева смотрела на Гасана, как на заложника обстоятельств — осиротевшего парня, ставшего верным псом Асада, которого прикармливали иллюзиями о семье и обязанностях. Судя по всему, именно ему поручили найти её. Он был тем самым охотником, который нацелил на неё своё ружье. — Откуда вы знаете это имя? — вопрос прозвучал излишне резко, но Ева уже не заботилась о субординации. — Мне звонил мой приятель Тиль из военной базы неподалёку отсюда. Сказал, что парень по имени Гасан Асад приказал им прочесать весь здешний лес от Клостера до Вилдона в поисках одной конкретной личности — Евы Брэдфорд. Британка, рост — метр семьдесят, длинные каштановые волосы, предположительно, вооружена. Мой друг спрашивал, не видел ли я кого-то, подходящего под это описание. У Евы на миг перехватило дыхание. Она ощутила испуг — сильный, сковывающий тело и спутывающий все до единой мысли. Ганс был альтруистом, он, пусть и с долей сомнений, но всё же впустил её в свой дом и помог залечить раны. Всё это время он казался учтивым и честным. Но у всякой благодетели существуют границы, за которыми есть место лишь здравому эгоизму и инстинкту самосохранения. Они — не в детских комиксах, здесь, в суровой реальности никто не готов жертвовать собственной жизнью ради спасения незнакомого человека. — И что вы ему ответили? — осторожно спросила Ева, пристально глядя в глаза Байеру. Секундная пауза, и Еве вновь показалось, что она забыла, как дышать. — Сказал, что в последний раз я встречал кого-то из Британии в девяносто втором, когда проходил там практику. — Спасибо, — выдохнула с облегчением Брэдфорд. — Это ещё не всё, — продолжил Ганс. — Они придут сюда. Не сегодня, так завтра Гасан Асад со своими людьми наведается к нам. На слова этот человек, видимо, не верит. Ева понимающе кивнула. Кому-кому, а ей была хорошо известна назойливая дотошность, присущая чете Асадов. — Вам нужно уезжать отсюда как можно быстрее. Если они найдут хоть что-нибудь… — Камилла всё уберёт и сожжёт. Не беспокойтесь о нас, Ева. Говоря это, Ганс казался невероятно спокойным. Еве всё хотелось остановить его и крикнуть: беги, уноси ноги отсюда и прекрати верить в иллюзии, — но она знала, что это будут слова, сказанные в пустоту. Ганс Байер, кроме всего прочего, обладал худшим из качеств, что могут проявиться в опасной ситуации — он был чертовски упёртым. И мог он хоть сотню раз распинаться о непоколебимых принципах, Ева бы ему не поверила. Какие уж тут принципы у человека, который выкрал из больницы особо опасную пациентку и скрыл её в гуще альпийского леса, пытаясь вылечить. Единственное, что теперь занимало Евины мысли, исключая упрямство Байера, — это план побега. Вещи уже почти собраны, осталось лишь решить проблему с транспортом. — А что с вашей машиной? — вдруг поинтересовалась Ева. — Я как раз собрался залить в неё масло и проверить новый аккумулятор. Подождите здесь, я скоро вернусь. Ганс встал из-за стола и направился к выходу, но у самих дверей остановился, словно забыл что-то важное. — И ещё, — сказал он, вытягивая из внутреннего кармана пиджака карманный пятизарядный револьвер и небольшую коробку патронов. — Надеюсь, вам не стоит объяснять, как этим пользоваться, — усмехнулся он. — Разберусь как-то, — ответила в тон ему Ева, забирая револьвер. Неожиданный подарок от Ганса ей пригодится. Пусть она никогда не любила пускать в ход оружие, порой, сложившиеся обстоятельства просто не оставляли ей другого выбора, а потому рабочий ствол никогда не будет лишним. Взглянув на часы, Ева поняла, что потеряла немало времени. С тех пор, как они с Камиллой покинули ту злосчастную поляну, прошло, по меньшей мере, сорок минут, а, может, и целый час. Вся её призрачная фора испарилась. На улице уже стемнело, что значит — выбраться из леса будет гораздо тяжелее. Её внутренний компас после сотрясения изрядно барахлил, а координация всё ещё хромала. Что ж, у Евы есть ещё минут пятнадцать, чтобы подумать о том, как она будет справляться с этими проблемами, а пока она шагала к своей коморке на втором этаже, где остались все её немногочисленные пожитки. Когда её нога ступила на скрипучую половицу, Ева могла поклясться, что услышала доносящийся из улицы рёв мотора. Сперва она подумала, что это Ганс решил прогреть свой старый «Фольксваген», но гул был слишком громким и соединял в себе звуки нескольких совершенно разных машин. Медленно подойдя к окну, что выходило на задний двор, Ева увидела, как с подъездного шоссе к дому направлялись три внедорожника. Они притормозили рядом с гаражом, где сейчас был Ганс. Первой в стройной колонне была машина Гасана. Он вышел из неё вместе со своим водителем и направился к Байеру, который показался из открытых ворот. Ева не могла слышать, о чём они разговаривали, но, судя по самодовольной ухмылке Гасана, он уже узнал всё, что было нужно. Рядом с младшим Асадом в мгновение ока появился высокий светловолосый мужчина в военной форме. Он что-то шепнул Гасану, после чего прогремел выстрел. Тело Ганса повалилось трупом на снег. Ева словно отмерла от громкого звука. Она резко отпрянула от окна и, что есть духу, понеслась к своей комнате, где сейчас суетилась Камилла. В голове зациклился один и тот же момент: Гасан с дьявольской усмешкой смотрит на Ганса, после чего делает несколько шагов вперёд, медленно заносит перед собой пистолет и стреляет точно в голову. Ей было жаль Ганса — этого отчаянного мужчину, который когда-то спас ей жизнь. Грудь сдавило от боли. Вдруг захотелось, чтобы время остановилось, чтобы чёртовы часы не гнали её вперёд, а опасность на миг застыла вместе с шагающим к дому Гасаном. Ей захотелось получить всего несколько мгновений, чтобы дать волю эмоциям… Но сложившаяся ситуация не предоставит Еве такой щедрости. Вбегая в комнату, Брэдфорд закрыла за собой дверь на замок и резко обернулась к Камилле, вызывая искреннее непонимание своими действиями. Горничная как раз закончила собирать её чемодан. Она не слышала того, что случилось, — слишком далеко был Ганс, и слишком громкой была трель весёлой детской пьесы, которую сейчас слушала Грета… «Чёрт, Грета», — вспомнила Ева. — Нам нужно убираться, — обратилась она к Камилле. — Ганс мёртв. Люди, что гнались за мной, убили его. Надо забрать Грету и уносить отсюда ноги как можно скорее. Сконфуженная Камилла теперь казалась разбитой. В глазах отпечатался шок, дыхание сбилось, а руки, сжимающие до этого коробку с Евиными лекарствами, предательски задрожали. — Я не понимаю… — шептала она, сдерживая рвущуюся наружу истерику. — В каком смысле, мёртв? — Мне жаль, Камилла, — сказала Ева, надевая пальто. — Но у нас нет времени на рыдания. Пошли, — она проверила обойму револьвера, который вручил ей Ганс, после чего медленно открыла скрипучую дверь. — Скажи мне, где Грета? — Она в гостиной, на первом этаже. Камилла держалась сзади. Они шагали синхронно — так, словно были отражением друг друга. Из-за громкой музыки, что доносилась снизу, не было слышно почти ничего — ни шагов, ни шёпота, ни собственных мыслей, которые были направлены на одну лишь цель — выбраться из дома. — Ок, — прошептала Ева, останавливаясь у лестницы. — Спустимся вниз и попробуем добраться до чёрного выхода. Ты сможешь утихомирить Грету? — Да… — Камилла нервно кивнула. — Да, наверно. — Хорошо. Держись за мной. Один медленный шаг, и они оказались на высокой деревянной лестнице. Слева за стеной находился холл, а справа — длинный коридор, что вёл прямиком к чёрному выходу. Ева помедлила. Даже сквозь богомерзкую трель проигрывателя она слышала, как хлопнули двери парадного входа, и Гасан со своими людьми вошёл в дом. Выглянув из-за угла, она оказалась закрыта высоким деревянным шкафом. С этого укромного места Ева могла наблюдать за тем, как ухмыляющийся Гасан шагает вдоль холла, раздавая поручения своим людям. — Ральф — второй этаж, Ричи — прошерсти гостиную и кухню, а вы двое… — он умолк, глядя на арку, ведущую в гостиную, откуда медленной поступью вышла Грета. — Кто тут у нас? — ухмыльнулся Гасан. Реакция его головорезов была молниеносной. Как только перед ними показалась Грета, все они до единого выставили перед собой оружие. — Босс, это она? — спросил один из мужчин — Ричи, кажется, — стоящий ближе всего к Гасану. — Нет, придурок, — рявкнул Асад, оборачиваясь к своим людям. — Опустите стволы. — Это — его жена, — шепнул высокий светловолосый солдат, которого Ева успела приметить ещё у гаража. — Жена? Что с ней, Тиль? — Она больна, — ответил солдат, после чего сделал несколько шагов вперёд. — Грета, стой там и делай всё, что скажет этот мужчина. — Грета, да? — спросил Гасан, поравнявшись с солдатом. — Есть ли ещё кто-то в этом доме, кроме тебя? Грета молчала. Она переминалась с ноги на ногу в своём длинном старомодном платье, словно одержимая из того известного ужастика. Ева замерла. Она крепко сжала плечо Камиллы, отрицательно мотая головой. «Даже не вздумай», — шепнула одними губами Брэдфорд, предупреждая непоправимое. — Ну? — не выдержал Гасан. — Ты, — ответила Грета. Асад оскалился. Он пристально взглянул на Грету, словно пытался разглядеть искры безумия, сверкающие в её глазах. Солдат, стоящий рядом, лишь испуганно наблюдал за тем, как Гасан обнажил свой пистолет и направил его на Грету. Часы на стене мерно отсчитывали последние мгновения спокойствия. Один. Кролик из пьесы убежал от своего охотника. Музыка утихла, после чего заиграла сначала, словно её кто-то нарочно зациклил. Два. Грета впервые на памяти Евы громко, заливисто рассмеялась. В своём истерическом порыве она и вправду напоминала одержимую, что выпустила наружу своего внутреннего демона. Три. Ева намертво вцепилась в руку Камиллы, сдерживая её от порыва наброситься на Гасана. В глазах горничной она видела опасную ярость. Четыре. Рука белокурого солдата, стоящего рядом, потянулась к Асаду, чтобы остановить его. Мужчина был напуган, а во взгляде его читалась немая мольба прекратить этот жуткий цирк. Пять. Прогремел выстрел. Отсчёт был закончен. У Евы словно случилось дежавю. Она смотрела в безжизненные глаза Греты и понимала, что эта смерть, в большей мере, её вина. И от этого никуда не скрыться. Совесть выжигала в памяти новые имена погибших от её фатальных ошибок. Ганс, Грета — теперь они были лишь воспоминанием, которое утонуло в море крови. Их имена отпечатались на громадной мемориальной доске, название которой — жертвы Евы Брэдфорд. Она взглянула на Камиллу и мгновенно протрезвела от скорбных мыслей. Их цель оставалась прежней — нужно было бежать, сколько бы тел не осталось позади. Они должны спастись любой ценой. Осталось только придумать, как воплотить столь наивную мечту в жизнь. Их было пятеро, если считать Асада. Двое пройдутся первым этажом, ещё один проверит лестницу, а оставшиеся двое осмотрят внешний периметр. Стрелять придётся в любом случае. Главное — выбрать нужный момент. Из-за стены послышались шаги. Люди Асада разбрелись по периметру дома, и Ева не стала ждать, пока кто-то настигнет их. Она взяла Камиллу за руку и, перебравшись через перила, зашагала с ней вдоль пустынного коридора. Это было похоже на танец. Параллельно с ними вдоль комнат вышагивал один из головорезов Гасана, и всякий раз, когда они оказывались у приоткрытой двери или арки, Еве приходилось замедляться. Она старалась идти в такт грузным шагам мужчины, прячась в тени ниш и выступов в стенах, что попадались в тёмном коридоре. Музыка слегка приглушала её поступь, но Ева всё равно старалась быть осторожной. Заветная дверь оставалась в пяти ярдах, когда её шеи коснулось холодное дуло пистолета. Стоящая впереди Камилла успела лишь вскрикнуть, обернувшись к Еве. Мужчина позади уже взвёл курок и, как полагала Брэдфорд, надменно усмехнулся. — Брось пистолет, дорогуша, — сказал он хриплым грубым голосом. — Конечно, — сказала Ева, опуская руки, сжимающие оружие. Расстояние между ними было не больше полтора фута. Она не промахнётся, если будет действовать чётко и уверенно — так, как учил в своё время Себастьян. Согнув руки, сжимающие револьвер, Ева медленно, словно невзначай, выдвинула ногу назад, смещая центр тяжести. Один сильный замах — и её локоть впечатывается в солнечное сплетение стоящего позади мужчины. Он пятится назад. Ева разворачивается и, припечатав одной рукой его ладонь к стене, выбивает из неё заряженный Магнум. Второй рукой она взводит курок своего карманного револьвера и стреляет точно в лоб. Теперь в их импровизированном танце прибавилось остроты. Мужчина из соседней комнаты появился практически мгновенно. Его пуля едва не зацепила медлительную Камиллу, но Ева успела оттащить её за приоткрытую кухонную дверь. — Они здесь, — кричал кто-то вдалеке. — Босс, сюда. Ева прислонилась спиной к стене неподалёку от двери, прислушиваясь к шагам из коридора. С другой стороны, прижимая к себе стеклянную вазу, стояла Камилла. Им стоило ждать, пока их убийца всё же решится открыть дверь. Скрип половиц становился громче. Он был близко. Щелчок замка, несколько коротких мгновений, отведённых на замешательство, сильный удар гранённой вазой, который пришёлся точно на затылок, падение и, как итог, — выстрел в голову и мгновенная смерть. Как жаль, что столь налаженный план испортила простая формальность. За дверью был не один человек, а двое, от чего весь славный сценарий посыпался с первых секунд. Один из головорезов ринулся к Еве, которая, не теряя из виду противника, зашагала назад, надеясь, что её возникшая секундой ранее идея сработает. Не успел парень взвести курок, как в его голову полетела найденная неподалёку сковородка. Это простое движение сбило мужчину с толку, от чего Ева получила несколько мгновений, чтобы вытянуть перед собой револьвер и выстрелить в сердце. Парень попятился назад и, уже спустя секунду, повалился на пол, испуская последний вздох. Другой мужчина набросился на Камиллу, и, к огромному удивлению Евы, она нисколько не растерялась. Возможно, это были последствия бурлящего в крови адреналина, а, может, остатки скопившейся злобы, но горничная не стала ждать, когда на неё наведут ствол. Практически мгновенно она метнула в сторону нападавшего стеклянную вазу. Мужчина отвернулся и на миг потерял координацию, что дало Еве фору. Она, едва закончившая со своим нападающим, вновь взвела курок и выстрелила в спину шатающемуся головорезу. Ещё один выстрел в голову — и парень упал трупом на землю рядом с перевёрнутым в пылу драки столом. — Ты в порядке? — в ответ на Евин вопрос Камилла лишь быстро кивнула. — Тогда пошли. В коридоре было чисто. Со второго этажа доносились голоса Асада и того самого белокурого солдата. Они направлялись к ним, а это значит, что Еве пора торопиться. Она схватила Камиллу за руку и потащила к выходу. Ярд за ярдом они преодолевали расстояние до двери. Над головой шаталась одинокая ржавая лампа — точно тот светильник, что ослеплял Еву своим ядовитым свечением в её укромной коморке последний месяц. Шаги позади становились громче, а заветная свобода — всё ближе. Коснувшись хромированной ручки, Ева ощутила невероятную лёгкость внутри. Она дёрнула дверь на себя, но ничего не произошло. Первая мысль — самая очевидная — она дёрнула слишком слабо. Затем она пробовала ещё и ещё, пока до неё не дошло… — Она заперта, — прошипела Ева, продолжая истязать дверную ручку. — Какого чёрта? — Она была открытой, клянусь… — Была, — послышался голос Гасана, и Ева медленно обернулась. — Здравствуй, Ева. Асад со своим ручным псом подходили всё ближе, пока он не остановился в пяти ярдах от них с Камиллой. Оба они держали в руках оружие, готовые в любой момент пустить его в ход. Одинокая лампа, пошатывающаяся от сквозняка, освещала их лица — суровые и огрубелые. В глазах Гасана плясали черти. Он был явно доволен собой, загнав Еву в ловушку. — Гасан, — поприветствовала его Брэдфорд. — Долго же пришлось искать тебя, чтобы познакомиться лично. — Я всегда была здесь, — Ева волновалась. Она пыталась затянуть этот разговор, мельком оглядывая коридор на наличие отступных путей. В голову лезли совершенно безумные мысли, включающие в себя тонну риска, пару унций свинца и щепотку непроглядной тьмы. — Забавно, правда? — усмехнулся Асад. — Мои лучшие люди целый месяц вылавливали тебя в этих лесах. А ты была здесь — в гостях у доморощенного психотерапевта и его больной жены. — Что тебе от меня нужно? Чем дольше тянулся этот разговор, тем реальнее казались безумные мысли. Нужно лишь набраться терпения и выждать подходящий момент. — Давай поговорим об этом, когда ты опустишь оружие. Ева улыбнулась уголком губ. Свободной рукой она сжала ладонь спрятавшейся за её спиной Камиллы, давая понять, что скоро придётся действовать резко и незамедлительно. — Непременно, — тихо сказала она, прижимая Камиллу ближе к себе. Занесённая в примирительном жесте рука резко выпрямилась, дуло было направленно вверх и, спустя миг, прогремел выстрел. С потолка посыпались искры разбитой лампы, а в длинном коридоре воцарилась тьма. Убийственный танец продолжался. Ева развернулась вместе со стоявшей позади Камиллой и буквально втолкнула их обеих в небольшую смежную комнату, резко закрывая за собой дверь. Им нужно было пройти полдома, чтобы добраться до парадного входа. Другого пути не было. Пока Камилла баррикадировала дверь, Ева успела перезарядить свой револьвер и выстроила в голове примерный план побега. В соседней комнате, которая оказалась длинной тёмной столовой, было пусто. Они пройдут через неё и попытаются выйти к гостиной, минуя коридор. Оттуда остаётся каких-то пару ярдов до двери. План выглядел простым и не до конца продуманным, но сейчас ничего более вразумительного в голову не приходило, а потому Ева решила полагаться на собственную смекалку. Камилла шла рядом, когда они начали свой променад по дому. Позади слышались крики Асада, который уже практически выбил хилую деревянную дверь. Зазвенели слетающие металлические петли. Ева успела развернуться и захлопнуть за ними дверь, когда Гасан ворвался в смежную комнату и прогремел первый выстрел. Они бежали, что есть сил, минуя длинную столовую, освещаемую блёклым лунным светом, что проникал туда сквозь большие деревянные окна. Следующим блокпостом был коридор. Ева приоткрыла ведущую к нему дверь и осмотрелась, пытаясь разглядеть что-то в кромешной тьме. Гасан совершенно точно был позади них, и, судя по шуму, там же оставался и тот солдат, который пришёл с ним. Схватив за руку Камиллу, Ева вышла из столовой и повела их мимо кухни прямиком к гостиной. Во всеобщей суматохе она практически не различала звуков — крики, скрежет металла, скрип дверей и гулкие шаги — всё это смешалось для неё в единую мерзкую мелодию, которая венчала их побег из этого проклятого дома. Единственное, чего ей хотелось, — покинуть эти стены, забраться в машину и укатить в неизвестность. Они были у порога, когда Камилла повалилась на землю. Она не могла идти дальше. В её бедре застряла пуля. Из раны тонкой струёй сочилась кровь, а крик боли рвался наружу с каждым малейшим движением ноги. Камилла пробовала что-то сделать, она стиснула челюсть, чтобы не закричать во всё горло, делала тщетные попытки встать, но ничего не получалось. — Нужно идти, — кричала ей Ева. — Давай, хватайся за меня, я попробую… — Нет, я… — она запнулась, — я не могу, прости… Позади раздался грохот. В нескольких дюймах от лица Евы со свистом пролетела пуля, которая с точностью до миллиметра встретила свою цель. Камилла замертво повалилась на пол. Ева смотрела на стоящего в проходе солдата, и ей казалось, что всего на миг она узрела жалось в этих глазах. Но это было лишь наваждение, которое она достаточно быстро от себя отогнала. Чтобы покончить с ним, хватило двух выстрелов — первый был сделан наотмашь, от злости и попал в плечо, а второй прошёл насквозь, рассекая грудную клетку. Глаза защипало от слёз. На руках у Евы всё ещё лежала бездыханная Камилла — такая молодая и светлая, как чёртов ангел. Её безжизненные глаза устремились в потолок, и от взгляда в них захотелось кричать — кричать от тоски, от скорби по каждому из тех, кто умер сегодня по её вине. Вытерев перепачканное кровью лицо, Ева потянулась дрожащей рукой к Камилле и прикрыла её веки. — Прости, — тихо шепнула она в пустоту. Встать было трудно. Ноги не слушались, а в голове звенело от звуков выстрелов. Пришлось опереться на стоящий рядом комод, чтобы не потерять равновесие. Прижавшись спиной к стене, она прислушивалась к тяжелым шагам, сотрясающим тишину коридора. Асад был близко, она могла видеть его приближающуюся фигуру в отражении высокого стеклянного серванта, стоящего напротив двери. Он ступал медленно и вальяжно, словно шёл по сцене навстречу главной награде в своей жизни. У актёров был Оскар, у музыкантов — Грэмми, а у Гасана Асада — Ева, желательно, бессознательная, обездвиженная, чтобы поменьше брыкалась, пока он будет волочить её из одного ада в другой. — Ева, Ева… — напевал Гасан. — Я ведь всего лишь хотел поговорить. Он улыбался — скалился так искренне, словно сказал какую-то остроумную шутку. Переступая тело солдата, Гасан даже не взглянул на него, будто бы это был опрокинутый стул или другая домашняя утварь. Ева видела его отражение так чётко, что могла до миллиметра определить, где сейчас находился Асад. У неё была всего одна попытка, и лучше бы ей не промахнуться. — Катись к чёрту, — рыкнула Брэдфорд, выглядывая из-за стены и стреляя в то место, где стоял Асад. Осечка. Пуля пролетела в нескольких дюймах от Гасана и продырявила стену. Асад успел увернуться и спрятался за одной из ниш, меняя магазин в своём Браунинге. Теперь Ева не могла видеть его. — Прости, дорогуша, но у меня нет времени на игры. С этими словами в комнату залетела металлическая шашка. Гостиную стал заполнять ядовитый дым. Глаза слезились, дышать было сложно, из-за чего Ева прикрыла лицо воротником пальто. Густая серая дымка сужала обзор. Ева пыталась найти выход, но не видела ничего, кроме размытых силуэтов, в которые обратилась комната. Она брела наугад, минуя преграды из дивана, стола и каких-то разбросанных на полу вещей, пытаясь не споткнуться. Дурман ударил в голову, спутывая мысли. Приглушённый выстрел настиг её у порога гостиной. Ева повалилась на землю рядом с холлом, ощущая, как тянет в пояснице. Горячая кровь заливала спину, и становилось тяжелее оставаться в сознании. Цепляясь за выступающие из старого пола доски, она пыталась ползти вперёд, но мир словно отдалялся от неё. Комната утопала в густой белой дымке, унося с собой ту самую заветную свободу, к которой так стремилась Ева. — Ну, наконец-то, — услышала она голос Асада перед тем, как погрузилась в белое непроглядное небытие.