Сквозь замочную скважину

Он прибыл в Шеврье ранним утром, когда над лесистыми склонами гор только-только занимался алый рассвет, а лёгкий южный бриз — первый признак наступившей весны — проносился над рекой Рон, едва касаясь её тёмной глади. Стремительные пороги начинались дальше по течению, и, если прислушаться, в полной тишине можно услышать их далёкий рёв. Здесь же, со склона одной из местных вершин, на которой расположилось аскетичное поместье Марка Дауэла, было видно лишь медленное спокойное течение, пересекаемое высоким бетонным мостом, что соединял две части скоростной магистрали. Паркуя машину у витиеватой кованой арки, что служила воротами в широкий, устланный брусчаткой двор, Моран всё глядел на дом — величественное дитя готической архитектуры, одиноко восседающее среди бескрайних горных склонов. Своей вытянутой крышей оно едва ли не касалось неба, а в широких арочных окнах отражались километры лесистых склонов, среди которых на десятки миль — ни души. Только этот дом, словно памятник чужому одиночеству. Моран успел сделать всего несколько шагов вдоль внушительного внутреннего двора, когда со стороны поместья послышался громкий протяжный скрип. Это массивная входная дверь открылась, выпуская наружу чью-то до боли знакомую тощую фигуру. Ева выглядела плохо — дни в асадовской тюрьме сказались на ней наихудшим образом. Лицо — первое, за что зацепился его взгляд, — было усеяно россыпью из синяков и ссадин, бровь рассекала глубокая царапина, в уголке губ запеклась кровь, а под карими глазами залегли серые тени. Странно, что даже в таком едва ли живом виде она смогла заставить себя улыбнуться при виде него. — Здравствуй, полковник, — сказала она своим тихим голосом. — Давно не виделись. «Чертовски давно», — подумал Себастьян, глядя, как её перебинтованные руки осторожно обнимают его за плечи. В его объятиях Ева казалась хрупкой фарфоровой статуей, что вот-вот должна треснуть и рассыпаться на мелкие осколки. Узкие плечи подрагивали от ветра, а под тонкой тканью рубашки ощущалась тугая повязка, что стягивала рёбра. В памяти возникли кадры из того видео — хлёсткие удары Асада, склонившаяся на бок израненная фигура и сияющее лезвие ножа, что сверкнуло в тусклом свете потолочной лампы. Он так и не досмотрел запись допроса, зато теперь, спустя почти сутки, смог самолично удостовериться во всём ужасе его последствий. — Как Барселона? — спросила Ева, аккуратно отстраняясь от него. — Продуктивно, — выдохнул Моран, окидывая Еву беглым взглядом. — Может, пойдём в дом? Его слова заставили Брэдфорд, что до этого завороженно рассматривала округу, отмереть. — А, да, конечно, — она нервно закивала. — Прости, я… — Ева мельком взглянула на входную дверь, — просто сижу там уже целые сутки, и у меня понемногу начинают сдавать нервы. Моран понимающе кивнул, натягивая самую убедительную улыбку, что имелась у него в запасе. — Сутки в компании Мориарти — не лучшая перспектива, — с долей иронии сказал он. Ева в ответ лишь отрицательно мотнула головой, кутаясь в свою тонкую рубашку. — Дело не в нём… — изрекла она с лёгкой досадой. — Хотя и в нём немного тоже. Я больше месяца сидела вдали от цивилизации, а потом ещё Асад… — она выдохнула, поправляя съехавший бинт на руке. — Странное чувство. Словно я вернулась на несколько лет назад, когда мы прятались от ищеек MI-6. — Это другое. — Наверное, — неопределённо ответила Ева. — Пойдём в дом. Внутри поместье казалось гораздо больше, чем снаружи — всё пространство первого этажа занимала большая гостиная, плавно переходящая в смежную кухню. Высокие сводчатые потолки, обрамленные деревянными перегородками, вздымались ввысь на несколько метров, опираясь на множество внушительного вида колонн. Второй и последний этаж был отсюда, как на ладони, представляя собой один широкий балкон, что соединял несколько соседних комнат. Вся внутренняя отделка была исполнена во всём богатстве оттенков чёрного и синего, что так подходило натуре владельца поместья. И только пол казался совершенно инородным элементом интерьера, сверкая своей мраморной белизной в свете свисающей люстры. На другом конце гостиной в большом кожаном кресле расположился Мориарти, что сейчас был занят изучением одного из чертежей британского посольства. За его спиной красовалась обклеенная различными вырезками и пометками стена, на которой, казалось бы, уже не осталось свободного места. Моран не знал, откуда у этого человека такая страстная любовь к всякого рода макулатуре, но искренне надеялся, что однажды она пройдёт, иначе эти безумные инсталляции станут постоянным элементом интерьера любого здания, в котором поселится Джеймс. — А ты всё уродуешь стены? — спросил Моран, подходя к Мориарти. Садясь на просторный диван рядом с Евой, Себастьян мимолётно окинул взглядом огромную кипу бумаг, что в хаотичном порядке были разбросаны на небольшом журнальном столике, и приметил там несколько газетных вырезок со свежими статьями о саммите, а так же десятки фото каких-то неизвестных ему политиков. — Так легче думается, — ответил Джеймс, откладывая в сторону чертежи. — Как дела у Дауэла? Моран на миг растерялся. Он удивлённо покосился на Еву, которую, похоже, неслабо напрягло упоминание Марка. — Как… — резонный вопрос уже готов был сорваться с уст Себастьяна, но Мориарти в излюбленной манере опередил его. — У Марка всегда был специфический вкус в парфюмах, — прояснил он, — лаванда, миндаль и… кажется, это ваниль. Странный выбор. — Ты узнал его по запаху духов? — спросил с недоверием Моран. Мориарти хмыкнул и со своей фирменной лукавой усмешкой на устах произнёс: — У меня нет привычки обнюхивать людей, Себастьян — это, скорее, в стиле нашего дорогого частного детектива. Марк написал мне вчера, что встретил тебя в Барселоне. Он сказал, вы крайне продуктивно пообщались с тем оружейником, Калво, кажется. От слов Мориарти Морану одновременно захотелось рассмеяться и съездить Дауэлу по его надменному лицу, ведь ещё в Барселоне они условились о конфиденциальности их встречи. Хотя когда на его памяти Марку Дауэлу было не плевать на их договорённости? — Он мало что смог нам сказать, зато у него в вещах мы нашли это, — Моран вытащил из сумки ноутбук и вместе с зарядным устройством передал его Еве. — Здесь всё, что нужно знать о той бомбе. — Хорошо, — с улыбкой сказала Ева, открывая лэптоп. — Это весьма упростит определение её местонахождения в том посольстве. Себастьян на миг замялся. Ему чертовски не хотелось расстраивать Еву и усугублять и без того непростое положение дел, но он понимал — им стоит знать все детали этой чёртовой взрывчатки. — К слову об этом… — Моран прокашлялся. — Это будет не просто бомба. Калво сказал, он сделал для Асада пояс шахидки. — Твою мать, — тихо выругалась Ева. Мориарти оставался бесстрастным, но Моран понимал — если он молчит сейчас, то это вовсе не значит, что ему нечего сказать. Возможно, в его гениальном мозгу уже появилось решение этой проблемы, а может он слишком зол из-за сложившейся ситуации — Себастьян не знал точного ответа. Но воцарившаяся тишина давила на него, а потому он задал тот самый вопрос, который определит его положение в этом запутанном действии: — Насколько это усложняет ситуацию? Ева потёрла переносицу и, глядя в глаза Морану, спросила: — Ты видел когда-нибудь смертников? — Давно, — честно ответил Моран. — Очень давно. Ева повела бровями, что в её исполнении значило «я так и думала», после чего закрыла ноутбук и медленно заговорила: — Эти люди буквально готовы на всё. Они сами, как бомбы замедленного действия. Одно неверное движение с твоей стороны — и всё посольство вместе с вами взлетает на воздух, — она на миг умолкла, нервно поправляя вечно сползавшие бинты на руках. — Да, и ты же понимаешь, тот человек не собирается стоять на месте? Он будет постоянно двигаться, стараясь держаться поближе к толпе, — Ева опустила свой взгляд на чертежи посольства и громко вздохнула. — Это всё усложняет. Выслушав её эмоциональную тираду, Моран понял для себя лишь одно — они зашли в тупик. С информацией о бомбе или без неё обстоятельства не дадут им провернуть всё идеально или даже близко к тому. От осознания собственного бессилия Себастьян ощутил едкое отчаяние. — И что ты предлагаешь? — спросил он без особой надежды на какой-то вразумительный ответ. — Пока изучи чертежи посольства, — сказал Мориарти, протягивая ему стопку бумаг. — Тебе нужно знать, куда ты будешь идти. — А дальше? Ева и Джеймс переглянулись, и в их взглядах Моран увидел то же, что ощущал сам — полное, всепоглощающее неведение. — Мы что-нибудь придумаем, — ответила Брэдфорд. И пусть Морану было, чем возразить, он не стал этого делать. Вместо этого он углубился в изучение тех бумаг, что ему отдал Джеймс в надежде, что за следующие три недели ситуация немного прояснится.

***

Себастьян и представить не мог, что, спустя каких-то несколько часов, произойдёт нечто, что сделает их положение ещё более шатким. Он пробыл в поместье Дауэла от силы полдня и большую часть времени потратил на то, чтобы устроиться в отведённой ему комнате, смыть с себя остатки прошлой ночи и кое-как разобраться с чертежами посольства. Ближе к вечеру он вновь спустился в гостиную, дабы выпить кофе и проверить, как идут дела у Евы. На самом деле, за всё то время, что они провели в доме Дауэла, им так и не удалось нормально поговорить. Ворох проблем, что свалились на их головы, как-то незаметно оттягивал на себя внимание — и вот они уже вновь, словно на разных концах планеты: Моран в своей комнате просматривает материалы из британского посольства, намечая приблизительный план операции, а Ева — всё так же в гостиной, разбирается со странным строением созданной Калво бомбы. Садясь рядом с ней на диван, Моран мельком заглянул в экран лэптопа и увидел там огромный список из кодов, рядом с которыми находилось описание тех функций, что им отведены. — Вижу, ты продвинулась, — заговорил Себастьян, протягивая Еве чашку с горячим кофе. — Не особо, — с досадой сказала Брэдфорд, делая небольшой глоток. — Я пока не до конца разобралась со строением бомбы, зато вроде поняла, как ей управлять. — Разве смысл не в этом? — поинтересовался с искренним непониманием Моран. Он, честно, находил забавной Евину привычку докапываться до самой сути вещей, оставляя позади все полумеры и поверхностный взгляд на проблемы. Такой она запомнилась ему ещё в Британии, когда сидела в их небольшом офисе на окраине Ричмонда и пыталась доказать тем идиотам из отдела связи, с которыми им, порой, приходилось работать, что их методы слежки сто лет как устарели и сведут всю операцию к фарсу. Тогда, целую вечность назад, Моран считал это чистым профессионализмом, который остался в ней ещё со времён Цирка, но сейчас он осознал — это просто в её природе — делать вещи приемлемо или не делать их никак. — Суть в том, чтобы предусмотреть все возможные исходы событий, — отвечала Ева так, словно разъясняет общеизвестную догму какому-то несмышленому ребёнку. — Для этого я должна понимать, как функционирует эта штука. Пока она говорила, тонкий бинт в очередной раз сполз вниз по предплечью, обнажая край глубокого шрама. Брэдфорд осторожно поправила его, но повязка всё никак не хотела держаться на месте и то и дело скользила вниз, вызывая у неё зудящее раздражение. В какой-то миг Моран, безучастно наблюдавший за этим действием, вдруг наклонился и схватил кончик свисающего вниз бинта. — Позволь мне, — попросил он тем самым тоном, что не терпит возражений, — и Ева послушалась его. — Я думал, после всего, что произошло, ты должна отдыхать, — изрёк вдруг Себастьян, глядя на длинный шрам, что пересекал почти всё предплечье. — И чувствовать себя бесполезным куском дерьма? — Ева хмыкнула. — Нет уж, лучше я разберусь с этой чёртовой бомбой. Моран осторожно перевязал её руку, стараясь не переусердствовать и не перетянуть рану слишком сильно. Закрепив бинт таким образом, чтобы у него больше не было шанса куда-либо сползти, он на миг задержал свой взгляд на других ранах, что были хаотично разбросаны по Евиному телу. Глубокий след от пули на боку, тугой бандаж вокруг сломанных рёбер, множество свежих и парочка старых царапин на лице — всё это хранило за собой какую-то невероятно жестокую историю из её жизни, которая, похоже, отмерялась не в днях и даже не в годах, а в новых боевых ранениях. — Ты когда-нибудь расскажешь мне, что произошло с тобой за это время? — спросил Моран, поглаживая то место, где под тугой повязкой покоился уродливый шрам. — Длинный выйдет рассказ, — Ева безрадостно улыбнулась. — И не самый приятный, если честно. — Попробуй сократить до самого интересного. Брэдфорд на миг задумалась. Она выглядела спокойной сейчас, вспоминая всё то, что произошло в интервале последних нескольких месяцев. Казалось бы, она смирилась с тем безумием, что пришло в её жизнь с появлением Мориарти. Но от чего-то Морану стойко казалось, что за этим внешним спокойствием скрывается кое-что ещё — то, чего Ева так просто не покажет. — Ну, меня пару раз пытались убить, — заговорила она совершенно будничным тоном — так, словно рассказывала о недавнем походе в магазин, а не о реальной угрозе жизни. — Однажды это сделал тот человек, с которым ты встречался в Барселоне. — Дауэл? — удивлённо переспросил Моран. — Что ему было нужно от тебя? — Не знаю, — пожала плечами Ева. — Джеймс не говорит о том, что произошло между ними на Сицилии, но я полагаю, у Дауэла были проблемы, и он пытался каким-то образом добраться до Мориарти, — она умолкла, глядя на блики света, играющие на тёмной поверхности остывшего кофе, после чего продолжила в привычной легкой манере. — Это в прошлом. Теперь этот псих по какой-то неясной мне причине нам помогает, так что приходится мириться с его участием. Вслушиваясь в слова Евы, Моран словно приходил к осознанию того, что происходило с ним в последние несколько месяцев. Дауэл не мог знать, где он находится, Мориарти бы ни за что не выдал ему его локацию, если только для этого не было достаточно весомого предлога. Если его служба была ценой Евиной жизни, он был готов принять все её тяготы — но только после того, как разбил бы Дауэлу его рожу. На какое-то время в гостиной вновь воцарилась тишина. Ева вернулась к просматриванию файлов на ноутбуке Калво, а Моран решил поближе взглянуть на ту настенную схему, которую сотворил Мориарти. Он проходил вдоль бесконечных газетных вырезок и рукописных заметок, в которых слабо улавливал какую-то связь, и пытался найти хоть что-нибудь знакомое. Единственное, что пока было для него понятным во всей этой хаотичной инсталляции, это её тема — саммит Совета ЕС, к которому сейчас так усердно они все готовились. В какой-то миг игра в молчанку стала ему надоедать. Их с Евой беседы никогда ещё не казались столь сложными, и на это была вполне понятная причина. Компания Джеймса Мориарти меняла людей — одних он толкала на крайние меры, пробуждая наихудшие стороны человеческой натуры, иных и вовсе крошила, как хрупкое стекло. В случае с Евой Моран предполагал вероятность обоих исходов. — Это правда, что ты целый месяц провела в какой-то лесной хижине возле военной базы Риттера? — спросил он первое, что всплыло в его памяти из рассказа Мориарти. — Это был дом семьи Байер, — ответила, спустя какое-то время, Ева. — Милые люди. Они помогли мне встать на ноги после аварии, в которую я попала на горной дороге, пока убегала от людей Асада, — она сделала паузу, словно собираясь с мыслями. — Гасан убил их всех, пока искал меня. Моран остановился у одной из газетных вырезок и развернулся к Еве, одаривая её скептическим взглядом. — Ты ведь не считаешь, что виновата в их смерти? — поинтересовался он без лишних церемоний. — А разве это не так?! — с раздражением выдала Ева. — Они спасли незнакомого человека, вытащили меня из дымящейся машины и не дали умереть на той трассе. А чем я им отплатила?! Натравила на них Гасана Асада и его головорезов, которые убили их всех только по одной простой причине — эти люди помогли мне. Моран отрицательно замотал головой. — Забыла, чему я учил тебя? — с укором спросил он. — Тебе никогда не избежать жертв. Каждый твой шаг тянет за собой последствия, и пока ты не научишься с ними мириться… — … они будут преследовать тебя, — закончила Ева уже давно знакомую мантру. — Именно, — кивнул Себастьян. — Ты ведь понимала это. Раньше. — Раньше было проще. — Сидеть перед монитором и отдавать приказы всегда проще, чем исполнять их, — эти слова могли прозвучать грубо, но Моран знал — Ева узрит в них ту самую истину, которую он так долго пытался ей пояснить. — Не думай о тех людях. Двигайся дальше и делай свою работу. Это придаст их смерти больший смысл, чем постоянные самобичевания. Воцарилось молчание. Их обрывистый диалог так и застыл на ноте неопределённости, пока последние его отголоски не утихли, а Ева вновь углубилась в работу. И Моран уже готов был покинуть гостиную и её компанию, когда в комнату вошёл Мориарти. Он держал в руках сотовый и казался слегка взбудораженным. — Что-то случилось? — спросила Ева. — Звонил Йозеф, — сказал он. — Гасан Асад сбежал. Ева и Моран нервно переглянулись. На лице Брэдфорд отразился истинный ужас — и Себастьян мог поклясться, что уже видел это выражение раньше. С таким взглядом Ева смотрела в глаза своему жестокому дознавателю во время допроса под номером 308 в одной из камер венгерской тюрьмы. Похоже, у них появилась ещё одна лишняя проблема.

***

Он брёл вперёд без разбора. Просто шёл в предрассветных сумерках, ощущая дыхание ветра на своём перепачканном кровью лице, и старался не думать о прошлом. Из рук его лоскутами свисали растрёпанные бинты, а одежда давно уже пропиталась мерзким запахом пота и строительной пыли. Чувства притупляла боль, что из истязающей тело пытки плавно переросла в перманентную часть состояния. Шрам от пули кровоточил, и Асад чувствовал, как под курткой растекается большое красное пятно. В горле пересохло. Пить хотелось больше, чем дышать, и Гасан уже чувствовал, как от дикой жажды вкупе с накатившей волной усталости его сознание утопает в белой полупрозрачной дымке. Спасением стала виднеющаяся вдалеке речная гладь Дуная, который делал небольшой изгиб прямо у черты города и мчал далеко на юго-восток — в сторону Черного моря. Как оказалось, он прошёл уже больше пяти миль, прячась в тёмных переулках и избегая любых мало-мальски оживлённых улиц, пока не вышел к большому подвесному мосту, что венчал собой начало трассы М0. Ну, по крайней мере, так было писано на англоязычном указателе. Садясь на обрывистый берег прямо у подножья моста Мегьери, а именно так величали это диковинное дитя современной архитектуры, Гасан ощущал, как усталость окончательно берёт над ним верх. Смывая с лица засохшую кровь, он чувствовал, как голову охватывает мигрень, в ушах усиливается звон — последствие недавней перестрелки с теми венгерскими военными, — а совладать с телом становится всё сложнее. Перед глазами вновь было Её лицо — оно улыбалось ему, окутанное ярким солнечным сиянием, что путалось в чёрных волнах её длинных волос. Его щеки осторожно коснулась хрупкая ладонь — или, может, это всего лишь ветер, что дул с юга, принося с собой запах речной тины. Гасан больше не видел разницы между тем, что в его краях называют фата-морганой, и осточертевшей ему реальностью. Инас чудилась ему везде: в солнечных бликах на водной глади он видел её сияющую улыбку, сквозь шелест листвы ему слышался тихий шёпот. И вот уже вдалеке — там, где спокойные притоки Дуная омывают скалистый берег, среди лесной чащи, он видел тень, что словно вытанцовывала вместе с подрагивающими на ветру ветвями. Гасан знал, ему не добраться до неё. Он упустил Инас, позволил раствориться в вечности вместе с громким, пугающим звуком выстрела. Глядя на трясущиеся в треморе ладони, Асад представлял, как они сжимаются на шее той, что отняла у него последнюю надежду на счастливый конец. «Я убью эту суку», — подумал Гасан, ощущая, как его веки начинают тяжелеть под напором невероятной усталости. Асад уже готов был закрыть глаза, прислонившись к бетонному основанию моста, как вдруг услышал чей-то голос, доносящийся откуда-то сверху. Выглянув из-за громадной тени, что откидывал мост, он увидел стоящую у перил пару парней. Они были ещё совсем детьми — лет восемнадцать, не больше, — и в тот момент, когда Гасан приметил их, что-то активно обсуждали на венгерском. Из того, что он понял, — у парней были проблемы с машиной, которая вдруг заглохла посреди пустынного моста. Один из них — тот, что повыше — похоже, был владельцем авто. Он кричал своему спутнику о дешёвом бензине и вечно указывал на машину, делая это с таким видом, словно на этой старой малолитражке весь свет клином сошёлся. Навязчивая мысль словно сама по себе материализовалась в его затуманенном сознании, и Асад не стал ей противиться. Гасан с усмешкой глянул на стоявших наверху парней и, спрятав за пояс штанов армейский Глок, выглянул из-под тени моста. — Эй, — крикнул он, обращая на себя внимание. — Segítségre van szüksége?[1]

***

Они провели в Шеврье почти три недели, и время это, словно река — то вяло протекало своим привычным равнинным руслом, заставляя новых обитателей поместья скучающе поглядывать на календарь, то ускорялось, спотыкаясь о события, точно каменистые пороги, и уносило с собой в пугающую неизвестность, что была так похожа на спрятавшийся на конце обрыва водопад. Моран чувствовал — с каждой новостью о саммите или о передвижениях Асада младшего, который по последним данным, двигался на Запад, его всё сильнее затягивает в этот губительный водоворот перманентной напряжённости. Он уже забыл, когда в последний раз думал о чём-то далёком от Женевы, и сложившаяся вокруг атмосфера только способствовала его погребению в собственных мыслях. Ни один разговор — ни за завтраком, ни во время работы с чертежами, ни даже в те редкие моменты, когда он находил свободную минуту, чтобы выкурить свою сотую «последнюю» сигарету — не проходил без упоминания Асада (старшего или младшего), саммита Совета ЕС, бомбы Калво или всего вместе в равных пропорциях. И к тому моменту, когда их мгновения спокойствия подходили к концу, а до саммита оставалась одна лишь ночь, у Себастьяна не осталось больше сил. — Давай повторим твою часть, — обратилась к нему Ева так, словно за час до этого у них не было аналогичного разговора. — Не вижу смысла, — сухо ответил Себастьян, сосредотачивая всё внимание на грязном дуле своего старого, но проверенного Браунинга. Он стирал со стенок скопившийся порох и стоически делал вид, что не замечает раздражённых взглядов, которые ему посылает сидящая напротив Ева. Её дотошность в делах вроде Женевы была полезна, ведь во многом именно она уберегала его, Морана, от непреднамеренных ошибок и потенциальной гибели, но даже у такой навязчивой особенности характера должны быть разумные границы. Ева, казалось, хотела уличить саму себя в какой-то оплошности, когда устраивала эти ненавязчивые допросы. Каждый раз она умудрялась подметить некую деталь, которая казалась ей спорной, что заставляло её пулей вылетать из гостиной и прибегать через минуту — уже со стопкой бумаг и ноутбуком, чтобы проверить, всё ли верно в их расчётах. В какой-то миг Морана это просто достало, и он перестал поддаваться на попытки Брэдфорд в очередной раз прогнать его по их плану. — В твоих же интересах, чтобы мы предусмотрели всё, — отозвалась Ева после нескольких минут блаженной тишины. — Предусмотреть всё невозможно, — констатировал Моран, принимаясь вычищать от грязи пустой магазин для патронов. Взглянуть на взбудораженную Еву он так и не решился. — Просто давай… — она запнулась, — давай повторим хотя бы последовательность. Моран отложил пистолет на стол и с укором глянул на Еву. Первое, что бросилось ему в глаза, её лицо. Шрамов на нём не поубавилось, но те, что были, постепенно превращались в едва видимые розовые полосы, которые однажды исчезнут, позволяя ей без уже привычного содрогания смотреть в зеркало. Тени под глазами почти пропали, а разбитая губа медленно зажила. Здоровый сон и лечение шли на пользу Еве, и она постепенно превращалась в прежнюю дотошную версию себя, которая так любила выводить Морана своей чрезмерной скрупулезностью. — И что тебе это даст?! — поинтересовался с долей скептицизма Себастьян. — Какой прок от того, чтобы в сотый раз проговаривать план, если на месте всё и так покатится к чёрту, так же, как это было в Ливерпуле? Вспоминать те дни не хотелось, Британия была далёким прошлым, и всё, что там произошло, больше не казалось столь существенным. Но он хотел это сделать, он хотел напомнить Еве о том, что мир не живёт по предварительно составленному плану, и верить, что в этот раз что-то поменяется, глупо, если только ты не приверженец каких-то нелепых конспиралогических теорий. Но у Брэдфорд, как всегда, было своё мнение на этот счет. — Я буду там для того, чтобы этого не случилось, — возразила она. — Я всё ещё против, — ответил Моран. — Мне всё ещё плевать, — фривольно бросила Ева, заставив Себастьяна скривиться от раздражения. Весь этот разговор вдруг стал сильно напоминать ему те полуночные беседы, которые они вели на троих с Мориарти на протяжении последних двух недель, когда обсуждали ту самую злосчастную Женеву. Тогда, в одну из тех долгих ночей все предположения вдруг упёрлись в тупик неизвестности, и Моран от чего-то вспомнил миссию в Глазго, когда ему нужно было увести очередного клиента Мориарти — какого-то наркоторговца, кажется — из линии огня. В то время он впервые узнал о неком странном приспособлении, которое Ева позаимствовала у британской разведки, беспроводной гарнитуре размером с небольшую горошину, что работала на запредельно длинных расстояниях. На той миссии Ева впервые была с ним на связи — она вела его вперёд, помогая уйти из-под прицела снайперов, имея при себе лишь электронную карту и скудную картину происходящего благодаря местным камерам. — То, что мы выжили тогда, было чудом, — говорил Моран, не замечая странных взглядов, которыми обменивались его собеседники. Мориарти какое-то время смотрел на сосредоточенную Еву, после чего отпил немного виски из своего стакана и заговорил: — Думаешь, вы сможете повторить это? — О чём ты? — удивлённо спросил Моран. Он глядел на них — Еву и Джеймса — и на миг ему показалось, что из сумрака гостиной на него смотрят два отражения одной и той же личности. Какой-то общий знаменатель объединял их, и природа его утопала в двух парах глубоких карих глаз, которые практически мгновенно вспыхнули пламенем неподдельного интереса. Не дождавшись уточнений от Мориарти, Себастьян с выжиданием взглянул на Еву. — Он имеет в виду, смогу ли я провести тебя в посольстве, — объяснила Брэдфорд. Для Морана ответ был очевидным. — Нет, — отрезал он, не желая даже предполагать возможность участия Брэдфорд в этой операции. — А что ты скажешь, Ева? — спросил Мориарти своим спокойным размеренным тоном. Они вновь сделали это — в очередной раз обменялись долгими взглядами, в которых уже давно был заложен ответ на поставленный вопрос. — Я скажу, что это единственный приемлемый выход, который у нас есть, — констатировала Ева. Сейчас, вспоминая ту беседу, Морану искренне хотелось вернуться в миг, когда он решился нарушить повисшую тишину, и просто промолчать, позволяя ночи разогнать их всех — его, Еву и Джеймса — по разным углам этого гигантского дома. Но, увы, единственный путь, который предоставлял ему временной поток, — это строго вперёд, а потому оставалось мириться с последствиями собственной глупости и думать о том, что будет дальше. Спустя каких-то десять минут продолжительного молчания, что сопровождалось щёлканьем клавиатуры на ноутбуке Калво, который продолжала исследовать Ева, Брэдфорд вдруг нарушила тишину. — Себастьян, я… — она взглянула на Морана с поистине вселенской тоской во взгляде и тихо вздохнула, — я просто не хочу, чтобы ты пострадал. Меньше всего мне хочется думать о том, что любая моя ошибка может стоить тебе жизни. Бесконечный поток жалоб и укоров, которые всплывали в мыслях, остались невысказанными. Морану хотелось упрекнуть эту девушку в их общей глупости, но у него не было времени на то, чтобы с ней ссориться. Ему не нужно было смотреть на часы, чтобы знать, сколько часов у него осталось до начала конца, а потому Себастьян лишь натужно улыбнулся, пытаясь скрыть за привычным оскалом своё собственное волнение. — Выдохни, Ева, — сказал он с притворным спокойствием. — Всё будет в порядке. Мы ведь уже это проходили: ты говоришь — я делаю, ты ведёшь — я следую. Этот план лучше любого, что мог у нас быть. «Но он всё ещё слишком опасен», — добавил мысленно Моран, так и не решившись сказать это вслух. — Пообещай делать всё, что я скажу, — попросила с лёгким отчаянием Брэдфорд. Моран изогнул бровь и с усмешкой сказал: — Ева… Ему не нужно было говорить «да», чтобы она поняла, — он сделает всё, что она попросит. В ответ на его взгляд Ева легко улыбнулась. Глядя в её глаза, что потухли от невысказанных тревог и молчаливых сомнений, Моран сказал: — Мы делали это уже сотню раз. Буквально. Чего нам стоит сделать это сейчас, верно?! Ева сомневалась всего лишь миг, после чего утвердительно кивнула. — Да, конечно. Они просидели в гостиной ещё с полчаса и ближе к полуночи уже разошлись — Ева поднялась к себе, а Моран в своих ночных скитаниях забрёл туда, где не был с того момента, как прибыл в поместье. Дверь кабинета, в котором предпочитал проводить время Мориарти, была открыта. Мягкий свет настенных плафонов наполнял собой это тёмное помещение, окутывая его своей медовой пеленой. Джеймс стоял у дальнего шкафа и, казалось бы, даже не заметил прихода Морана. Он всё смотрел на небольшой предмет своих руках, предаваясь размышлениям. Подойдя ближе, Моран смог разглядеть то, что так заинтересовало Джеймса. Это было обычное, вполне себе заурядное фото, так похожее на его собственные семейные снимки. На нём были изображены трое — высокий мужчина лет сорока («Типичный местный магнат»), обнимающий русоволосую девушку, а рядом с ними разодетый в тёмную школьную форму широко улыбался маленький паренёк. На заднем плане фото возвышалось до боли знакомое поместье. — Кто это? — спросил Моран, указывая на фото. — Местные филантропы, — ответил Мориарти, откладывая фото обратно в шкаф. — Те, у кого Он отобрал это поместье. — Зачем хранить всё это? — со смесью отвращения и искреннего непонимания поинтересовался Себастьян. — Марк всегда любил трофеи, венчающие его победы. Он даже пытался превратить тебя в один из них. Они расположились на креслах у широкого окна, из которого сейчас была видна лишь тонкая полоса международной трассы, подсвечиваемая стройным рядом дорожных фонарей. Джеймс пил двадцатилетний бурбон, а Себастьян курил свою, возможно, действительно последнюю сигарету. — Ева говорит, он чуть не убил её на Сицилии, — отозвался Моран после пары затяжек. — В случае с Марком можно сказать, что ей повезло. Себастьян замер с сигаретой в руке, глядя на Мориарти, который словно стал ещё более напряжённым при упоминании Дауэла. Он мало что знал об их общем прошлом — Моран никогда не вдавался в детали, даже когда Мориарти однажды среди ночи набрал его номер и тоном, что не терпит возражений, попросил прикончить того консерватора Броуди, что когда-то давно хотел подставить Дауэла и отправить на пару десятков лет в Пентонвиль. Он просто делал, созерцая, как прежде крепкий союз трещит по швам благодаря браваде Дауэла и упрямству самого Мориарти. И вот теперь, когда с момента окончания их с Джеймсом сотрудничества прошло больше восьми лет, ему столь странно было наблюдать, как Марк с переменным постоянством мелькает в их жизни, зачастую делая это без какой-либо личной выгоды. Моран знал, тема семьи если не табуирована, то весьма неприятна для Джеймса, из-за чего у него давно уже возник резонный вопрос: — Она ведь не знает, кто он на самом деле? — Нет, — без промедлений ответил Джеймс. — И ты не спешишь ей рассказывать. — Не вижу в этом никакой надобности, — сказал Джеймс, отпив немного бурбона из своего стакана. — Ева — смышленая, но уж больно сентиментальная личность. Она живёт крайностями, и в этом её главная слабость. Чем меньше она знает, тем проще нам с ней работать. Эта мантра была знакома Себастьяну ещё с момента начала их с Мориарти сотрудничества. Своеобразная вариация на тему «меньше знаешь — крепче спишь» была лишь частью его сомнительной идеологии — важной частью, стоит сказать. И это вполне понятно. Джеймс никогда не отличался чрезмерной открытостью, особенно, когда дело касалось работы. Но сейчас Моран был уверен — его привычные выпады ничто иное, как банальное оправдание, завёрнутое в не самую заурядную упаковку. — И поэтому ты врёшь? — переспросил Себастьян. — Не хочешь спугнуть её правдой? — Мне нужен рассудительный спутник. — Чушь, — возразил Моран. Мориарти взглянул на него с легким замешательством. — Что? Себастьян лишь нервно хмыкнул и потушил свою недокуренную сигарету о небольшую античную вазу, которую ему было совсем не жаль. — Тебе никогда не нужны были спутники в этой дурацкой поездке, — продолжил Моран. — Ещё тогда, в Британии, я спрашивал себя — на кой-чёрт ты затеял этот цирк с отбором. Зачем было так утруждаться, подбирая нужную кандидатуру на роль того, кто будет обычным пушечным мясом? Но ответ был слишком простым, чтобы осознать его, — он сделал небольшую паузу, рассматривая странный узор на деревянном столе, что разделял их. — Тебе просто скучно. Одиночество настигает лучших из нас, и даже человек вроде тебя не сможет его избежать. Молчание, с которым Мориарти вслушивался в его слова, казалось непривычным, словно ему и вправду не было, что сказать. Моран знал, его слова в своём большинстве прошли мимо этого упрямого идиота, но у него было слишком мало времени, чтобы истратить его на бессмысленное молчание. — Ждёшь откровений? — с издёвкой осведомился Джеймс после того, как Себастьян умолк. — Не думаю, что ты на них способен, — Моран усмехнулся. — Я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на всё происходящее с высоты своего эго и принял очевидный факт. — Какой же? — Ты привязался к Еве, — эта простая фраза была чем-то большим, чем констатацией факта, — для Себастьяна она означала собственное ментальное поражение. — Не знаю, насколько сильно и долго ли это продлится, но пока ты не нашёл себе новое безумие, пообещай заботиться о ней. Мориарти, с подозрительным прищуром наблюдавший за ним всё это время, вдруг вздёрнул бровь и спросил своим язвительным тоном: — Что это, Себастьян? Прощальная речь? — Напутствие, — просто ответил Моран. — На случай, если нам не удастся завтра поговорить. И, не смотря на игривый тон беседы, они оба понимали, что это было сказано всерьёз.

***

Тучи сгущались над Женевским озером. Гасан уже вторые сутки пересекал бескрайние просторы швейцарской провинции, время от времени останавливаясь, чтобы пополнить запасы антибиотиков и отоспаться после тяжелой дороги. Машина, которую он раздобыл у тех венгерских парней, чьи тела сейчас мерно разлагались в лесной чаще у подножья моста Мегьери, пока не подводила. Старая малолитражка ехала вдоль прибережной трассы на скорости куда выше положенной. Всё шло по наспех скроенному плану. Сперва было несколько дней на восстановление сил в Венгрии, что растянулись едва ли не на неделю. Затем Австрия, которая далась ему тяжелее, чем предполагалось, — каждый день там приходилось делать длительные привалы, запивая пульсирующую боль ударной дозой антибиотиков. Сейчас же, спустя двое суток, что он провёл на трассе Е62, оставалась всего пара часов, до того, как Гасан пересечёт черту Женевы. Проезжая мимо побережья здешнего озера, Асад мельком поглядывал в сторону тех посёлков, что раскинулись на его скалистых берегах. Он знал, где-то там, в паре миль от него, в своей вилле сидит Зейд Асад, который когда-то давно стал отцом для него — молодого парня, что слишком рано потерял своих родителей. Глядя на водную гладь, Гасан думал о детстве. В памяти непрерывным потоком сменялись картины из прошлого: Вот он — маленький мальчик, лет восьми, не больше, бегущий навстречу отцу — настоящему отцу, что только-только вернулся со службы у Асада. Наиль Имам — так его звали. Гасан помнил это имя так же хорошо, как он помнил большие тёплые ладони, что крепко обнимали его, и тихий, вечно спокойный голос, которым папа рассказывал ему давние легенды о предках. Для мальчика отец был всем миром — величайшим мудрецом и храбрым воином, защитником и иконой, чем-то большим, чем сам бог, в которого Гасан никогда на самом деле не верил. И вот на улице темнеет. Отец собирает их с матерью за столом и заводит долгие беседы о его, Гасана, будущем. Он говорит, что хорошо бы отдать его в приличную школу, туда, где ещё не бомбили, туда, где спокойно. А потом — армия, ну конечно. Ведь нельзя стоять в стороне, когда страна погибает под гнётом чьих-то амбиций. Мать всё кивала, а Гасан думал, как бы поскорее ему выбраться из кухни, а затем — на улицу и прямо до садов, где его должна ждать Инас с её новым другом — щенком ретривера по имени Джек. Под конец ужина отец, как обычно, потрепал его по голове и приказал слушать мать, иначе это ну совсем не годится. Он всегда пытался быть строгим, иной раз даже крикнуть мог, но никогда не смел даже замахнуться ни на него, ни уж тем более на маму. Наиль Имам хотел воспитать сына достойным человеком, вечно указывая на своего босса («Брата, Гасан») и приговаривая: «Смотри на господина Асада и учись у него тому, чему я сам не могу тебя научить. Он — достойный человек». Знал бы отец, что этот достойный человек однажды сведёт его в могилу. Гасан резко свернул на одном из перекрёстков, чем едва не поспособствовал, как минимум, трём авариям. Позади слышались завывания клаксонов, рёв моторов и сдержанный немецкий мат, но ему уже было плевать. Гасан мчал вдоль побережья, минуя Лозанну, а вся какофония из громких звуков смешалась в уме с горькими воспоминаниями и превратилась в хлопок выстрела. В глазах на миг потемнело от воспоминаний. Это был его десятый день рождения. Мама обещала приготовить его любимую курму из утки[2] и сладкий фирни[3] на десерт. Целый день она возилась на кухне, пока папа был на работе, а сам Гасан носился по двору в поисках ключей от отцовского мотоцикла, который совсем скоро («Когда ты будешь хотя бы до педалей доставать») станет его. Сегодня он мог не обходить курей, мог не подкрашивать ограду и даже не носил воду из источника. В этот день Гасану можно и нужно быть тем, кем он, в сущности, и являлся, — ребёнком. Вечером, когда стол уже был накрыт, а по кухне разносились ароматы тимьяна и кардамона, которые мама добавила к утке, Гасан, как и в любой другой день, сидел на подоконнике и ждал отца, задорно болтая своими по-детски короткими ногами. Тьма уже поглотила пригород Кабула, и Гасан смиренно ждал, рассматривая мерцающие огни, что то вспыхивали, то гасли где-то поблизости города. Они напоминали ему фейерверки из книжек, которые ему показывала Инас. Затем перед их домом остановилась машина. Он помнит ужас, что отпечатался на лице отца, когда он вбежал в дом и приказал матери собирать вещи. На город должны были сбросить бомбы. Огни вдалеке оказались вовсе не фейерверками — это были залпы из пулемёта, что сейчас решетили здание военного комиссариата. Маленький Гасан смотрел на своих испуганных родителей и не мог понять, что же будет с ними дальше. Он нервно поглядывал на мерцающие вдали огни и едва не упустил того мгновения, когда отец остановился, бросив на пол сумку с вещами, и присел рядом с Гасаном. — Беги в машину к Саиду, — приказал он. — Там безопасно. Мы скоро придём. Уже сидя в салоне джипа, он слышал звуки выстрелов, что прогремели где-то поблизости. Хлопок — и отец валится на землю. Ещё один хлопок — и напуганная мама падает замертво рядом с ним. Гасан плачет, он кричит Саиду, чтобы тот выпустил его из машины, чтобы позволил вернуться к родителям, но тот лишь закрывает двери за замок и трогает, увозя его к Зейду Асаду — туда, где никогда не бывает безопасно. Рёв мотора набатом звучит в мыслях, и Гасан сильнее сжимает руль. Он выпивает ещё две таблетки новокаина, пока минует Ньон — последний большой город на пути к Женеве. Легче не становится. Тело привыкло. Останавливаясь в пробке рядом с Коппе, Гасан падает лицом на руки, что сжимали руль, и крепко зажмуривает глаза. В бардачке лежит армейский Глок, и на миг он ощущает непреодолимое желание поднести его холодное дуло к виску и закончить эту пытку. Но звуки выстрелов не отпускали его, и Гасан вспомнил Её — девушку, что отняла у него самого дорого человека в этом грязном жестоком мире. Ева Брэдфорд сейчас, наверняка, счастливо коротает дни до саммита, надеясь на то, что всё пройдёт так, как ей того надо. Её дружок Себастьян Моран, о котором он разузнал не так давно, тоже там. Гасан убьет их всех — вздёрнет на ближайшем столбе, как это когда-то делал со своими врагами Асад. И уже только ради этого прекрасного зрелища умирающей в агонии Евы Брэдфорд стоит пожить ещё несколько часов.

***

Утро перед саммитом выдалось пасмурным и на удивление ветреным. Весь шарм французской провинции поник под давлением тяжелых дождевых туч, что широкой полосой рассекали небо над швейцарской границей. Женева, опоясанная со всех сторон альпийскими склонами, нашла своё место на небольшой равнине у самого берега одноимённого озера. Низкие дома в традиционном швейцарском стиле, с лёгкими нотками французского изыска, что были видны с холма на въезде в город, разделяли ровные, словно под линейку улицы, а вдали, прямо у берега, из воды вырастал неимоверной высоты фонтан — местная визитная карточка. Себастьян бывал в Женеве, но никогда прежде не находил её столь угрожающе прекрасной, как сейчас — в это пасмурное весеннее утро, когда солнечный свет преодолевал преграду из грозовых туч и редкими лучами освещал округу. На въезде были пробки — без этого не обходилось ни одно важное политическое событие в Европе. Моран медленно тащился вперёд, минуя десятки светящихся знаков с очевидными словами «Stau- Embouteillage- Ingorgo»[4], которые означали лишь одно: в ближайший час им не выбраться из этого столпотворения машин. Ева ехала позади — через три машины, если быть уж до конца точным. Идея разделиться принадлежала ей и имела под собой весьма веский аргумент. Асад вполне вероятно мониторил трафик вблизи Женевы, и, если его люди вычислят кого-то одного из них, у второго ещё останутся шансы выбраться. Мориарти назвал это решение рассудительным, а Моран без лишних слов согласился, поставив лишь одно условие, — он будет впереди. Ещё одним предложением Евы было настроить оборудование перед отъездом, а потому теперь Себастьян постоянно тянулся к уху и поправлял небольшой наушник, который то и дело отвлекал его своим тихим жужжанием. «Что там у тебя?» — спросил до боли знакомый голос в динамике, когда машины впереди стали ускоряться. — Проезд открыли, — ответил Моран, трогаясь с места. На самом въезде его настигла странная, иррациональная паранойя. Себастьян всё глядел по сторонам, присматриваясь к полицейским, которые регулировали движение скопившегося потока машин. Каждый из них мог оказаться тем самым человеком Асада, который при первом взгляде на него или Еву выудит спрятанный за поясом пистолет и без промедления выстрелит. К счастью для них с Брэдфорд, всё прошло как никогда гладко. Миновав последний пост полиции, Себастьян выдохнул с облегчением и, глянув на электронную карту, сказал: — Нам направо. «Я помню», — ответила Ева. В зеркале заднего вида он заметил её серую Ауди, сворачивающую за ним в один из узких проулков. Здания, что находились здесь, были в аварийном состоянии и подлежали сносу, исходя из того, что говорится на официальном сайте женевской мэрии, а потому единогласно было решено разместить Еву со всем её оборудованием здесь — в квартале от посольства. Оставив машину на обочине прямо напротив входа, Моран вышел из салона и подошёл к Еве, что как раз припарковалась в соседнем проулке. На плече у неё болталась сумка с ноутбуком и какими-то передатчиками, которые им, по просьбе Брэдфорд, прислал Дауэл. Моран никогда не вникал в детали Евиной части плана, он, в любом случае, ни черта не смыслил в этих шпионских приспособлениях и длинных терминах, что буквально знаменовали всё её существование последние несколько лет. У них с Брэдфорд всегда были разные спектры обязанностей — она занималась технической частью работы, делала расчёты, изучала локацию и прорабатывала план, в то время как Моран занимался воплощением всех этих, временами, запутанных идей в жизнь — искал людей, деньги, оборудование и, порой, (как в деле с Женевой) сам становился частью этого налаженного процесса. Сейчас же его участь во всём подготовительном процессе операции сократилась к помощи с установкой оборудования. Он вызвался донести все Евины приспособления к небольшой пустынной комнате на третьем и последнем этаже заброшенного дома и даже услужливо разложил найденные в поместье небольшие стол со стулом, за которыми будет работать Брэдфорд. — Сколько у нас времени? — спросил Себастьян, глядя из окна на здание британского посольства. — Час до начала саммита, — ответила Ева. — Он уже должен быть там. Я заведу таймер, чтобы не потеряться во времени. — Мне тоже стоит? — уточнил Моран. — Не нужно. Будет только отвлекать. Себастьян всё бродил вдоль пустынной комнаты, вслушиваясь в эхо собственных шагов, и мельком поглядывал на Еву, что уже в сотый раз, наверное, проверила соединения на всех приборах, коих было не так уж и много — всего-то ноутбук с зарядкой и портативный передатчик, что отдалённо напоминал заурядный роутер. — У тебя всё готово? — спросил Моран, подходя к Брэдфорд. — Да. Все камеры подключены, — бросила она, не отрываясь от монитора. Ева всё вводила какие-то данные, проводила калибровку сигнала, возилась с настройками адаптера и, казалось бы, даже не замечала того пристального взгляда, с которым на неё смотрел Моран. Странно, но только сейчас, на пороге этой безумной миссии, он осознал, насколько сильно соскучился по Еве за прошедшие полгода. В эти ускользающие мгновения спокойствия он словно заново взглянул на неё — девушку, которую ему когда-то давно довелось спасти. Она больше не нуждалась в его защите, эта самоуверенная и упрямая барышня. За месяцы в компании Мориарти она научилась убивать, смогла постичь, что такое смерть во всех её проявлениях, и обрела самую надёжную защиту от любых проблем. Настало время отпустить её. — Что-то не так? — донеслось до него откуда-то снизу, и Моран резко одёрнул себя, взглянув в ту сторону, откуда исходил голос. — Нет, всё… — он прочистил горло. — Всё в порядке. Я пойду, наверное. — Удачи, Себастьян, — сказала Ева. Он лишь наспех кивнул и молча покинул пустынную комнату. Уже выходя на улицу, Моран услышал тихое шипение у себя в наушнике, после чего там раздался голос Брэдфорд: «Как слышишь меня?» — Отлично, — бросил Моран, шагая через дорогу. — Вхожу в здание. Пропуск, что передал ему Дауэл, позволил Себастьяну без проблем пройти пост охраны, который располагался прямо у входа в посольство. Без лишних вопросов его впустили вовнутрь, после чего позади послышался громкий щелчок двери. Ловушка захлопнулась. Настало время действовать. Само здание посольства представляло собой довольно большое двухэтажное сооружение общей площадью чуть более тысячи квадратных метров. На первом этаже располагались приёмные кабинеты, миграционный центр и техническое помещение. Второй этаж занимали кабинеты посла, его заместителей и некоторых других работников посольства. Уборные и подсобные помещения находились в дальних частях каждого из этажей. Всё это Моран помнил так, словно перед ним сейчас был чертёж посольства. Войдя через парадную, Себастьян осмотрелся. В здании было многолюдно: десятки местных клерков перебегали из одного кабинета в другой, носясь со стопками бумаг, уборщики намывали пол, ворча себе под нос что-то на ретроманском[4], несколько охранников, стоявших у входа в миграционный центр, о чём-то тихо переговаривались, а большой настенный телевизор в прямом эфире транслировал новости о предстоящем саммите. Все эти звуки сливались в единую симфонию хаоса, в которой выцепить что-то примечательное было практически невозможно. Тем временем, драгоценное время сплывало, а где-то рядом бродил настоящий смертник, готовый подорвать всё это здание к чертям. Моран поторопился. Он брёл вдоль коридоров по давно намеченной схеме — сначала наиболее людные места, вроде миграционного центра и приёмных. Даже самой подозрительной личности поразительно легко потеряться в толпе, а потому сперва стоит заглянуть туда. «Есть что-то?» — спросила Ева, когда он рассматривал толпу арабов, что громко спорили о чём-то в очереди к оператору. — Нет, — ответил тихо Моран, выходя из миграционного центра. Покрутившись у входа в приёмные, он тоже не увидел никого хоть сколько то подозрительного, а потому со вздохом рапортовал, что направляется на второй этаж — туда, где сейчас заседал посол. «Сорок минут до саммита, — отозвалась Ева сквозь лёгкое шипение. — Тебе нужно ускориться». — Понял, — сказал Себ, сворачивая к лестнице. На втором этаже оказалось тихо — даже слишком тихо для такого времени. Все работники сидели в своих кабинетах, ограждённых стеклянными стенами, и предавались привычной рутине. Моран дошёл до двери с надписью «Посол Соединённого Королевства» и осторожно заглянул внутрь через прозрачную перегородку. Не заметив ничего необычного, он ещё какое-то время постоял рядом, чтобы удостовериться, что никто подозрительный не возникнет на горизонте, после чего направился к кладовке, где хранился различный бытовой хлам. Внутри оказалось пусто — никого и ничего, кроме болтающегося под потолком плафона и пары припёртых в углу швабр там не было. «Спускайся на первый этаж и проверь ещё раз миграционный центр, — сказала вдруг Ева. — Мне кажется, я видела там кого-то подозрительного». — Опиши его, — шепнул Моран, шагая по лестнице. «Мужчина, темноволосый, рост примерно 6.2[5], одет в синюю куртку. На голову накинул капюшон». — Лицо, — попросил тихо Моран, стараясь вызывать как можно меньше подозрений. «Не вижу, — ответила Ева. — Себ, он выходит из очереди, идёт в сторону коридора». — Иду, — бросил Моран, переходя на бег. Мчаться в толпе людей, норовящих столкнуться с тобой, не так-то просто. Морану приходилось расталкивать работников посольства и простых посетителей, уворачиваться от чьих-то резких выпадов и стараться уловить взглядом того подозрительного мужчину, которого заметила Ева. «К уборной», — буквально кричала в наушник Ева. И Моран без раздумий свернул вправо, едва не сталкиваясь с какой-то дамочкой из миграционного центра. Пробираясь сквозь толпы неспешных посетителей, что ждали своей очереди, мирно попивая кофе и ведя размеренные беседы на самых разных языках, Моран на миг подумал, что потерял след, как вдруг его взгляд наткнулся на высокую фигуру, стоящую в конце коридора. Мужчина, что смотрел на него, был напуган. Он кутался в синюю болоньевую куртку своими дрожащими руками, и с каким-то почти детским испугом глядел на то, что происходит вокруг. В какой-то миг, увернувшись от идущей по коридору дамочки, он нечаянно обнажил пояс, где в свете ярких потолочных ламп промелькнуло сияющее основание бомбы. — Нашёл, — выдохнул Моран, делая несколько медленных шагов вперёд. Мужчину перед ним едва ли не трясло. Он не мог и минуты простоять на месте — всё переступал с ноги на ногу и нервно смотрел по сторонам. Моран хотел воспользоваться его замешательством. Он шёл осторожно, словно ступал на минное поле, то и дело поглядывая на свою цель. Люди вокруг всё не прекращали свои долгие беседы, где-то вдали старшая работница громко отчитывала свою подопечную за то, что та потеряла стопку с документами, в телевизоре всё не умолкали разговоры о предстоящем саммите, а часы мерно отсчитывали уплывающие мгновения спокойствия. Мужчина в синей куртке замер. Моран остановился, не смея ступить и шагу. Он пронзал взглядом свою цель, ощущая, как время резко замедлило свой ход. Рука потянулась к пистолету, но так и не успела закончить это простое механическое движение. Мужчина в синей куртке вдруг резко сорвался с места и ринулся к уборным. И вновь ему приходилось бежать в толпе людей. И вновь цель, которую он только-только приметил, ускользала от него. Моран больше не заботился о том, чтобы быть учтивым. Он перестал извиняться за то, что бесцеремонно расталкивал всех на своём пути, впредь он даже не утруждался взглянуть на того, кого он нечаянно задел, пробираясь сквозь столпотворение из разношёрстных мигрантов. Ему было не до этого. Единственное, что заботило Себастьяна в тот момент, — это псих в синей куртке, который держал руку на спусковом рычаге. — Код деактивации бомбы! — рыкнул Моран в наушник, но его слова, похоже, так и не дошли до Евы, потерявшись где-то среди белого шума. «Что ты говоришь?» — переспросила она. — Код деактивации, — повторил с раздражением Моран. «Пятьсот одиннадцать», — ответила практически мгновенно Ева. Это казалось каким-то смертельным бегом с препятствиями — миновать все эти повороты многолюдных коридоров, перепрыгивать через тележки с бытовой химией, что таскали за собой уборщики, и расчищать себе путь в погоне за безумцем в синей куртке. Морану оставалось преодолеть каких-то десять ярдов, когда мужчина сделал последний рывок и вошёл в мужскую уборную. Моран ускорился и уже готов был снести с петель эту чёртову дверь, как вдруг услышал приглушённый щелчок. «Глушитель», — подумал он. «Себ, ты здесь? — спросила Ева. — Что там происходит? Почему ты стоишь на месте?» — В туалете же нет камер? «Нет, — ответила Брэдфорд. — А что…» — Я вхожу, — перебил он её и без усилий отворил дверь уборной. Внутри оказалось тихо. Никакого шума или суматохи — всё это осталось в многолюдных коридорах посольства. Здесь же, на сыром полу уборной Моран нашёл лишь бездыханное тело того мужчины, за которым он гнался. Из его затылка густой струёй вытекала кровь, оставляя багровые разводы на сияюще белом кафеле. Безжизненные глаза молодого парня устремились в бездну. Куртка на нём была расстегнута, и Себастьян мог констатировать наиболее ужасный факт — на парне не было пояса со взрывчаткой. Позади послышался тихий скрип, что заставил Морана резко развернуться. Дверь медленно захлопнулась, открывая перед Себом прислонившегося к стене Гасана Асада. В одной его руке покоился армейский Глок с самодельным глушителем, а в другой сияла своим отполированным корпусом бомба. — Здравствуй, Себастьян, — заговорил Асад своим низким хриплым голосом. Вид у него был ужасен — глаза покраснели, словно у заядлого наркомана, руки подёргивало в лёгком треморе, а крепкое тело вдруг, словно ссохлось от невыносимой боли, и здесь, в ярком свете ламп было видно каждую его выступающую кость. Гасан Асад стал похож на избитого пса, что готов был разодрать в клочья любого, кто встанет у него на пути. — Лучше отдай её, Гасан, — сказал Себастьян, выставляя перед собой Браунинг. «Господи», — отчаянно вздохнула Ева, но Моран слабо слышал её. — С чего бы мне вдруг отдавать её?! — Гасан с ядовитой усмешкой покосился на бомбу. — Зачем она тебе? — Хочу закончить начатое. Моран с непониманием покосился на Гасана, ожидая хоть каких-то объяснений. Ему нужно было что-то, за что он мог уцепиться, — фраза, слово, эмоция — что угодно. Но сейчас, глядя на Гасана, Себастьян не видел ничего кроме бездны чистого безумия, которая всё глубже затягивала его, отдаляя от реальности. — А знаешь, — сказал Асад, взводя курок. — К черту. Прогремел выстрел. Моран ощутил жжение в бедре, куда едва не попала пуля. К его счастью он успел увернуться и заработал всего лишь глубокую царапину, но даже этого хватило, чтобы на миг выбить его из колеи. Он не заметил, как ошалевший Асад приблизился к нему, скорчившемуся от резкого приступа боли, и с силой зарядил прикладом в висок. — Ты слышишь выстрелы, Себастьян? — кричал он, замахиваясь ещё раз. Второй удар должен был прийтись на челюсть, но Моран вовремя опомнился и с силой вцепился Асаду в руку, одним сильным движением отталкивая его от себя. Резкие выпады вызвали приступ поистине адской головной боли. В глазах потемнело, и Моран через силу пытался вернуть фокус тому, что он видит. Уши заложило, а тело словно не слушалось его. Схватившись за раковину, Себастьян встал крепко на ноги и без промедлений наотмашь выстрелил, попадая Асаду в руку. Послышался громкий истерический крик. Гасан зажал кровоточащую рану, казалось бы, не обращая внимания на выпавший из рук пояс, что отлетел к дальней стене. — Твою мать, — крикнул он, глядя на стекающую на пол кровь. Асад попытался выстрелить ещё раз, и на этот раз Моран не стал медлить с реакцией. Он увернулся от пролетевшей мимо его головы пули, что попала в висящее позади зеркало, и со всей силой навалился на Гасана, вталкивая его в одну из туалетных кабинок. Припечатав Асада к стене, он выбил из его рук оружие и стал проходиться кулаками по его лицу, не испытывая ни малейшей жалости к тому существу, что сейчас извивалось в его руках. Он наносил удар за ударом, ощущая, как под руками крошатся кости, бил с такой силой, словно перед ним вовсе не человек — животное, не имеющие никаких представлений о морали. В памяти Морана всплывали кадры из допроса номер 308, и он хотел, он искренне жаждал, чтобы Асад испытал всё то, что перенесла Ева во время той пытки. Где-то на периферии голос Брэдфорд уже давно сорвался на крик и пытался привести его в сознание, но Себастьян не слышал его. В его висках пульсировала боль, по венам разносился адреналин, а в голове не осталось ни единой связанной мысли. Всё, что видел Моран, — лицо психопата, который вопреки всем пыткам ни на миг не переставал пугающе улыбаться. Спустя какое-то время, когда приступ всепоглощающей ярости прошёл, а на лице Гасана прибавился с десяток новых гематом и ссадин, Моран остановился. Он схватил Асада за шею и с силой потащил на себя, вытаскивая из кабинки. Пистолет его давно покоился где-то на полу, а сам Гасан, как истинный безумец, скалился, обнажая окровавленные зубы. — Ты слышишь звуки выстрелов, Себастьян? — спросил он вдруг, чем вызвал у Морана мимолётное замешательство. Миг — и он чувствует, как что-то острое пронзает его грудь в том месте, где в бешеном ритме заходилось сердце. Моран смотрит на руку Асада и видит в ней карманный нож — точно такой же, как тот, которым он однажды пытал Еву. Себастьян пятится назад, чувствуя, как постепенно ему перестаёт хватать воздуха. Кровь заполняет лёгкие, а глаза больше не улавливают действительность. Второй удар пришёлся на солнечное сплетение. Нож пронзал кожу, рассекая тонкие стенки тканей, и Себастьян чувствовал, как окончательно теряет координацию. Он схватил Асада за руку, что сжимала рукоять, и со всей оставшейся силой оттолкнул в сторону. Клинок провернулся в теле и с лёгкостью вышел, обнажая кровавое лезвие. Себастьян больше не мог держаться на ногах. Он зашагал назад — к небольшому решётчатому окну — и, когда его взгляд упёрся в очертания металлического пояса, Моран позволил себе медленно осесть на пол. Асад ещё говорил что-то о справедливости и о причудах судьбы, размахивая окровавленным лезвием, но Себастьян не слышал его. Он осторожно подтянул к себе пояс, стараясь не издавать громких звуков, и дрожащими руками набрал заветную комбинацию. Пуск. Асад умолк. Подняв лежащий у раковины пистолет, он довольно взглянул на Морана. Уходящие силы позволяли Себу рассмотреть очертания человека, стоящего напротив, но он слабо понимал, кто это на самом деле. В груди больно сжималось сердце, а последние капли воздуха утонули в кровавом кашле. — Это тебе больше не понадобится, — сказал Гасан, отодвигая ногой пояс. Моран не знал, что происходит вокруг, — он больше не видел ничего, кроме кромешной тьмы, что захватывала его в свои цепкие объятия. Стало холодно. Из окна подул лёгкий весенний ветер, и Себастьян вдруг ощутил что-то металлическое, упирающееся в его лоб. — Последнее слово? — спросил хриплый голос, исходящий откуда-то сверху. — Б-беги, — прорычал из последних сил Моран, прежде чем раздался тихий щелчок. Тьма поглотила его без остатка.