Сквозь замочную скважину

«На заре новой эпохи происходит критический перелом сознания. Мысли о былом, о жизненном сменяются страхом перед бездной неизвестности. Люди, привыкшие к уставленному ходу событий, теперь должны научиться жить «не так», жить, с позволения сказать, «по-новому». Какое уж будет это «новое», да и новое ли оно вообще — вопросы, как говорится, образные и точные ответы на них просто не предвидятся. Чаще всего, перемены в сознании происходят не мгновенно — это всё издержки людской природы, которая, словно заправский конъюнктурщик, требует времени на обработку всей положенной информации, а лучше всего — в материальном виде, так чтоб и поглядеть и оценить своим псевдокритическим мышлением можно было… Вроде договора о распаде СССР или дула АК-47, приставленного к виску бравым афганским солдафоном. Один мой старый знакомый однажды сказал: «Больше чем на самих себя мы любим смотреть только в прошлое. Оно подобно зеркалу, которое мы ставим перед собой в душной комнате. Иногда мы поглядываем туда, а кристально чистая поверхность в то время становится всё более запотевшей от влаги времени, скрывая от нас все неприятные детали и облачая былое в лёгкий сентиментальный блюр. По моему мнению, лучше разбить зеркало…» Ева захлопнула книгу и бросила в сторону. Монография некой С. Далтон, которую она откопала в закромах богатой библиотеки Дауэла, с грохотом упала на пол ванной. По поверхности мутной воды, в которой она лежала последние полчаса, пошла лёгкая рябь. На миг показалось, что из щели в двери подул легкий ветер. Ева поджала под себя ноги, глядя, как из мыльной глубины один за другим показываются её шрамы. Шов на бедре, оставшийся после очередного допроса Асада, несколько глубоких царапин на голени, что появились после того, как её избитую волокли холодными коридорами будапештской тюрьмы. Казалось, время нарочито оставляет на её теле эти уродливые засечки — по одной за каждый прожитый день. И вот уже кривая её жизни отпечаталась белёсыми следами на теле, напоминая Еве, как дорого ей обошёлся каждый новый вздох. Ей тяжело смотреть на себя. Ева никогда не страдала излишним самолюбованием, а уж в последние годы, когда поводов смотреть в зеркало чаще, чем два раза в день не было, эта черта постепенно атрофировалась в ней, как ненужная в ходе деструктивной эволюции сознания. Но никогда ещё Ева не испытывала такого отвращения, созерцая собственное тело. Она поднесла руку к выступающей отметине на бедре и медленно провела пальцами по её гладким краям. Боли не было, но омерзение осталось. Тихо выдохнув, Ева обняла руками плечи, пытаясь ощутить материальность собственного тела. Оно всё ещё казалось чужим — инородной оболочкой, в которую её облачили прескверные обстоятельства. Везде и повсюду на ней проглядывались следы одного человека, который теперь неспешно гнил в безымянной могиле на женевском кладбище. Глядя на собственное отражение в мутной водной глади, Ева на миг не смогла отвести взгляда. Из пенной глубины на неё смотрела пара карих глаз — они не были похожи на её собственные — темнее, глубже, красивее. Вокруг глаз медленно стал вырисовываться женский силуэт — скулы, лоб, полные губы и длинные смоляные волосы, обрамляющие лицо своими гладкими волнами. Глаза были пустыми, их зоркий взгляд пронзал Еву своим мёртвым холодом, заставляя невольно поёжиться. Из глубин на неё смотрел монстр, кракен, готовый утащить её в своё логово где-то в закоулках замочной скважины. Ева засмотрелась в эти глаза, словно пытаясь найти в них понимание. Однако в ответ получала лишь мёртвое осуждение. Неподалёку послышался скрип, и оголённых плеч коснулось холодное дыхание ветра. На мгновение Еве показалось, что глаза из глубины ей подмигнули. Но она этого так и не увидела, ведь перевела свой взор на дверь ванной, что теперь была открытой. На пороге стоял Джеймс. В своей тёмно-синей рубашке с закатанными до локтей рукавами он всё ещё мог показаться угрожающе опасным — таким и являлся, — но для Евы этот вид отдавал чем-то непривычно домашним, а от того нравился куда больше его привычных строгих нарядов. Джеймс не заходил дальше двери. Он смотрел на Еву с расстояния приемлемой близости и с непоколебимой бесстрастностью рассматривал видимые части её тела. Этот взгляд сложно было назвать осуждающим или пренебрежительным — Джеймс сам был не понаслышке знаком со шрамами, но его боевые ранения всё ещё оставались для Евы загадкой. Сама же она теперь была перед ним, как распахнутая книга — автобиография. Детство отпечаталось на тонких фалангах пальцев старыми шрамами от ударов учительской линейки, которой её втайне от родителей лупили в частной школе. Юность расцветала на коленях белыми следами от старых царапин, которые Брэдфорд понасадила себе, пока рассекал родной Трурро на новеньком велосипеде, разнося отцовские заказы. Запястьями струились отметки её студенческой молодости — несколько старых следов от стекла и царапина, полученная во время очередной факультетской попойки. Страница перевернулась. Рёбра были усеяны шрамами её фривольной и опасной взрослости. Годы, когда былая юношеская спесь уже должна кануть в пучине рационального мышления, легли на её тело мириадами мелких и не очень шрамов, несколькими кривыми швами и уж совсем неприглядными рваными ранами, что только-только начали заживать. Ева чувствовала себя мерзко. Она с силой прижала к себе руки, скрывая грудь. И что-то нелепое было в её движениях. Что-то, от чего давно стоило избавиться в присутствии Джеймса. Ведь он смотрел на неё без доли омерзения. Глядя на Мориарти, Ева не видела ничего, кроме скупого понимания и лёгкой доли злости — не на неё, скорее всего. Однако взгляд этот всё ещё её нервировал. — Зачем ты пришёл? — тихо спросила Ева, пытаясь совладать с собственной неловкостью. — Я писал тебе час назад, но ты не ответила. — И ты резонно предположил, что можно врываться в ванную без стука? Ева всё рассматривала блики от потолочной лампы, мерцающие на водной глади, так и не решившись сойтись взглядом с Джеймсом. Мокрые волосы, изрядно отросшие за последние несколько месяцев, спадали на лоб своими вьющимися прядями, но смахнуть их Ева не могла. Руки крепко сжались в замок на её груди, и разомкнуть их было невозможно. — Я бы не пришёл, если бы это не было важно, — сказал Джеймс с присущим ему пренебрежением. — Безусловно… — Ева нервно усмехнулась. Она едва поёжилась от холода, когда со стороны двери послышался шорох. Спустя миг, над ней уже навис, подобно тени, Джеймс, который без лишних церемоний присел на край ванны. На миг показалось, что всё это — чистый сюр, иллюзия, навеянная навязчивыми мыслями. По лицу прокатилась холодная капля, упавшая с волос. Казалось, что Ева плачет, но её эмоции закончились два месяца назад, где-то между Женевой и Шеврье, когда позади сияло зарево разгромленного Зала заседаний Совета ЕС, а в мыслях раздавался зловещий щелчок выстрела. И она раз за разом умирала, ощущая, как фантомная пуля рассекает её голову. Капля упала в воду, создавая лёгкую рябь. — Ева, — позвал её Джеймс. Брэдфорд так и не обернулась. Она смотрела вперёд своим пустым взглядом, постепенно теряя ощущение реальности. Её взгляд блуждал по ослепительно-белому кафелю, покрывавшему стены, а мысли вновь раз за разом возвращались к ранам прошлого. Где-то на предплечье заныл шрам от ржавого гвоздя, что полоснул по руке, пока Брэдфорд выбиралась из своего укрытия в женевской заброшке. — Что? — тихо спросила Ева. — Взгляни на меня. Это уже становилось смешно. Ева чувствовала себя провинившимся ребёнком, которого вот-вот должны были отчитать. И Мориарти прекрасно мог бы сойти за моралиста, если бы не все его былые грехи и полный разлад с совестью. Поэтому Ева резонно ждала от него чего-то возвышенно-циничного — какой-то очередной длинной речи на тему её самоопределения, которой обычно заканчивались их вечерние беседы, или, как минимум, привычной издёвки. Поднять взгляд оказалось труднее, чем она предполагала. Брэдфорд выпрямилась, упираясь спиной в холодную стенку ванной, и, не размыкая рук на груди, подняла свой взор на Мориарти. — Чего ты хочешь, Джеймс? — устало спросила она. — Дай руку, — не попросил — потребовал Мориарти, и Ева оказалась в лёгком трансе от его слов. Она нервно смотрела на протянутую ладонь, ощущая, как хватка собственных пальцев постепенно слабеет. И вот она уже осторожно протягивает руку в ответ и вместе с тем невольно чувствует, как часть её воображаемой брони растворяется в тёплом воздухе ванной. Джеймс ловко ухватил её предплечье и аккуратно провёл большим пальцем по свежему шраму. — Болит? — спросил он. Ева сглотнула. По телу прошла лёгкая дрожь. Шрам болел, остатки ржавчины всё ещё не вымылись из краёв раны, как бы Ева не обрабатывала её, но Джеймсу об этом знать не стоит. — Нет, — ответила она. Мориарти криво усмехнулся и отрицательно замотал головой. — Не сдерживай боль, — сказал он, и в этих словах не было приказа или ожидаемого укора, нет. Это была просьба — сухая, неприкрытая просьба открыть ту часть натуры, которую Ева старалась держать подальше от посторонних глаз, пряча за сцепленными зубами и натянутыми улыбками. И ей хотелось открыться, хотелось взреветь во весь голос от пульсирующей боли, что проносилась телом, огибая каждый кривой шов, каждую рваную царапину и глубокую ссадину. Вот только, как это сделать, Ева не знала. — Я уже привыкла, — искренне призналась она. — Я знаю, — Джеймс вновь провёл по шраму, слегка надавив на него большим пальцем. Ева всё ещё ничего не ощущала. — Моран показал мне видео с допроса. Тебе не стоило молчать. — Болтливые долго не живут. Старый закон допросов, которому меня научил Марк Дауэл, — Ева невесело усмехнулась, и взгляд её вновь упёрся в водную гладь, на которой она больше не видела тех мёртвых глаз — теперь из мутной глубины на неё смотрело два кривых отражения — злодей-консультант в своём домашнем обличии и его полумёртвая спутница, которой всё ещё есть, что терять и ради чего терпеть эту немыслимую боль. — Да и к тому же, — заговорила после небольшой паузы Ева, — от этого зависела не только моя жизнь. — Ты в мученики заделалась? — с нескрываемым сарказмом спросил Джеймс. — Нет, — выдохнула Ева, перехватывая его руку своей и осторожно сплетая их пальцы вместе. На её губах заиграла лёгкая улыбка. — Просто понимаю, что без тебя этот чёртов континент и дня не протянет. Асад сожрёт его и не подавится. Лицо Джеймса было ближе, чем она могла предположить. Ева смотрела на него снизу, ощущая, как чужое тёплое дыхание касается её лба, а губы проводят поцелуем по виску, оставляя после себя лёгкое жжение. И ей хотелось утонуть в этих ощущениях, хотелось сохранить этот момент в вечности и переигрывать его заново, раз за разом, оставаясь в душной ванной среди тёплого пара и мутной воды, что постепенно скрывала в своей глубине её уродливую натуру. Здесь было безопасно — в этом неприметном уголке пустынного французского поместья, которого ещё не коснулась безжалостная рука хаоса, царствующая нынче на просторах Европы. — Мы покончим с ним, — сказал Джеймс с немыслимой искренностью намерений. И Ева верила ему, но собственный страх заставлял усомниться в реальности столь прекрасной перспективы. — Откуда такая уверенность? — спросила она. — Кое-что изменилось. — Что? — Спустись вниз и увидишь, — загадочно ответил Джеймс, после чего поднялся и пошагал к выходу. Ева завороженно смотрела ему вслед, пытаясь осознать то, что он ей сказал. Последние месяцы в их деле с Асадом не было никаких продвижений — всё застопорилось прямо после Женевы — Совет ЕС всем своим складным составом взлетел на воздух, в Европе воцарился траур, плавно перешедший в массовые, воинственно настроенные манифестации, а виновник этого коллапса затаился в одном из своих многочисленных убежищ, выжидая лучшего момента, чтобы нанести свой следующий удар. И даже их переменчивый, но всё же надёжный информатор в лице Дауэла больше не выходил на связь. Только потом, спустя какое-то время после взрыва, Ева узнала, что Марк был в Женеве. И пусть ей не было жаль его, пусть она не скорбела по этому психу, стоило признать — без его помощи у них исчез единственный достоверный источник информации, который привносил хоть какую-то ясность в этот бесконечный поток из событий. Уже одеваясь, стоя у небольшого настенного зеркала, Ева всё гадала, что ждёт её внизу. Безо всяких сомнений это было нечто стоящее, и от этого становилось ещё более страшно. Ева знала, кто такой Зейд Асад и на что он способен, — события недалёкого прошлого позволили ей вблизи рассмотреть безжалостную и циничную натуру этого человека. Порой, вспоминая холод армейского Браунинга, из которого она застрелила обоих его детей, слыша зловещий хлопок выстрела, Ева ощущала на себе его взгляд. Эти глубокие карие глаза — холодные демонические бездны, так похожие на те, которые унаследовала Инас, глядели на неё своим фантомным взором, прожигая невидимой яростью. И Еве становилось дурно от собственной власти, она чувствовала тяжесть оружия в своих руках и понимала, что в тот миг только она — не Зейд, не Гасан и даже не Джеймс, а она — решала исход событий. В очередной раз ощущая на себе этот взгляд, Ева не могла сдержать ухмылки. Натянув первые попавшиеся под руку вещи, Ева прихватила с собой сотовый, на котором было четыре новых СМС от Джеймса, и выбежала из смежной с ванной спальни. Первый этаж встретил её привычным холодом — какой бы не была погода за окном, плотные бетонные стены не позволяли просочиться сюда и капле летнего тепла. На стене, напротив дивана, где расположился Джеймс вместе со своими многочисленными заметками, больше не было той гигантской инсталляции из новостных вырезок и распечаток. На её месте красовался телевизор, который теперь вещал очередной выпуск международных новостей. — Ты хотел что-то показать мне, — напомнила Ева, подходя ближе. — Смотри, — Мориарти снял видео с паузы, и, вмиг замершая в неестественной позе диктор, заговорила своим приятным тонким голосом. Она вещала на французском, но Еве не сложно было уловить суть — речь шла о военной реформе ЕС. На экране мелькали кадры из прошедших по всей Европе митингов «За мир и порядок», венчавшихся как вполне себе либеральными лозунгами, вроде «Европа против терроризма», так и множеством откровенно шовинистичных и экстремистских заявлений, что только накаляли и без того напряженную обстановку. Вскользь были показаны кадры из Люксембурга, который вот уже второй месяц пребывал в трауре, поминая погибшую в женевском взрыве герцогиню Терезу Нассау. Со слов Джеймса, Еве не многое удалось узнать об этой женщине. Все, что ей известно, — Тереза Нассау была активным общественным деятелем, имела свой частный фонд в поддержку жертв войн на Ближнем Востоке, обладала авторитетом в узких кругах европейской знати и всем сердцем ненавидела Зейда Асада, который, по последним данным, был причастен к гибели её единственного сына. При виде её фото на экране, Ева невольно покосилась на Джеймса, который теперь казался ещё более напряжённым, чем прежде. Тем временем, диктор всё говорила о каких-то кадровых изменениях среди верхушки ЕС, после чего съемка очередной манифестации — в Амстердаме, кажется, сменилась панорамным видом на парадный вход Бундестага, где в тесном кольце из журналистов стоял новоиспечённый министр обороны ФРГ. В отличие от своего предшественника, который не запомнился Еве ничем, кроме своих длинных интервью на тему необходимости инициативы демилитаризации, этот парень был более лояльным к воцарившемуся хаосу. — Европа пошла по пути наименьшего сопротивления, и вот, к чему нас это привело, — говорил этот безымянный лидер мнений. — От имени всего федерального правительства я могу с уверенностью заявить, что, впредь, мы не допустим столь фатальной ошибки. И в этом нам поможет новая инициатива, разработанная совместно с обновлённым составом Совета ЕС. Последние несколько месяцев мы совещались со светлейшими умами нашего континента, пока не дошли до единого решения. И имя ему «Проект Баал*». И представить его я попрошу человека, который стоял у истоков этого революционного решения. Господа, встречайте — куратор проекта, владелец крупнейшего военно-промышленного холдинга в Европе, филантроп и мой дорогой товарищ, господин Зейд Хасан. В этот миг внутри Евы что-то оборвалось. Она смотрела на до боли знакомое лицо на экране и с трудом осознавала реальность происходящего. Казалось бы, всего миг назад она слышала его хриплый голос из барахлящего динамика в той богом забытой будапештской тюрьме — и вот он — серийный убийца и торговец смертью — на всю Европу вещает о важности сохранения мира. — Какого чёрта? — сорвалось с её губ. Асад добрые пять минут рассыпался в благодарностях за предоставленную честь, после чего ещё с десять минут потратил на пафосное вступление, в котором он вкратце уместил все стратегические ошибки ЕС — от тотальной бюрократизированности системы до откровенного ханжества в вопросах внутренней и внешней обороны. «Позёр», — думала Ева, вслушиваясь в затянувшуюся тираду о нарастающей опасности террористических актов в регионе. Ото всех этих резких фраз и спорных формулировок так и несло самолюбованием — Брэдфорд видела, какое немыслимое удовольствие приносила Асаду эта речь. И от этой мерзкой ухмылки, мелькающей на его грубом лице, было поистине противно. В памяти мелькали виды объятой дымом Женевы, устланный трупами дом семьи Байер, окровавленное тело Генриха Риттера, Моран… В руке вновь ощутилась фантомная тяжесть армейского Браунинга, и Ева очень хотела увидеть перед собой свою последнюю цель. Но сейчас она была слишком далеко, чтобы её догнала даже самая дальняя пуля. Зейд Асад с видом заправского дипломата теперь на весь ЕС вёл беседы о мире и посылал свои натянутые улыбки в десятки объективов камер. — Я вынашивал эту идею последние полтора года, — продолжал он свою торжественную речь, — с тех пор, как ситуация на Востоке усугубилась, а поток беженцев через наши границы стал превышать пятьдесят тысяч человек в год. Участившиеся случаи взрывов в местах массового скопления людей, как это было в конце прошлого года в Италии, а затем и женевские события только укрепили мою веру в то, что пришло время перемен. Проект Баал, который представил мой коллега, будет новой вехой в истории современной Европы. В рамках этой инициативы мы планируем не просто усилить оборонную мощь нашего региона, но и сделать нечто революционное. В наших планах создание единых европейских войск, которые обеспечат нам безопасность в случае непредвиденной внутренней или внешней агрессии. Как единоличный руководитель холдинга ARES inc. могу сказать, что наши эксперты совместно с французскими и итальянскими партнёрами уже ведут работы по составлению предварительного проекта в рамках этой инициативы, и уже вскоре мы сможем представить его на ваш суд… На этом прямое включение прервалось, и изображение парадного входа в Бундестаг сменилось яркой студией утренних новостей. Видео всё шло дальше, но Ева больше не вслушивалась в слова диктора. Она молча смотрела на экран, силясь осознать всё произошедшее. Начать стоило с того факта, что самый опасный человек во всей Европе теперь заправляет её безопасностью, а закончить вероятнее тем, что «Проект Баал» — это смертный приговор всей европейской демократии. Но мысли Евы словно не хотели складывать всё случившееся в единую, цельную картину. Перед глазами маячило лицо Асада, а в голове творился форменный коллапс. Ева даже не заметила, как видео на экране было поставлено на паузу. — Что скажешь? — спросил спокойным голосом Мориарти. — Это — пиздец, — сухо изрекла Ева. — У меня больше нет слов. Ты знал, что он планирует сделать? Мориарти отрицательно мотнул головой. — Нет. Но я догадывался, что подполье ему быстро надоест. Такие, как Зейд, не привыкли прятаться по углам и тихо творить анархию. Собственная неприкосновенность делает их идиотами. Им нужно внимание. Как говорил один мой враг: слабость гения — нужда в аудитории. Ева окинула взглядом бесчисленное количество заметок, что занимали всё пространство кофейного столика. Каждая из них знаменовала собой какой-то шаг со стороны Асада, но нигде — ни в одной статье или короткой заметке не значилось его собственное имя. Всё это время он оставался персоной без лица и имени — грозной тенью, что нависла над Европой. И это защищало его, делало Зейда Асада неприкосновенным перед суровой буквой закона или ещё более суровыми конкурентами. Сейчас эта спасительная ширма пала. — И ради всего этого он решил послать к чёрту всю анонимность? — с недоверием спросила Ева. — Отчасти, — ответил Джеймс. — Предполагаю, ещё одной куда более важной причиной стали деньги. Ты ведь слышала, что говорил наш «единоличный владелец ARES inc.»? Она слышала всё до последнего слова, но только сейчас — когда перед ней нет его лица, нет мерзкой ухмылки и пронзительного взгляда карих глаз, она смогла уловить суть сказанного. — Так у него больше не осталось партнёров, — заключила Ева. — Половину из них он прикончил на вилле у Риттера, во время того ужина, а остальных — пустил на столовую утварь в последующие несколько месяцев. Часть его счетов обнулилась после смерти Ханны Асад. Поставки на Восток тормозят судебные иски, которые курировала ещё покойная Тереза Нассау. Если у него и остались какие-то средства, то этого вряд ли хватит до конца лета. Слова Джеймса могли прозвучать ободряюще, но только не при сложившихся обстоятельствах. Они объясняли мотив, что двигал Зейдом, но не давали понять, что им стоит делать дальше. — С этой инициативой денег у него будет достаточно, чтобы не иметь никаких партнёров на стороне. Вся Европа будет платить ему за содержание их бесполезной армии. И тогда эта чёртова война будет неизбежной… — её речь оборвал тихий стук в дверь. — Кто это? — спросила Ева, глядя на Джеймса. Тот в ответ лишь пожал плечами, и Еве вдруг резко стало не по себе. Она почувствовала себя уязвимой, не имея под рукой никакого оружия. Пистолет остался в комнате, а карманный нож она никогда не носила с собой. И пусть это была всего лишь превентивная мера, пусть она не собиралась палить в этом доме, ведь понимала, что ни один убийца не станет стучать, прежде чем вломиться вовнутрь, нездоровая паранойя заставила Еву схватить лежащие на столе острые ножницы — для перестраховки. Мориарти подошёл к парадному входу и, заглянув в зрачок, едва ли не мгновенно отворил дверь. Ева стояла позади него, сжимая в руке сверкающие отполированным металлом ножницы, и ощущала, как былое волнение перерастает в приступ лёгкого шока. На пороге стоял Марк Дауэл, но Ева едва узнала его. Вид у него был такой, словно его только что вытащили из-под завалов горящего дома — костюм-двойка свисал хаотичными лоскутами с широких плеч, сквозь белую рубашку просачивались яркие пятна крови, а на вспотевшем лице красовалось несколько свежих ссадин. Стоит ли говорить, что от былого лоска осталась лишь пара сверкающих платиной запонок, что болтались на расстёгнутых рукавах. — Ну, здравствуй, братец, Ева, — Марк отсалютовал ей окровавленной ладонью. — Может, впустите? Джеймс отступился, позволяя ему медленно войти в дом. Взгляд у Мориарти был сосредоточенным — он размеренно рассматривал всё то хаотичное полотно из ран, расцветших багровыми пятнами на теле у Марка, пока сам Дауэл хромой, но бодрой походкой проходил вглубь гостиной. Ева же лишь растерянно стояла в сторонке, пытаясь понять, правильно ли она расслышала то, что сказал Марк. — Как ты… — слегка озадаченный вопрос Джеймса был прерван лёгким смешком. — …выжил? — закончил Марк. — Это довольно долгая история. Давай оставим её на то время, когда от меня перестанет нести, как от полуразложившегося трупа. — Ты ничего не хочешь объяснить? — в вопросе Мориарти слышались нотки раздражения. Ева молча смотрела на то, как эмоции сменяют друг друга на лице Джеймса, пробивая броню из привычной отрешенности, после чего мельком поглядывала на спокойного Дауэла, ощущая странное чувство дежавю. Зоркий взгляд выцеплял все мелкие детали: изящные черты лица, чёрные как смоль волосы, нервные подёргивания пальцев — словно в ритме какой-то старинной сонаты — и глаза — тёмные, точно сама ночь. Казалось бы, если поставить этих двух людей друг напротив друга, они будут напоминать искривлённое отражение друг друга, в котором совершенно чётко проглядывается один общий знаменатель — пустой, пропитанный безразличием ко всему окружающему взгляд. — Позже, Джеймс, — ответил Дауэл, скидывая с себя потрёпанный пиджак. — Сперва мне нужно привести себя в подобающий вид. Он удалился раньше, чем Ева успела осознать сам факт — константу — его присутствия. Вдали скрипела деревянная лестница. Раздавались тяжелые шаги. Её бывший палач пошёл смывать последствия своей собственной казни, и у Евы это едва не вызвало нервный приступ смеха. Но почти сразу мысли о Дауэле вернули её на несколько мгновений в прошлое, где из всего обилия реплик, сказанных Марком, Брэдфорд вспомнила ту, которая не давала ей покоя последние десять минут. — «Братец»? — спросила она сидевшего на кресле Джеймса. — Ева… — и одно лишь это обращение, произнесённое с нескрываемым раздражением, должно было остановить весь их так и не начавшийся разговор. Оно было словно предупреждением, выстрелом в воздух, прежде чем в тебя полетят настоящие пули из непробиваемых аргументов и непроходимой упрямости. Но Еву это больше не волновало. Она не могла позволить этому разговору кануть в пучине чужой злости, а поэтому продолжила: — Может, просветишь, когда ты собирался мне об этом сказать? — Это было несущественным, — ответил, как отрезал Мориарти. И от его слов Ева почувствовала столь сильный прилив злости, что на миг забыла о привычной дистанции. — «Несущественным»? — возмутилась она. — В какой момент это стало несущественным? Когда он преследовал нас по всей Европе, оставляя те дурацкие записки, когда пытался меня прикончить, когда взорвал склад или чуть не убил жену Паоло? Или, может, тогда, когда он допрашивал меня в подвалах MI-6? — Ева на миг умолкла, окинув взглядом непоколебимо спокойного Мориарти. — Ты ведь знал, ты мог всё остановить… На какое-то время в комнате повисла тишина. Ева тяжело дышала, ощущая, как от нервного всплеска голову стягивает нарастающей болью, а в висках неприятно пульсирует кровь. Хотелось выпить привычную дозу болеутоляющих, а ещё лучше — в комбинации с каким-то двадцатилетним бурбоном, что завалялся в коллекции Дауэла. Джеймс, какое-то время молча сидящий напротив, вдруг заговорил тихим, вполне себе спокойным тоном: — Ты правда думаешь, что всё так просто? Полагаешь, Марк Дауэл — это очередной сентиментальный идиот, которому не плевать на родственные связи? Ты ведь работала на него, Ева, когда я нанял тебя. Ты видела, чего стоит личность Марка Дауэла, — Джеймс опустил взгляд на старый шрам, выглядывающий из-за ворота Евиной кофты — след от металлического кастета, который оставил один из людей Дауэла. — Когда я говорил, что мы больше не работаем вместе, это была правда. Родство — лишь факт, который никто из нас не в силах поменять. Поэтому последние несколько лет мы старательно его игнорируем. Ева слушала эту длинную речь со смешанными чувствами. Одна часть её — эмоциональная и излишне экспрессивная — твердила послать Джеймса к чёрту с его циничными объяснениями. И Ева почти точно готова была послушаться её, если бы не слабая, едва уловимая мысль — кадр из прошлого, затерявшийся в закромах её памяти, в котором он, Марк Дауэл, бесстрастно наблюдает за тем, как его верная помощница корчится в предсмертной агонии, моля о помощи. Такие, как он, не привыкли привязываться к людям. Всё, на что способна их натура, — измельчать чужие жизни в жестоком шрёдере из собственных принципов и нездоровых увлечений. Вспоминая теперь рассказы Себастьяна о Барселоне и об их работе с Дауэлом, Еве вдруг стало любопытно, насколько она одинока в собственном неведении. — Моран знал? — спросила вдруг она. — Он был последним, кто знал об этом. Все остальные давно мертвы. — Понятно, — вздохнула Ева. Она медленно перевела взгляд на бесчисленное количество газетных вырезок, устилающих поверхность кофейного столика, пытаясь выцепить там что-то знакомое, — что-то, способное отвлечь её от праздных самокопаний. Она смотрела на бесчисленные строчки из заголовков, ощущая, как все эти мириады слов плывут перед глазами, обращаясь в бессвязные каракули, а голова начинает болеть с новой силой. В ушах набатом отдавало тихое постукивание клавиш клавиатуры — похоже, Джеймс вновь углубился в работу, продолжая строчить километровые письма своим партнёрам. Беседа с Евой его больше не прельщала. «Это к лучшему», — рассудительно заключила Брэдфорд, вставая с дивана. Она неспешно подошла к барной стойке, что разделяла кухню-студию и просторную гостиную, и с пренебрежением взглянула на поджидающую её ежедневную дозу болеутоляющих. От алкоголя Ева предусмотрительно отказалась, а потому обошлась стаканом холодной воды, который, впрочем, так и не перебил горький вкус анальгетиков. За эти месяцы подобная рутина стала обыденностью — доза болеутоляющих утром, ещё немного перед обедом и самая малость за час до сна (последний приём Ева предпочитала пропускать, обходясь лёгким снотворным). Голова в это время болела часто — особенно, когда приходилось подолгу спорить с Мориарти, а вот поломанные рёбра и изрезанные руки — реже. О прежних ранах напоминали только глубокие шрамы, скрываемые тонким свитером, и редкие спазмы, стягивающие грудную клетку. Их с Джеймсом беседа больше не имела продолжения, и Еве очень хотелось подняться наверх — в свою комнату, чтобы в очередной раз прошерстить весь интернет на предмет новостей об Асаде. После его заявления у Бундестага вся европейская пресса должна была охотиться за ним, попутно раскапывая все факты из его выдуманной биографии. Но в ближайшее время Еве этого не узнать, ведь наверху сейчас был полуживой Дауэл, которого она совершенно не хотела видеть. Чтобы занять себя чем-то более полезным, чем созерцание стены, Ева решила сварить кофе. Засыпав немного арабики в кофеварку, она нажала «Пуск» и едва успела потянуться за чашкой, как со стороны гостиной донёсся голос Мориарти. — Это что-то меняет? — спросил он так, словно их разговор вовсе не прекращался. Ева со вздохом положила пустую кружку на стол и развернулась к прожигающему её своим пристальным взглядом Джеймсу. Голова всё ещё болела. — Я всё ещё его ненавижу, если ты об этом, — ответила Ева. — Но… — и на этом она оборвала себя. Ей бы хотелось закончить мысль, хотелось сказать, что сейчас от её желаний не зависит ровным счетом ничего, но слова словно наталкивались на преграду из неуместных принципов и сомнений, так и не покидая мысли. — Но? — переспросил Джеймс. И времени на сомнения больше не осталось. — Моран мёртв, — заговорила Ева. — Асад ведёт этот чёртов мир в бездну, и если для того, чтобы это остановить, мне придётся мириться с присутствием твоего брата, то я готова на это, — она на миг умолкла, выключая закипевший кофе. — Как ты там говорил — это необходимое зло? Кофеварка тихо загудела, отвлекая Еву от самой бессмысленной беседы, которую ей доводилось вести. Она молча налила кофе в кружку и села на один из высоких стульев у барной стойки. Ей не нужно было смотреть на Джеймса, чтобы понимать — такой ответ пришёлся ему по душе. Он удовлетворил его нездоровый прагматизм. И в любой другой ситуации Ева бы могла с чувством исполненного долга продолжить затянувшиеся самокопания. Но не сейчас. — Но не думай, что мне всё это нравится, — сказала она, поднимая свой взор на Джеймса. — Мне придётся работать с человеком, который угрожал убить всю мою семью и почти прикончил меня саму несколько раз. Возможно, я и готова терпеть его, но только до того времени, пока он будет нам полезен… Ева была готова продолжать свою гневную тираду, но её прервал тихий скрип, доносящийся со стороны лестницы. Взглянув вверх, она увидела спускающегося в гостиную Дауэла. Стоит признать, выглядел он куда лучше, чем в тот миг, когда переступил порог дома. С плеч больше не свисал потрёпанный пиджак, а окровавленную рубашку сменило темно-синее поло, под которым проглядывали края медицинской повязки. Старые брюки тоже пошли в топку. Вместо них Дауэл предпочёл светлые штаны свободного кроя. Шагая, он немного прихрамывал — видимо, несколько ударов пришлось на ноги. Руки же остались в полном порядке, собственно, как и лицо: всего несколько ссадин и небольшой синяк в районе скулы. Где бы он ни был, этот псих, пытали его искусно — никаких наружных следов — только пара шрамов под слоями одежды. Сам Дауэл выглядел непривычно довольным. Приподнятость духа сильно резонировала с его состоянием, но Ева уже привыкла к подобным парадоксам. За годы работы на Марка Дауэла она отлично уяснила одну вещь: он не боялся боли. Все телесные травмы, сколь бы редкими они ни были, казались для него условным испытанием на прочность, которое должно было расшатать его границы самообладания, помочь повысить и без того внушительный болевой порог. Сейчас, тихо усмехаясь собственным мыслям, Марк медленно шагал к дивану, а вид у него был таким, словно он преодолел ещё одну собственную черту. — Выглядишь живее прежнего, — сказал Джеймс, на миг оторвавшись от очередного электронного письма. — Немного валиума и контрастный душ — беспроигрышная смесь, — усмехнулся Дауэл, после чего его взгляд упал на кипу из газетных вырезок. — Что это? — впечатлённо спросил он. — Всё, что у нас пока есть на Асада. — Ты хочешь поймать его по статьям в местной прессе? В вопросе Марка сквозило откровенным недоверием, и Ева могла понять его. Всё, что у них имелось из следов Зейда Асада, — пара повторяющихся статей во французской прессе, тройка сомнительных блогов и скудные материалы по делу «АРЕСа», которые Мориарти каким-то невообразимым образом получил от полицейского департамента Генуи. И, объективно, это далеко не выигрышная комбинация, с которой они могут засадить Асада далеко и надолго. Мориарти на выпад Дауэла не отреагировал ровным счетом никак. Он продолжал просматривать какие-то файлы на ноутбуке, попутно бросив: — Ты, кажется, должен был прояснить, где ты был последние несколько месяцев и почему там не работала мобильная связь. Дауэл криво усмехнулся. — О, я был в прекрасном месте. Тебе, Ева, оно отлично знакомо. Минус третий этаж. Меня уволокли туда прямо после взрыва, которого я, по стечению обстоятельств, избежал. От слов Марка перед глазами Евы невольно пронеслись картины из прошлого: холодный коридор с вечно мерцающими лампами и стальная дверь в самом его конце, за которой прятался её худший кошмар. Она и вправду хорошо помнила минус третий этаж. В этом месте обитали самые страшные тайны британской разведки. Там располагался пресловутый шрёдер, в котором Марк Дауэл вместе со своими верными псами перемалывал чужие судьбы, кроша в пыль кости и выбивая последнее желание жить. — Тебя повели в допросную? — невольно спросила Ева. — У Майкрофта Холмса накопилась масса вопросов о том, что произошло в Женеве, — Марк хмыкнул. — Похоже, его очень огорчил тот факт, что я не подох вместе с остальными под обломками Зала заседаний. — Как ты вообще оттуда выбрался? — спросил вдруг Мориарти. — Я же говорил — чистое стечение обстоятельств, — ответил Дауэл. — Мне позвонили из посольства. Я просил информировать меня обо всех странных ситуациях в тот день. Перед началом саммита мне позвонил начальник охраны и сказал, что они нашли в туалете тело мужчины — ирландца, судя по документам. Я вышел из Зала и почти сел в машину, как всё взлетело на воздух. Взрывной волной всех вокруг отбросило на обочину, где меня нашли люди Холмса. Так и не успел узнать, что за труп был в посольстве. Ева взглянула на Джеймса, и вместе они невольно разделили одну мысль на двоих. Он не знал. Марк не знал, что тело в мужском туалете принадлежало последнему человеку, которому он мог доверять. — Что было дальше? — поинтересовался Джеймс. — Дальше меня два месяца таскали по всем кругам бюрократического ада, начиная от военного трибунала и заканчивая милой комнатушкой с зеркальными стенами, в которой когда-то сидела мисс Брэдфорд, — он бросил короткий взгляд на Еву, и от этого каждый старый шрам загорелся лёгкой вспышкой фантомной боли. — Прости, что не набрал тебя раньше, Джеймс. Майкрофт Холмс хотел протащить меня носом по всему дерьму, которое я натворил, прежде чем уволить. Еве показалось, что она неправильно расслышала. — Уволить? — растерянно повторила она. — Да, Ева, — утвердительно кивнул Марк. — Теперь на моём месте сидит пижон из свиты Холмса. Временно, конечно. Премьер-министр ещё поборется за эту должность. А я списан в утиль. Он говорил это так, словно ему уже всё равно, и Еву это волновало. Безразличие никогда не было свойственно Марку Дауэлу, особенно в вопросах столь важных, как его личный статус. Дауэл был публичной фигурой. Властный и дьявольски хитрый, он умудрялся удерживать Цирк на плаву, время от времени получая премии прямиком из Даунинг-Стрит, и попутно творить полную анархию, опустошая один за другим склады боеприпасов MI-6. Для него эта работа — больше, чем просто должность. Она придаёт смысл всему, чем он жил, питает жадное до внимания эго и при всём этом создаёт необходимые рамки. Как поговаривали в офисе, единственное, что могло бы заставить Марка уйти с должности, — это пуля в лоб. Отсюда и резонный вопрос: — Почему ты ещё жив? — Слишком много знаю, в отличие от тех идиотов, которые теперь сидят у руля, — заключил Дауэл. — К тому же, думаю, Холмсу особенно приятно наблюдать за тем, как моя жизнь катится ко дну. — На его месте я бы избавилась от тебя, — честно призналась Ева. — И была бы, несомненно, права, — пробубнил Дауэл, в очередной раз просматривая бесконечные газетные вырезки. — Чем вы здесь занимаетесь? И где, к чёрту, Моран? Понадобился всего один верный вопрос, чтобы всё в этой одинокой усадьбе на миг утихло, оставляя Еву наедине с собственным учащённым дыханием и выжидающим взглядом Марка Дауэла. Странная смесь тревоги и грусти накрыла её в одночасье. Каждый день Ева жила с памятью о Женеве. Фантомные звуки выстрелов и безликий белый шум преследовали её в тишине. Хриплый голос умирающего человека обрывал её сны. Он кричал «Беги», и Еве всё больше казалось, что это вовсе не предупреждение, а отчаянная мольба о помощи. Она сжала в руке опустевший стакан и громко выдохнула. Дауэл всё ещё смотрел на неё. Ева по-прежнему молчала. — Моран мёртв, — спокойно ответил Джеймс. — Что? Ева отложила стакан и подняла свой взор на ошарашенного Марка. Никогда прежде она не видела его таким уязвимым. Что-то словно сломало в нём ту стену из напускного спокойствия, выпуская наружу истинные эмоции. Подобно своему брату, Марк Дауэл никогда не придавал сантиментам особого значения, предпочитая обходиться хорошо развитым цинизмом. Его глаза всегда были пусты, а взгляд лишён малейшей страсти к окружающим. Сейчас же эти мёртвые бездны впервые за долгие годы наполнились жизнью, и смотреть в них было слишком сложно. — Гасан Асад застрелил его в посольстве, — сказала Брэдфорд, опустив взгляд. — Вы сейчас шутите так? — А похоже? — невольно вырвалось у Евы. В гостиной вновь повисла тишина, но в ней больше не чувствовалось тревоги. Тихо, с собственными мыслями, каждый из обитателей дома продолжил заниматься собственными делами. Мориарти вновь вернулся к ноутбуку и тому бесчисленному количеству писем, которые он должен был написать. Ева же, словно в лёгком помешательстве, подошла к кофемашине и заправила её самой крепкой арабикой, что имелась в здешних запасах. Ей, однозначно, нельзя было смешивать кофе с тем невероятным количеством болеутоляющих, что она поглощала на протяжении дня, но перспектива продолжения заведомо неприятной беседы с Дауэлом пугала её куда больше, чем возможное головокружение. — Если подумать, — заговорил вдруг Марк, вставая с дивана, — то это была твоя работа следить за его безопасностью. — Что ты хочешь сказать? — спросила настороженно Ева. Дауэл всё шагал в её сторону, заставляя Брэдфорд невольно отступать назад. Она то и дело нервно поглядывала на Мориарти, который пока лишь безучастно наблюдал за развитием событий, и надеялась, что ситуация не зайдёт дальше их привычных перепалок. — Тебе были даны все средства, — говорил тихим, ровным голосом Марк, минуя барную стойку и подходя всё ближе, — оборудование, здание, допуск в чёртово посольство. Всё, чтобы твой план сработал. Но ты облажалась, и теперь лучший снайпер этой чёртовой Европы и единственный, кто бы мог всадить пулю в лоб Асаду, мёртв. А взрыв, который вы так хотели предотвратить, убил половину европейской знати. Дауэл умолк, подойдя вплотную к тому месту, где стояла Ева. Вдруг в этом гигантском доме стало невероятно тесно. Брэдфорд механично осмотрелась по сторонам, пытаясь найти что-то, что могло бы помочь ей усмирить раздражённого Марка. Она не знала, что творилось в уме у её бывшего босса и от чего новость о смерти Морана так его огорчила, однако действовать готова была решительно. К счастью, ничего кардинального предпринимать так и не пришлось. Отводя свой пристальный взгляд от Евы, Дауэл потянулся к одному из настенных шкафов и выудил оттуда бутылку виски. — Зачем тебе это? — спросила Ева, покосившись на бутылку в руках у Марка. — Пойду скорбеть по лучшим дням, — ответил Дауэл, после чего резко развернулся и пошагал в сторону лестницы. — Удачи с убийством Асада. Если понадоблюсь — не зовите. Когда скрип ступеней утих, а со второго этажа донёсся громкий хлопок двери, Ева медленно осела на барный стул и уронила лицо на сомкнутые руки. Свежесваренный кофе остался нетронутым. Джеймс всё ещё предпочитал молчать, хотя Ева знала — ему есть, что сказать на всё происходящее. Однако, вместо длинных нравоучительных речей Мориарти предпочёл вновь включить телевизор, нарушая тишину гостиной звуками очередного локального новостного канала. Сперва Ева даже не вслушивалась, она сидела, молча уставившись на вид из высокого окна на другом конце комнаты. Но, как только знакомое имя стало мелькать в речи диктора, её взор обратился к плазме. На экране крупным планом было лицо Асада, а название сюжета гласило: «Реформа системы во избежание хаоса». «Как же они собираются избежать того, что уже здесь?» — подумала Ева.

***

Филип Клеман никогда не любил Германию. Ему было сложно понять ментальность этих людей — их извечную скрупулезность, расчетливость и пристрастие докапываться до малейших деталей. Сам он был человеком свободным, по крайней мере, он себя всегда умело в этом убеждал. Каждое его действие было продиктовано сложившимися обстоятельствами и основывалось, скорее, на личностных ощущениях, чем на глубоком анализе и множественных расчётах. Возможно, поэтому ему было так сложно совладать с германской частью натуры Зейда. Он видел двойственность в этом человеке, мог наблюдать, как в последние полгода внутри Асада борются заядлый анархист и расчётливый бизнесмен. Пока, спустя самые тяжелые несколько месяцев их с Асадом работы, побеждал первый, но у второго было явное преимущество, когда они возвращались к истокам, — в ставший для Зейда родным городок Хайдельберг. Это захолустье имело скверную славу и всегда неслабо напрягало привыкшего к лоску французской провинции Клемана. Филип не понимал, что именно привлекало Асада в этом затхлом уголке мира, но продолжал прилетать сюда на деловые встречи, одна из которых вот-вот должна была начаться. Он сидел на краю большого рабочего стола в просторном кабинете, больше напоминавшем викторианскую библиотеку, и наблюдал, как по ту сторону какой-то молодой парниша с холеным видом предлагает Зейду разные фасоны смокингов, листая фото на своём планшете. Это был его новый личный помощник, и, по мнению самого Филипа, главная заноза в заднице, что никак не могла оставить своего начальника ни на миг. На столе были разложены бархатные коробки с платиновыми запонками, а рядом со шкафом лежал целый ящик с материей для галстука. Зейд теперь был публичной личностью — политиком, в какой-то степени, — и такие вещи, как доставучий личный помощник, бронированная машина, что стояла припаркованной у ворот, и необходимость при каждом публичном выходе выглядеть, как чёртов принц Монако, шли в довесок ко всем сопутствующим привилегиям. Филип никогда не лез в государственные дела и не разделял энтузиазма Зейда по этому поводу. С появлением проекта «Баал» к их скромной компании теперь возникало множество вопросов — «ARES inc.» пришлось сделать открытым акционерным обществом. Недавно в их офис в Генуе даже заглядывала пара аудиторов из Европейской комиссии, которые хотели убедиться в полной прозрачности её деятельности. И ценники у этих ребят за их молчание были куда выше, чем у локальной полиции. Такое внимание со стороны властей было закономерным — их компания должна была стать главным подрядчиком во всей этой авантюре с автономными войсками, которую затеял Зейд. На них будут держаться все поставки оружия и военной техники. Амуницией займутся голландцы — какие-то знакомые Зейда по фонду Терезы Нассау. Остальное отойдёт более мелким фирмам, которые так же отберёт лично Асад. Поставки в Сирию пришлось приостановить, из-за чего возникли кое-какие трудности, как их охарактеризовал глава отдела дистрибьюции. Зейда такая формулировка устроила, хотя Филип всё же взглянул на бумаги, что предоставили им бухгалтера, и понял, что у них большие проблемы. Денег не было. Счета Асада практически опустели после смерти матери. Оставалось надеяться, что они протянут до того момента, как весь этот безумный план с проектом «Баал» войдёт в активную фазу. А пока Филип должен обсудить их дальнейшие действия, но перед этим ему придётся дождаться, пока Зейд закончит подготовку к очередному светскому рауту. И его терпение было на пределе. — Кхм, — обратил на себя внимание Филип. — Одну секундочку, господин Клеман, мы почти закончили, — ответил парень, снимавший мерки для пиджака. Зейд в это время спокойно просматривал местную прессу. На первой полосе было его фото с красочным заголовком: «Реформа системы во избежание хаоса: интервью основателя проекта «Баал» Зейда Хасана для CNN». Прочитав краткий синопсис, Филип лишь криво усмехнулся, после чего одарил молодого помощника суровым взглядом и сказал: — Закончите, когда я уйду. Парниша хотел было что-то возразить, но Зейд так и не позволил ему раскрыть рот. Он отложил недочитанную газету и сухо изрёк: — Оставь нас, Юрген. Противиться его словам парень не мог, а потому быстро собрал свои вещи и удалился прочь из кабинета. Филип, смотревший ему вслед, неопределённо хмыкнул и повёл бровями. Он чувствовал лёгкое торжество от того, что этот назойливый придурок исчез из поля зрения. — Тебе стоило нанять кого-нибудь более толкового, — сказал он, небрежно откидываясь на спинку стула. — Пока меня вполне устраивает то, что есть, — с лёгким раздражением ответил Асад. — О чём ты хотел поговорить? — Ты смотрел отчёты, которые я отправлял тебе позавчера? — Не было времени. Филип отвёл взгляд и испустил нервный смешок. Его раздражало безразличие Асада. Он словно не чувствовал всех тех проблем, что легли на их плечи вместе с публичностью. Хотелось привести его на опустевший склад в Альпах и в пустые доки у Генуи и показать, насколько всё плохо. Хотелось бросить на стол уведомления о задержке оплаты от кубинских заказчиков, но Филип знал — Зейд даже не посмотрит на них. Он был ослеплён ярким светом собственных «побед» — взрыв в Женеве, знаменательная речь у Бундестага — всё это питало его эго и позволяло не видеть всю чернь жестокой реальности. — У тебя никогда нет времени, — хмыкнул Филип. — Пока ты здесь играешься в большую политику, мы теряем деньги. Пришёл отказ от MI-6. Их больше не устраивают наши условия. Асада его пламенная речь не впечатлила — он всё так же спокойно сидел в своём кресле, созерцая, как он, Филип медленно вскипает от злости. — Что такое? — спокойно спросил Зейд. — У Дауэла очередное обострение? Он не знал, ну конечно! — Так ты не в курсе? Он больше не руководит Цирком после Женевы. Слова Филипа заставили Асада широко улыбнуться, пока он доставал из портсигара сигарету и прикуривал её от какой-то коллекционной зажигалки — очередного атрибута нового публичного имиджа. Воздух наполнил запах табака, а горло запершило от его горького привкуса. — Это и к лучшему, — сказал Зейд, выдыхая облако дыма. — Он тормозил все сделки. Никогда не понимал этого психа с его принципами. — Это не отменяет того факта, что у нас больше нет денег. Асад стряхнул пепел от горящей сигареты и внимательно взглянул на Филипа, слегка склонив голову. Этот пристальный, прожигающий взгляд не предвещал ничего приятного — это Клеман уяснил давно. В нём прагматизм немецкой части души смешался с опасным блеском анархиста, и в такие мгновения Зейд казался особенно опасным. — И чего ты ждёшь от меня, Филип? — спросил тихим, въедливым тоном Асад. — Хочешь, чтобы я заставил этих людей работать с нами? Может, тебе нужно ещё одно третье колесо, вроде Риттера — очередная пиявка, которая будет использовать нас для сохранения своего статуса? — Я жду, когда твой гениальный план заработает, — выпалил Филип, ощущая, как нервы понемногу сдают. Всё, что он говорил, приходилось изрядно фильтровать. Мозг подкидывал грубые упрёки, а чувства заставляли вжиматься руками в подлокотники, представляя, как под его сильной хваткой трещит не хилое дерево, а чужие кости. Филип был на грани. — Ты считаешь, что план плохой? Вопрос мог прозвучать формально, но Клеман ощущал всю его опасность, а потому долго думал, прежде чем подобрать нужное слово. — Непродуктивный, — ответил он, а затем добавил. — Пока. Сложно было сказать, что почувствовал Асад в тот миг, но на лице его играла ядовитая ухмылка, а в глазах отразилось нечто отдалённо похожее на разочарование. Не в состоянии долго созерцать этот сгусток чистого безумия, Филип опустил взгляд и нервно сглотнул. — Вечная проблема вашего поколения — отсутствие терпения, — заговорил Асад. — Все вы — крысы, повылазившие из своих американских колледжей и королевских бизнес-школ, ждёте, когда этот мир провалится к вашим ногам, а карманы сами набьют себя деньгами, — он развёл руками и отрицательно замотал головой. — Но так не бывает. Для того, чтобы что-то получить, нужно научиться ждать. Филип долго смотрел на Асада, пока тот докуривал свою сигарету. Он пытался понять, в какой момент в их сотрудничестве что-то пошло не так. Когда этот человек успел так измениться? Асад всегда казался ему идейным человеком, но сейчас он был больше похож на старого маразматика, пытавшегося вернуть былую мощь самым пошлым и банальным способом. — Пока я даже не знаю, чего мне стоит ждать, — сказал ему Филип, когда дым от сигареты выветрился из комнаты, а в воздухе пропал мерзкий горький привкус табака. После этих слов Зейд ещё какое-то время смотрел на Клемана, словно размышляя, что ему с ним делать дальше, после чего поднялся с места и пошёл к вешалке на другом конце комнаты. Накинув на себя тёмный пиджак, он повернулся к Филипу и сказал: — Вставай. Пойдём, пройдёмся. — Куда? — настороженно спросил Филип, подходя к Асаду. — Увидишь. Они покинули усадьбу, выйдя через восточную дверь, о существовании которой Филип до этого момента даже не догадывался. На том конце двери их встретила длинная кедровая аллея, что венчала собой весь задний двор. Она пересекала широкий луг и упиралась в небольшое бетонное здание, больше похожее на восточную каплицу. И, только подойдя ближе, Филип заметил характерные резные узоры, что резко отличали это построение от традиционной молельни. Исходя из общего вида и размашистой надписи «АСАД» на фасаде, Клеман заключил, что это больше похоже на семейный склеп. Асад, всё это время молча шагающий рядом, прошёл вперёд, первым входя в здание. Он поклонился предкам и присел на низкую бетонную скамью у самой стены. Филип, неловко топтавшийся у порога, последовал за ним. И вот они вместе сидели перед лицом всей его семьи — в дальнем углу был захоронен прах жены Асада, рядом покоилась мать, а в самом центре виднелась большая мраморная плита с надписью «Инас Асад — восточное солнце, озаряющее мир». Филип так и не решился заговорить в этом месте. Он молча рассматривал могилы семьи Зейда и задавался лишь одним вопросом: где же прах Гасана Асада? — Здесь похоронена вся моя семья, — сказал Асад, глядя на могилы, — мать, которая меня ненавидела; жена, которая уважала; и дочь, которая так сильно хотела быть равной мне. Вся моя «эла илат», погребённая под толстым слоем мрамора. — Почему мы здесь? — осторожно спросил Филип. Зейд какое-то время молчал, глядя в пустоту. Его пальцы, до этого нервно сжимавшие колени, отбивали хаотичный ритм, а на лице залегла тень скорби. Сидя рядом, Филип ощущал, как холод склепа медленно пробирается под его одежду и проводит по спине своими ледяными когтями. Ему было не по себе в этом месте. Он не мог смотреть на могилы, устал созерцать отрешенного Асада. Филипу хотелось бежать — бежать изо всех сил, оставляя это место чужой скорби далеко позади. Но он не мог. — Сегодня годовщина смерти моей жены, — заговорил Асад, нарушая тишину. — Она всегда мечтала уехать из Афганистана. Ей хотелось убраться из-под обстрела, жить той пышной светской жизнью, которую она заслуживала. Но она так и не смогла этого сделать. Машина с ней наехала на мину, когда мы проезжали Кандагар, убираясь от местных либералов. Если бы она только села рядом со мной… — Асад потёр глаза и тихо вздохнул. — Но она оставила мне детей и поехала одна. А теперь никого из них нет — ни её, ни Инас, ни Гасана. Остался только я — последний, кто может изменить этот мир. Асад резко поднял взгляд к тому месту, где покоилась его дочь, и без единого слова встал со скамьи, направившись на выход. Филип какое-то время смотрел ему вслед, после чего словно очнулся от могильного холода и поспешно умчался прочь из склепа. Он нагнал Асада у аллеи и, поравнявшись с ним, зашагал к дому. Они шли молча какое-то время. Нечто тяжелое, обременяющее было в этом молчании. Асад глядел вперёд, Клеман же чаще смотрел под ноги, мельком поглядывая на самого Зейда. Он не знал, что стоит говорить в таких случаях. Его семья никогда не была для Филипа чем-то столь сакральным, как «Эла Илат». Он почти не помнил матери, что умерла, когда ему едва исполнилось пять, не плакал на похоронах отца, когда тот скончался от очередного инсульта, его не зацепила смерть Джулса, пусть он и догадывался о личности его убийцы, ну, а Луиза… ей суждено было уйти вслед за мужем. Все представления Клемана о счастливой семье основывались на нелепых мыльных операх и рассказах его недалёких пассий. Что там сказала Хлоя, когда умер Джулс? — Зейд, мне… — «очень жаль» — хотел было сказать он. Банально, глупо — но по-другому Филип не умел. Он не знал, как утешать одного из самых опасных людей в этом чёртовом мире, и был несказанно рад, когда его перебили. — Через неделю я собираюсь устроить званый ужин для нескольких важных гостей, — сказал Зейд. — Мне нужно, чтобы ты был там. После этого всё изменится. — Что за ужин? — Встреча с новыми клиентами. Расплывчатый ответ Зейда не привнёс ясности в ситуацию для ошарашенного Филипа. Клеману всё ещё казалось, что ему знатно недоговаривают. — И кто там будет? — поинтересовался он как можно более непринуждённо. — Пара-тройка политиков, бизнесмены, филантропы, несколько кардиналов из папского престола — все, кто готов платить. Всё было куда хуже, чем Филип мог предположить. Он прекрасно понимал, что «пара-тройка политиков» — это, как минимум, канцлер Австрии, с которым он позавчера встречался на заседании Европейского совета в Вене, к числу бизнесменов принадлежат несколько синдикатов из Восточной Европы, а филантропами наверняка являются его друзья по фонду Терезы Нассау. И если это всё собрать в одном месте, то они получат лишь ещё одну дозу излишней публичности и, ровным счетом, никаких гарантий. — Не думаю, что это разумно… — заговорил Филип. — А я и не спрашивал твоего мнения, — отрезал Асад. — Просто постарайся быть там в своём лучшем амплуа. Мы должны, наконец, покончить с этим континентом. Филип остановился у входа в усадьбу и лишь смотрел вслед уходящему Асаду. Хотелось бы ему знать, что творится в голове этого безумца и как туда попадают настолько абсурдные мысли. Он и до этого был слегка импульсивным, но теперь, после Женевы, Асад словно уверовал в собственную неприкосновенность. Он и вправду был ослеплён собственными победами, и это делало его уязвимым. Находиться вблизи Асада становилось небезопасно — именно так подумал Филип, набирая сообщение одному старому контакту.

***

Новости о закрытом ужине, устроенном в честь начала проекта «Баал», разлетелись Европой со скоростью света, и за считанные часы после официального заявления все крупные СМИ трубили о том, что ждёт ЕС после этого исторического события. Детали встречи не разглашались — не было известно ни места встречи, ни списка гостей, ни повестки дня на этом закрытом светском сборище. Вход для журналистов был заказан, а потому оставалось только догадываться, что именно Асад замышлял, устраивая весь этот ужин. Тем временем, атмосфера в доме под Шеврье накалилась до такой степени, что постепенно переросла в перманентное раздражение, повисшее в воздухе и схватившее своей цепкой хваткой каждого его обитателя. Ева чувствовала опустошённость после их последнего разговора с Марком. «Ты облажалась», — вторило её сознание, и от этого становилось невыносимо больно. Она могла говорить Джеймсу, что всё в порядке, могла молча делать свою работу, прочёсывая информативное поле в поисках новостей об ужине, могла в сотый раз пререкаться с Дауэлом из-за его невыносимого нрава, но внутри неё засела досада, что затмевала все проблески надежды. Это дикое, непривычное для неё чувство заставляло подолгу всматриваться в собственное отражение в поисках новых шрамов, оно приходило к ней ночью, когда свет луны озарял холодную спальню, и смотрело из тьмы своим пристальным взглядом карих глаз. Оно будило её ранним утром, нашёптывая тихое «Беги». Лёжа в своей постели, Ева пыталась не вслушиваться в тишину, ведь теперь она слишком сильно напоминала безликий белый шум. Она и вправду облажалась. Новости об ужине отвлекли её. И, пусть это была лишь иллюзия действия, ведь никаких продвижений в этом деле у них с Джеймсом всё ещё не было, это неплохо помогало заглушить назойливые мысли. Ева подолгу сидела в гостиной, просматривая десятки новостных сюжетов на местном ТВ, затем шла в комнату и продолжала прочёсывать интернет в поисках новых заметок об Асаде, Клемане, «Аресе» и всём, что с ними связано. Иногда она засыпала сама, иногда усталость скашивала её быстрее, чем Ева успела дочитать очередную статью. Но ей нравился такой ритм жизни — она устала от бездействия, устала созерцать, как Асад скалится ей из сюжетов центральных каналов; устала видеть, как этот мир на всех парах мчится в бездну хаоса, устала слушать белый шум. С Джеймсом они общались мало — он проводил большую часть времени в своём кабинете, изредка давая Еве какие-то указания по поводу поисков. Все старые вырезки из газет полетели в мусор, а телевизор теперь работал, не выключаясь. Всё приходилось начинать сначала. Что до Дауэла, то он словно прирос к собственной комнате. К завтраку он не спускался, обед филигранно пропускал, а на ужин предпочитал очередную порцию бурбона. Он выходил из своей обители редко — раз в несколько дней, если повезёт, да и то — только для того, чтобы пополнить свои запасы алкоголя. Марк пил много, и это не лучшим образом сказывалось на его состоянии. Шрамы всё ещё кровоточили, вероятнее всего, из-за того, что он забывал их обработать, а нога по-прежнему адски болела, исходя из того, как тяжело он поднимался по лестнице. Когда Ева попыталась с ним заговорить — не из жалости или безграничной заботы, а, скорее, из-за невыносимого омерзения к тому, что творил Марк, он послал её к чёрту, сказав, что плевал он на её мнение. После этого Дауэл не выходил из комнаты ещё пять дней. Сегодня же Ева переживала всё тот же рутинный день, наполненный бесконечными новостными сводками об Асаде и гробовой тишиной в поместье. Мориарти с самого утра был занят в кабинете, а Дауэл… он даже не показывался до самого обеда. В этот день Ева решила поискать информацию на «ARES inc.». Неделю назад они официально стали открытым акционерным обществом с государственным капиталом, а это значит, что информация о них должна была всплыть в официальных источниках. Просмотрев австрийский госреестр и покопавшись на официальном сайте компании, Ева не нашла ничего нового, кроме пары заметок о проекте «Баал» и недавнем аудите. От отчаяния она даже решила глянуть новости, прибавив громкости на телевизоре. И в этот миг позади послышались чьи-то медленные шаги. Ева узнала бы этот звук из тысячи — Дауэл всё ещё хромал, его ногу знатно покалечили при допросе, и Брэдфорд была уверена — если приглядеться, можно увидеть свежие пятна крови, что просачивались сквозь тонкую материю брюк. — Ты ведь понимаешь, что это всё бесполезно?! — прохрипел он своим низким голосом. В нём слышались, как минимум, три порции тридцатилетнего кальвадоса — неплохо для часа дня. — Не более бесполезно, чем заливать в себя всю эту дрянь, — она указала на полупустую бутылку виски, которую Дауэл только что достал из шкафа. Марк лишь криво усмехнулся и философски изрёк: — Каждый справляется с горем по-своему. Его слова в очередной раз заставили Еву ощутить невозможное омерзение к этому человеку. В какой-то мере ей было даже досадно видеть, как прежде могущественный столб общества теперь походил на беспробудного пьяницу, что оправдывал собственную слабость чужими ошибками. — Какое, к чёрту, горе тебя настигло? — спросила с презрением Ева. — О чём ты жалеешь, Марк? О том, что утратил должность своей мечты? Или о том, что твой статус в вашем пижонском обществе теперь ниже портовой шлюхи? Марк сделал несколько шагов навстречу Еве и остановился на расстоянии не более ярда от того, чтобы эта близость стала критичной. — Я жалею о том, что доверил жизнь единственного сносного человека в этой дыре такой дуре, как ты, — сказал он. И вновь Ева слышала одно и тоже — оправдания, попытки задеть её, упрёки, что пробуждали старые страхи. Она уже могла уловить зловещее шипение безликого белого шума, могла ощутить взгляд, что прожигал её из тьмы коридоров. Взглянув на Дауэла, Ева поняла одно — она не может позволить этому маразму прогрессировать. Марк в своей обычной манере перекладывал ответственность за собственные действия на других. Он делал всё, чтобы избежать вины, и лучшим лекарством от этого было познакомить его с жестокой реальностью. — Думаешь, Моран бы оценил это? — заговорила без тени былых сомнений Ева. — Джеймс говорил о твоей привязанности к нему. Неужели нажираться вусмерть — это лучший способ скорбеть? Дауэл сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось ещё на фут. — Лучше бы тебе заткнуться, — прошипел он сквозь хмельное дыхание. — А то, что? — Ева встала с дивана и поравнялась с ним. — Убьешь меня? — она окинула его оценивающим взглядом и хмыкнула. — Посмотри на себя — ты ведь калека, едва ноги за собой волочишь. Раньше ты бы мог прикончить меня одним звонком, а теперь ты даже стоять уверенно не можешь. Ещё один шаг вперёд — и его дыхание, пропитанное запахом дорогого виски, уже практически касалось её лица. Дауэл был в ярости, и всё, что он мог делать в таком случае, — нарушать границы личного пространства и сыпать теперь уже пустыми угрозами. — Ещё одно слово — и я разобью эту бутылку об твою голову. — Не стоит, — Ева отрицательно мотнула головой. — Не переводи алкоголь, Дауэл. Он тебе ещё понадобится, чтобы утопить собственную жалкую натуру, — она взяла со стола ноутбук и, обогнув диван, направилась к лестнице. Уже стоя на ступенях, она взглянула на застывшего на месте Дауэла и тихо произнесла: — А, когда твои шрамы начнут гнить, и ты будешь задыхаться от болевого шока в своей конуре, помни — никто: ни я, ни Джеймс, ни Майкрофт Холмс, ни Себастьян не виноваты в этом. Всё это -только твоя вина. И она ушла, оставляя Марка Дауэла наедине с собственными демонами. Уже сидя в своей комнате, Ева ощутила, как стало легче дышать, а безликий белый шум, преследующий её в тишине, умолк. Впервые за последние несколько дней она просто наслаждалась одиночеством, забыв об обременяющих мыслях. Время приближалось к четырём часам, когда дверь Евиной комнаты со скрипом открылась. На пороге стоял Джеймс. Облачённый в тёмно-синий костюм от Westwood, он излучал привычный угрожающий флёр. Ева поняла без слов — он уходил. — Что-то случилось? — спросила она, закрывая ноутбук с открытой статьей об Асаде. — Мне написал Филип Клеман. Нам нужно будет встретиться. Упоминание Клемана на миг выбило Еву из колеи. Она уже и не ожидала услышать об этом человеке после их не самого приятного расставания. В памяти ещё свежи были воспоминания о той длинной альпийской дороге, когда её горло раздирало от боли, а сердце стучало с такой скоростью, словно готово было вырваться из груди. Она знала, что после её исчезновения с радаров Филип не раз встречался с Мориарти — и встречи эти всегда диктовались одним человеком. — Ты уверен, что это безопасно? — спросила встревоженно Ева. — Он в последние месяцы почти не отходил от Асада. Мориарти лишь натянуто усмехнулся в ответ на её волнения. — Филип Клеман никогда бы не написал мне, если бы хотел убить, — заверил он. — Ему страшно. Он боится, что Асад окончательно сошёл с ума, и я бы не стал исключать такой исход. Слова Джеймса звучали убедительно, и в какой-то мере Ева даже разделяла его точку зрения, но ей всё ещё было не по себе от сложившейся ситуации. Зудящее чувство тревоги заставило её спросить: — Мне стоит пойти с тобой? — Нет. Оставайся здесь. У меня есть для тебя одно задание, — Джеймс выудил из внутреннего кармана пиджака небольшой лист бумаги и протянул его Еве. На нём ручкой был выведен длинный номер, совершенно не похожий ни на один из мобильных. — Что это? — спросила Брэдфорд, глядя на странный набор цифр. — Это номер накладной, по которой на этот адрес пришла посылка из Будапешта, — пояснил Джеймс. — Забери её с местной почты и изучи содержимое. — Что там? — Вещи, которые мы нашли в том месте, где тебя держали. Ева какое-то время рассматривала витиеватые цифры, думая о том, что же такого можно было найти в той тюрьме, после чего сложила бумагу вдвое и сунула её в карман. — Хорошо, я заберу её, — сказала она. Зудящее чувство тревоги не отступило. Ева не была уверена, что сейчас делает. Она поднесла руку к лицу Мориарти и осторожно провела по щеке, обращая его взор на себя. Глядя в его глубокие чёрные глаза, она видела всё — его прошлое, полное разочарований, будущее, пугающее своей неопределённостью, и настоящее, в котором он больше не казался ей той безликой машиной, что предстала перед ней полгода назад в одном из скверов Солсбери. Джеймс Мориарти был живым, таким же, как и она. Ева провела большим пальцем по острой скуле и, подавшись вперёд, оставила лёгкий поцелуй на его губах. — Будь осторожен, — прошептала она, прежде чем отпустить его. За Мориарти захлопнулась дверь, и Ева медленно попятилась обратно в объятия одиночества. Из окна она могла наблюдать, как его машина выезжает за пределы поместья и удаляется за поворотом горного серпантина. Погода стояла пасмурная — иной, похоже, и не было в этой местности. Ева взглянула на настенные часы, что показывали половину пятого, и поняла, что до закрытия почты у неё осталось не больше полутора часа. Собираться пришлось в спешке. В Шеврье Ева бывала редко — только когда в доме заканчивались продукты и иссякали запасы кофе. В город вела всего одна дорога, пересекающая скалистый горный массив. «Им повезло застрять в этом месте летом, — думала Ева, выезжая на извилистую трассу, — зимой бы здесь было невозможно проехать». От поместья до города — каких-то двадцать минут на средней скорости, поэтому Ева не спеша тянулась крутыми горными склонами, стараясь не пропустить очередной резкий поворот. По радио вновь крутили утренний выпуск новостей, изредка прерываясь на очередной попсовый хит. «Напоминаем, что вскоре состоится встреча главы Европейской Комиссии и основателя проекта «Баал» Зейда Хасана. Господин Хасан в своём недавнем интервью CNN заявил…» — молодая радиоведущая так и не успела закончить свою мысль — Ева нервно переключила радиостанцию, останавливаясь на какой-то неспешной джазовой мелодии. Обилие новостей об Асаде начинало раздражать Еву. После двухмесячного затишья этот человек внезапно стал самой обсуждаемой персоной в ЕС, задвинув Меркель с её сомнительным внешнеполитическим курсом и французских неонацистов, что, по слухам, были тесно связаны с русскими. Он словно хотел взять этот мир измором, мелькая в каждом новостном выпуске даже самого забитого провинциального канала. Проезжая одну из центральных магистралей Савои, Ева видела красочные билборды с надписью «Мы — за политику перемен». Это была одна из цитат Асада — без имени, без даты и фото — одна лишь фраза, которая теперь говорила больше, чем любая новостная сводка. На въезде в Шеврье Ева убавила скорость и ещё раз мельком взглянула на карту. Городок был небольшим, но достаточно запутанным. Даже ей с её почти безупречной ориентацией на местности приходилось включать GPS в этом месте. Почта находилась в самом сердце городка — рядом с городской ратушей и медным памятником Шарлю Де Голю. Всё это выглядело немного простовато и уж больно провинциально, но, несмотря на это, Еве нравилось в этом месте. Она устала от больших городов, их безумный ритм утомлял, а шум со временем стал просто невыносимым. В Шеврье же было тихо — тихо и по-своему уютно. Оставив машину на небольшой парковке рядом с ратушей, Ева пересекла улицу и направилась к почте. Посылку пришлось ждать — для небольшого, обветшалого офиса, в этом месте было на удивление шумно. Множество людей стояло в очереди за своими письмами, кто-то забирал громадные бандероли с бытовой техникой, другие же хотели, наконец, отправить послание своим не знакомым с прогрессом родственникам. Одна пожилая женщина даже попыталась заговорить с Евой — она спрашивала о погоде, но Брэдфорд лишь отмахивалась, вежливо намекая, что у неё совершенно нет времени и желания вести светские беседы. Ева не понаслышке была знакома с чрезмерной вежливостью местных жителей — они разговаривали на странной смеси французского и немецкого, часто улыбались и много болтали о пустяках, чем доводили её до белого каления. Только подойдя к стойке получения посылок, Ева смогла облегчённо выдохнуть. Коробка, которую отправил Йозеф, оказалась увесистой. Брэдфорд понятия не имела, что там могло быть: документы, оборудование или что-то другое. На самом деле, ей было плевать, что хранит в себе эта посылка — главное, чтобы эта вещь привнесла хоть какую-то ясность в то, что творит Асад. Погрузив её в багажник, Ева уже готова была покинуть Шеврье, как её глаз зацепился за нечто странное. В одном из проулков вот уже десять минут ошивался какой-то мужчина арабской внешности. Ева старалась не засматриваться на него, но само присутствие кого-то настолько подозрительного вызывало у неё приступ тревоги. Она даже накинула капюшон, чтобы скрыть своё лицо от незнакомца. Ева так и стояла у открытой дверцы машины, пытаясь понять, как ей поступить дальше — бежать или разобраться с проблемой здесь, в том тёмном переулке, — когда её предплечья коснулась чья-то ладонь. Ева встрепенулась и резко одёрнула руку, едва сдержавшись, чтобы не вытащить припрятанный во внутреннем кармане куртки пистолет. Рядом с ней стояла та самая пожилая женщина, что пыталась с ней заговорить на почте. — Вы забыли это, когда забирали посылку, — она протянула ей кошелёк, и, как только Ева потянулась за ним, женщина наклонилась ближе и тихо прошептала ей на ухо: — Тот мужчина в переулке приехал прямо за вами. Он долго крутился рядом с вашей машиной, всё время что-то высматривал. Я хотела сказать вам ещё на почте, но вы были не очень разговорчивы. Езжайте отсюда. Она вальяжно отстранилась и, попрощавшись, направилась прочь. Ева недолго смотрела ей вслед, после чего поспешно забралась в машину и направилась прочь из этого города. Всю дорогу обратно Брэдфорд то и дело поглядывала в зеркало заднего вида, пытаясь узреть там какую-то подозрительную машину, но выезд из Шеврье, как и трасса, оказались практически пустыми. К поместью Ева добралась быстрее обычного — она даже несколько раз превысила скоростной лимит, боясь, что её фантомные преследователи таки настигнут её. Брэдфорд всё не отпускал вид того мужчины, стоявшего в переулке, — он мог быть ищейкой Асада, а мог оказаться обычным местным фриком, но от чего-то Ева вовсе не хотела узнавать настоящую личность этого человека. Только въехав на территорию поместья, она смогла успокоить расшатанные нервы. Достав увесистую посылку из багажника, Ева направилась в дом. На улице уже начинало темнеть — на Шеврье опускались сумерки, а вдоль извилистой трассы один за другим зажигались ночные фонари. Машины Джеймса по-прежнему не было на парковке, а это значило, что Еве придётся ещё какое-то время терпеть общество Дауэла в гордом одиночестве. С другой же стороны — у неё, наконец, появилась реальная работа — стоило разобрать весь тот хлам, хранившийся в посылке от Йозефа. Тащить эту увесистую коробку на второй этаж Ева не стала, а потому решила расположиться на диване в гостиной. Поместье по-прежнему выглядело пустынным. Даэла на горизонте не было, что казалось для Евы достаточно неплохим знаком, вероятнее всего, он сейчас коротал время в своей комнате за очередной бутылкой Джеймсона, а это значит, что она сможет спокойно поработать с посылкой, не отвлекаясь на бессмысленные споры. Вооружившись канцелярским ножом, Ева пробралась сквозь слои полиэтилена и раскрыла, наконец, коробку. Внутри, как и ожидалось, оказались документы — целые стопки с накладными, банковскими чеками и договорами купли-продажи на трёх языках: немецком, итальянском и арабском. Ева смотрела на все эти бумаги, пытаясь понять закономерность, что их связывает, но пока она видела лишь множество хаотичных частиц одного большого паззла, которые всё никак не складывались в цельную картину. Везде были разные фирмы, разные товары — оружие во всём своём разнообразии — и разные сроки. В какой-то миг Ева просто не выдержала всего потока информации и со вздохом откинулась на спинку дивана, прикрывая глаза. Она была уверена — во всём этом должна быть какая-то закономерность — имя, номер счета — что угодно. Но пока она не улавливала ничего. На миг Еве показалось, что она засыпает, но глухой удар в паре футов от неё заставил Брэдфорд резко выпрямиться, отгоняя лёгкую дрёму. Протерев уставшие глаза, Ева увидела нависшего над ней Дауэла. Выглядел он куда лучше, чем при их последней беседе. От него больше не несло, как от алкогольной лавки, лицо приобрело здоровый вид, а старые, пропитанные кровью повязки сменились на свежие. На столе Брэдфорд увидела источник шума — большую стопку газет, что теперь лежала поверх бумаг из посылки. — Какого чёрта? — и это был единственный верный вопрос по мнению Евы. — Проснись и пой, дорогуша. У нас ещё много работы, — Марк указал на газеты, садясь в кресло напротив Евы. — Что это? — поинтересовалась Брэдфорд. . — Начало моего скромного плана по спасению этого проклятого региона. Пафос, с которым была произнесена фраза, заставила Еву нервно закатить глаза. Дауэл, который совсем недавно потерял работу всей его жизни и одного из самых близких ему людей, из-за чего едва ли не коснулся социального дна, всё ещё был способен на привычное самолюбование. Он вновь начинал бесить Брэдфорд своим заоблачным эго, а это значило, что он шёл на поправку. Невзирая на все предрассудки, Ева всё же взглянула на газеты, которые принёс Марк. Там, на заглавных страницах, были обведены несколько статей, касавшихся реконструкции Версальского дворца. В одной говорилось о плановых ремонтных работах, которые должны пройти в главном зале, вторая же ссылалась на интервью администратора музея, который заверил, что ремонт не продлится больше одного рабочего дня. Ева слабо понимала, что именно она должна узреть в этих вполне себе заурядных заметках из локальной прессы, а потому достаточно быстро отбросила газеты обратно и спокойно заключила: — Пока я не вижу здесь никакого плана. Марк в ответ лишь манерно повёл бровями, словно небрежно намекая, насколько недалёкой сейчас была Ева. — Ты как обычно не способна зреть в корень, — сказал он, и Брэдфорд на миг показалось, что у неё дежавю. «Где-то я уже это слышала», — подумалось ей. — Видишь эту статью — ту, что о реконструкции Версаля? — Дауэл указал на первую заметку. — Как часто на твоей памяти это место закрывалось на реконструкцию ровно на один день? — Не знаю… — честно ответила Ева. На подкорке она уже начинала понимать, к чему клонит Дауэл, но продолжала слушать, не перебивая. — А теперь смотри сюда, — он развернул вторую газету и указал на небольшую заметку в самом низу страницы. — Вот это объявление от компании «Афина», что в срочном порядке ищет работников для обслуживания большого банкета. Место ужина — город Версаль. — И что в этом такого? — сконфуженно спросила Ева. — А то, что компания «Афина» с 2010 года официально принадлежит «ARES inc.». По некоторым данным, эти ребята обслуживают все мероприятия Асада. Он немного параноик в этом плане. И это нам на руку. И тут всё вдруг стало на свои места — все эти статьи, в которых меньше смысла, чем в подростковой литературе; неприметное объявление, затерявшееся в канве других, таких же безликих, как оно само. Сделать выводы было несложно, когда на руках имелись все карты. — Так ты думаешь, что место того закрытого ужина, о котором говорит Асад, — это Версаль, — заключила Ева. — Неужели ты начала думать? — с нескрываемым сарказмом произнёс Дауэл. — Что это, озарение? Его издёвки не цепляли её. Ева лишь нервно мотнула головой, продолжая перечитывать две статьи, словно в попытке найти там какой-то подвох. — И как ты до этого дошёл? — завороженно поинтересовалась она, глядя на совпадающие даты на обеих статьях. Вопрос Евы, по всей видимости, знатно потешил самолюбие Дауэла. Он довольно ухмыльнулся и, отбрасывая упавшие на лоб пряди, сказал: — Ну, у меня было много времени в перерывах между очередной бутылкой виски и припадками «болевого шока». Ева тихо засмеялась. — Перестань. И Дауэл услышал её. Он опустил свой взгляд на фото Версальского дворца, что украшало собой первую полосу газеты, и на какой-то миг умолк, уйдя глубоко в собственные размышления. Ева не знала, о чём думает этот человек, какие мысли тревожат его и что им сейчас движет, но она чувствовала — он больше не то сломленное подобие личности, что повстречалось ей утром. — Итак, у нас есть место и время, — подытожил Марк. — Осталось понять, что делать дальше. Еве не нужно было больше слов. Она отодвинула стопку с газетами в сторону и поставила перед Дауэлом наполненную документами посылку, что ей прислал Йозеф. — Можем начать с этого, — сказала она. Марк окинул содержимое посылки скептическим взглядом, он даже приподнял несколько стопок бумаг, чтобы увидеть, что хранится под ними, — там оказалось ещё больше бумаг, — после чего задал резонный вопрос: — Что это? — Документы из того места, где меня держал Асад. Я пытаюсь найти в них какую-то закономерность — что-то, что поможет связать их с «Аресом» или с личностью Асада. Но пока ничего явного я не увидела. Для Дауэла эти слова не привнесли ровным счетом никакой ясности, чему свидетельством был сосредоточенный взгляд, которым он прожигал коробку. Впрочем, помочь он не отказался, и Ева была рада уже этому. Невзирая на собственный невыносимый нрав и непростительно длинный язык, за который Дауэлу нередко прилетало, он всё ещё был одним из самых умных людей в их обществе. Возможно, только это спасало его от участи Алекса Риттера, который теперь стал одним из экспонатов личной коллекции Асада, или Филипа Клемана, что словно пиявка паразитировал на власти своего «партнёра». Проглядывая бумаги, Марк то и дело откладывал несколько из них в сторону, формируя небольшие стопки. Как он позже пояснил — дело было в дате, которая значилась на инвойсах. Он действовал быстро, Ева едва успевала за ним, раскладывая все документы по слегка хаотичному принципу. Она даже не успевала дочитывать иной раз, когда Марк уже просил её отдать лист. В этом сумбуре Еве от чего-то вспомнились её первые месяцы в MI-6 — Дауэл заваливал её горой работы, каждый день, находя новые невообразимо странные и не менее тяжелые задания для своего нового стажера. Однажды ей пришлось заняться маркировкой всей поступившей партии новых боевых пистолетов для сотрудников Цирка, которая пришла по ошибочным кодам — две тысячи новых кодов и одна слишком долгая ночь понадобились для того, чтобы выполнить это нелепое поручение. Уже потом, спустя долгие годы, Ева поняла, что смысл этих заданий был вовсе не в том, чтобы загнать её в могилу, — Дауэл не ждал от неё немного повиновения, он хотел выстрогать из огрубелого обломка военного свинца, коим предстала перед ним Ева, личность, на которую он мог бы положиться. И Брэдфорд вовсе не нужно было переклеивать все две тысячи кодов — она могла и должна была найти другой выход из ситуации. — Так… — заговорил вдруг Дауэл, вручая Еве пару листов из первой стопки, — эти два — практически идентичные. Изменено только наименование и артикул товара. Здесь, — Марк указал на первый лист, — разрывные гранаты класса М, а здесь, — он кивнул на второй документ, — их облегчённая версия — подешевле и откровенно дерьмовее. Полагаю, один инвойс настоящий — его отправляли покупателям, а другой, с меньшей суммой, они отдали таможенной службе. Так они платили меньше налогов и вкладывались в допустимую квоту. Здесь везде один посредник — компания-перекупщик из Генуи. А все товары отправлялись через их порт. Еву словно поразило громом. Вспомнились все рассказы Джеймса о его поездке в Милан, встрече с Беатрис и их недолгом путешествии до Генуи, откуда отплывали корабли «ARES inc.». — У Асада есть офис в Генуе. — Тогда это его дочерняя компания, которая любит промышлять таможенными махинациями, — заключил Марк, откладывая бумаги к остальным, с той же датой. Нервная улыбка озарила лицо Евы. Она ощущала прилив невероятной энергии, глядя на всю подноготную бизнеса Асада. В её голове появлялась сотня возможных вариаций исхода событий — они могли отдать эти документы спецслужбам, могли слить СМИ, а могли сделать всё это одновременно. Эта коробка была настоящей бомбой замедленного действия, которая теперь находилась под их контролем. — Господи, если это кто-то увидит… — тихо выдохнула Ева. — Нам конец, — закончил Марк. — Мы не можем подставить Асада, не нарываясь на опасность. И с его словами было сложно поспорить. Многие пытались подставить Асада. Алекс Риттер был последним из их числа, и теперь за свои старания он превратился в изысканный предмет интерьера. Подобная участь совершенно не устраивала Еву. — Что ты предлагаешь? — поинтересовалась она. Дауэл лишь откинулся на спинку кресла и совершенно будничным тоном сказал: — Нужно убить его. Перспектива стать предметом интерьера, похоже, была не худшим, что ждало их впереди.

***

Он совершал ошибку — именно так говорила логика, что теперь подозрительно напоминала голос его покойного брата. Филип Клеман поступал, как идиот, пытаясь убежать от неизбежного, спасая собственную шкуру и бросая других на линию огня с чужим безумием. Он был эгоистом, трусливо сбегающим от проблем. Отец бы сказал ему то, что он всегда повторял Филипу, когда он облажался: «Ты вновь доказал, что ни на что не способен». Грозный взор бывшего главы четы Клеманов каждый день прожигал его с семейного портрета, который висел в кабинете. Филип уже не помнит, почему не снял эту безвкусную пародию на искусство. Даже сейчас, когда половина вещей из его дома была расфасована по коробкам, это чудовище смотрело на него своими мёртвыми глазами, и в какой-то момент Филип не выдержал. Он сжал в руке стакан с двадцатилетним виски, который он цедил словно воду в последние несколько дней, попутно разбавляя сигарами из личных запасов, и запустил им в место между отцовским плечом и головой Джулса. Гранёный стакан с грохотом разбился о картину и разлетелся мелкими осколками по дубовому полу. Легче не стало. За дверью его кабинета послышались шаги. Филип знал — это не горничная. Слишком уж поздний час для уборки. Дверь приоткрылась и из-за неё выглянул глава его охраны. Его высокий силуэт проник в комнату, и вот грузный чернокожий мужчина за сорок с армейской выправкой и отменной реакцией стоял перед ним, нервно поглядывая на сверкающие осколки стакана, устилающие пол. — Чего тебе, Ксавье? — безразлично поинтересовался Филип. — Джеймс Мориарти здесь, — ответил Ксавье своим низким басом. Филип словно очнулся ото сна, услышав до боли знакомое имя. Он выпрямился на своём стуле, судорожно расправил складки на помятом пиджаке и громко приказал: — Веди его сюда. Ксавье в очередной раз покосился на погром, что творился в кабинете, но, ощущая раздражение, исходящее от его начальника, так и не решился что-то сказать. Он лишь послушно кивнул и тихо удалился из тёмной комнаты. Филип смотрел ему вслед с нарастающим волнением. Отцовский голос в голове твердил: «Трус!». Джулс же лишь тихо нашёптывал вдогонку: «Тебе конец, братец!». Филип сорвёт этот чёртов портрет — в этом он был уверен на все сто процентов. Когда Мориарти вошёл в его кабинет, окружающая атмосфера переменилась — повисшее в воздухе отчаяние сменилось невыносимым напряжением. Джеймс выглядел по-прежнему угрожающе опасно — облачённый в темно-синий наряд, он казался зловещей тенью, что взирала на Филипа своими пустыми глазами из тьмы ночного кабинета. Мориарти был немногословен, обойдясь коротким приветствием. Он без лишних вопросов занял место напротив Клемана — не то, что обычно занимали его гости, нет, Джеймс подсел так близко, что он, хозяин этого дома на какое-то мгновение почувствовал себя гостем. Мориарти были безразличны самобичевания Филипа. Этот человек пришёл за фактами. — Рад видеть тебя, Джеймс, — с мнимой учтивостью сказал Филип. — Как дорога? — Может, опустим формальности и перейдём сразу к сути, — не вопрос — приказ, что полоснул по Филипу, словно острое лезвие. — Конечно, — Клеман нервно кивнул. — Я позвал тебя сюда, потому что я принял решение. Я выхожу из игры. — Сбегаешь, — Мориарти показательно взглянул на горы коробок, что окружали их в полупустом кабинете. — Спасаюсь. Джеймс надменно усмехнулся, и этот жест не прошёл мимо Филипа. Он понимал — для принципиального и безбашенного Мориарти то, что он делает, не больше, чем позорное бегство. Но Филип никогда не обращал внимания на чужие упрёки. Наблюдая за медленной смертью отца, которого скосил третий по счету инсульт, и гибелью брата, умершего по причине собственной упрямости, Клеман всецело познал цену жизни. — Чем тебе так не угодил Асад? — спросил с едкой издёвкой Мориарти. Филипу вспомнился семейный склеп, тот нелепый разговор, проблемы с «Аресом». Сомнений не осталось… — Он безумец. — Все мы немного сумасшедшие, Филип. Тебя это никогда не пугало в людях. Клеман нервно хмыкнул. До встречи с Асадом Филипу казалось, что он повидал безумцев. В юности ему доводилось видеть, как отцовские друзья размахивают друг перед другом заряженными боевыми пистолетами, споря о вещах, прежде непостижимых для неопытного мальчишки. Время от времени их виллой даже разносились устрашающие звуки выстрелов, после всего все звуки утопали в мёртвой тишине. Совсем скоро и Филип мог брать в руки оружие, он стал старше, начал носить с собой карманный револьвер и завёл двух личных охранников. С тех пор безумцы стали неотъемлемой частью его жизни. Филип встречал их в окружении Джулса, видел на очередных светских приёмах, устраиваемых Луизой, спал с ними, работал с ними — и вот он уже сам стал немного безумцем. Он был способен на большее, чем разочаровывать своего покойного папашу. Но даже этого безумия недостаточно, чтобы понять сумасшедшую натуру Зейда Асада. — Ты видел, что он творит, — вздохнул Филип. — Папа, тот парень Нассау, Женева… — Клеман потёр уставшие глаза. — Чёрт, он подорвал Совет ЕС! Это новые грани безумства. — И всё же ты работал с ним, — справедливо заметил Мориарти. Филип в ответ лишь нервно пожал плечами и тихо заговорил, пытаясь не превратить свою речь в очередное оправдание перед собственной совестью: — Сперва он казался мне разумным, мудрым в какой-то своеобразной манере. Он был жестоким, да, но в его руках была такая власть, которая нам и не снилась, — сотни тысяч людей, готовых по одному звонку начать хаос. Это был целый мир новых возможностей. Джеймс, я стал миллиардером, когда фирма Джулса едва вылезла из долгов… — Но потом что-то пошло не так, — закончил Мориарти, глядя на сверкающие осколки разбитого стакана. — Он изменился, — продолжил Клеман, — вбил себе в голову глупую идею выйти на Сирию и забрать весь местный рынок. А потом поползли слухи о том саммите, и у Зейда снесло крышу. Тогда же появился Риттер. Зейд называл его реформатором, но на проверку он оказался обычной секретаршей — как ты и говорил. Тем временем, наши долги росли, фирма не выдерживала таких объемов, и продажи стали проседать. Если подумать, то сейчас всё в разы хуже. После того, как Асад потерял свой основной капитал из-за смерти матери, у нас не осталось ничего. Взгляд, которым Джеймс одарил Филипа, заставил Клемана на миг напрячься. Этот холодный, безжизненный взор всегда вызывал у него лёгкий страх. Филип смотрел в глубокие чёрные глаза и не видел в них ничего, кроме зияющей пустоты безразличия. Мориарти не нужно было слов, чтобы вполне ясно выразить своё недовольство — хватало одного мёртвого взгляда, который заставлял вжиматься в кресло и ждать неизбежного. — Прозвучало, как упрёк, — сказал Джеймс. Филип испустил нервный смешок и опустил взгляд. В памяти вновь всплыл старый семейный склеп и его мраморные могилы с витиеватыми надписями на одном из арабских диалектов. — А как иначе? — воскликнул Клеман. — Ты прикончил его мать, твои люди убили его дочь и приёмного сына. Вы похоронили «Эла Илат», — он взглянул на Мориарти, — ты и твоя Ева. Мориарти лишь повёл бровями и отвёл взгляд, откидываясь на широком стуле. — Если ты хотел прочитать мне морали, Филип, то не стоило заставлять меня лететь через полстраны, — сказал он с явным раздражением. В Филипе вскипала злость — на Асада с его прогрессирующим безумием, на упрямого Мориарти, что никак не хотел понимать простых вещей, и, в конце концов, — на случай, что завёл его в ту дыру, из которой он так упорно пытается выбраться. Из всех этих вещей Джеймс пока был наиболее неминуемой и раздражаемой. — Он хочет убить вас, — сказал Филип. — Наверное, это единственное, чего он желает больше, чем власти. Сказав это, Клеман ощутил прилив адреналина. Возможно, это были последствия тех двух таблеток кофеина, которые он выпил часом ранее, а, возможно, — ярость, что подпитывала его нутро, словно карманный генератор. Мориарти же оставался по-прежнему непоколебимым. — Ну, это достаточно очевидный факт, — изрёк Джеймс. — Может, скажешь что-то новое? Филип со вздохом перевёл взгляд на Мориарти и без колебаний заговорил: — Ты, наверно, слышал об ужине, который устраивает Асад? Мориарти утвердительно кивнул. — До меня доходили слухи. Ты что-то знаешь? Правда тяжелым комом подступила к горлу, Филип ощущал её горький привкус — он отдавал смесью свинца и крови. Клеман чувствовал, как дрожат его руки. Он заговорил прежде, чем назойливый голос с лёгким арабским акцентом в его голове успел ему помешать. — Он не рассказывает мне никаких деталей, но я почти точно уверен, что это будет неподалёку Парижа. Возможно — Версаль. — Возможно? — переспросил Джеймс. Ухмылка угасла на его лице, сменившись выражением абсолютной сосредоточенности. — Наиболее вероятно. — И что ты можешь предложить? — У меня нет пропуска туда, но есть кое-что другое, — Филип открыл один из верхних ящиков стола и вынул оттуда небольшую серебристую флешку, ставя её на стол перед Мориарти. — Вот. Джеймс пристально осмотрел вещицу, пытаясь, наверняка, найти в этом куске металла какой-то подвох, после чего спросил: — Что это? — Это то, что ты должен показать его гостям, — ответил Филип, — небольшой фильм о жизни Зейда Асада. Там будут все его будущие спонсоры, и, если они это увидят… — Клеман нервно усмехнулся. — Что ж, думаю, они узнают много нового о нём. Здесь мало что есть по «Аресу», но этого будет достаточно, чтобы у него никогда не было партнёров в ЕС. Мысли о том, что все эти пижоны из общества Зейда, наконец, узнают правду, которую они сами от себя так усердно скрывали, наполняла сердце Клемана радостью. Он будет счастлив увидеть крах империи Зейда Асада, пусть и издалека. — Зачем ты даешь мне это? — поинтересовался Мориарти, забирая флешку. — Чтобы ты всё закончил. В глазах Мориарти мелькнула опасная искра. Он в очередной раз осторожно осмотрел комнату, после чего сказал: — Предлагаешь мне покончить с Асадом, пока ты будешь отдыхать в Рио? Его вопрос заставил Филипа на миг замереть. Он впервые за те несколько дней, что ушли на сборы и обрывание концов с этим континентом, ощутил себя по-настоящему уязвимым. Вся его уверенность в собственном решении сошла на нет. Тот факт, что Мориарти узнал о его незапланированной поездке, поселил в нём едкое чувство паники. Черт его знает, что этот психопат захочет сделать с этими знаниями. — Откуда ты… — хриплым голосом заговорил Клеман, но был прерван Джеймсом. — Увидел адрес на коробках. Ну, конечно! Стоило быть осмотрительнее, приглашая самого гениального психопата из ныне живущих в свой дом. Клемана даже позабавила простота ответа Мориарти, но лёгкий приступ истерики пришлось обуздать. — Мне есть, что терять, Джеймс, — заговорил после небольшой паузы Филип, — а для тебя всё это давно превратилось в игру. Вы с Асадом играете эту убийственную партию с тех самых пор, как встретились в Вене. Скольких ты уже успел убить? Скольких вы оба похоронили, переставляя фигуры? — Клеман вновь взглянул в чёрную бездну взгляда Мориарти и с выражением искреннего отвращения сказал. — Признайся, Джеймс, глубоко внутри ты получаешь кайф от всего этого. Лишь искренняя вера в свои собственные слова не давала Филипу дрогнуть перед бездушным взглядом Мориарти. Он знал — по воле этого человека однажды погиб один Клеман, и ничто не помешает ему убить второго. Но, как и всякий болван, Филип надеялся на лучшее даже в деле с нестабильными психами, вроде Джеймса. Он верил — разделённая ненависть к Асаду не позволит Мориарти переступить черту, однако, последние слова, сказанные Джеймсом в его доме, всё же заставили Филипа нервно сглотнуть. — Мне нравится твоя уверенность, Филип, — сказал ему Мориарти, вставая с кресла. — Она далеко заведёт тебя. Возможно, однажды мы даже сможем встретиться. — Не в этой жизни, — парировал Филип, приподнимаясь со своего стула. — Однозначно. Когда за Мориарти захлопнулись двери, а в окне виллы мелькнули угасающие огни фар, Клеман выудил из внутреннего кармана небольшую пластиковую упаковку таблеток с надписью «Кофеин» и залпом проглотил три. Дешёвый стимулятор продолжал разгонять кровь, ускоряя сердцебиение и заставляя забыть о том безумном поступке, который он совершил несколькими минутами ранее. У Филипа оставалось всего несколько часов на окончательные сборы, и он старался не смотреть на сотовый, что разрывался от звонков секретаря Зейда. Клеману хотелось думать, что он поступает правильно.

***

В гостиной усадьбы Дауэла было уже достаточно темно, когда Ева, наконец, оторвалась от бумаг, что лежали в той, казалось бы, бездонной коробке. Она так и не поняла, в чём соль плана Марка по убийству Асада, а потому предпочитала домыслам привычное копание в «секретной макулатуре», как она про себя называла все те кипы документов, что достались им из будапештской тюрьмы. Сейчас, в третий раз просмотрев накладные по свежей партии автоматов, которая вот-вот должна прибыть к берегам Тартуса, Ева поняла, что она не способна больше воспринимать весь этот нескончаемый поток цифр и наименований товаров. Отбросив накладную к высокой стопке документов на столе, Брэдфорд медленно откинулась на спинку дивана и со вздохом прикрыла глаза. За окном догорали последние огни уходящего дня. Ночная нега подбиралась к телу, и Брэдфорд ощущала, как слабость окутывает её своими цепкими объятиями. Ева думала о том, что последнее сообщение от Мориарти пришло на её сотовый час назад. Визит к Клеману прошёл более чем удачно, и Джеймс явно был доволен его исходом, о чём говорит уже тот факт, что он решил отправить ей сообщение. Брэдфорд не стала писать ему в ответ о документах в посылке — хотела подождать его приезда и показать лично. Ей нравилось удивлять Мориарти, нравилось быть нужной в этой погоне за смертью. Это помогало справиться с навязчивым чувством вины, что засело в ней ещё с Женевы. Её тело едва успело погрузиться в лёгкую дрёму, как тишину ночной усадьбы нарушил громкий скрип тормозов. Ева подскочила со своего места, но торопиться не стала. К окну её подвела собственная паранойя, ведь умом Ева понимала — это наверняка Мориарти, что уже успел вернуться со своего короткого путешествия. Однако машина, что затормозила перед коваными воротами, не была похожа ни на одну из тех, что имелись в автопарке Дауэла. Это был внушительный серый внедорожник с парой ярких фар, что озаряли всю округу. Такие были в ходу среди преступников разного пошива, вышибал и, что самое пугающее, людей Асада. Вскоре в свете фар мелькнули две высокие фигуры, которые медленно приближались к калитке. Ева мигом отпрянула от окна и, сломя голову, ринулась к лестнице, прихватив с собой лежащую на столе стопку бумаг. Инстинкты вели её на второй этаж — туда, где сейчас безмятежно попивал виски Дауэл, и, что куда более важно, хранился её пистолет. Первым делом Брэдфорд заглянула в свою комнату. Забросив бумаги в рюкзак, она достала из шкафа припрятанный ещё со времён Будапешта Магнум и без промедлений направилась к кабинету Марка. Внизу были слышны чьи-то громкие шаги. По коротким окрикам на арабском Ева поняла, что мужчин всего лишь двое. Асад не стал направлять всю свою внушительную армию на их поимку, и это по-своему радовало. Ева тихо проникла в комнату Дауэла, пытаясь не издавать лишних звуков. Марк встретил её без виски, но с легким замешательством. Он стоял у окна, прячась в тени высокого шкафа и нервно поглядывал на улицу. По его выражению лица было ясно — он уже успел заметить их новых гостей. — Кто эти люди? — спросил он, переводя свой взгляд на Еву. — Наемники Асада, — ответила Ева, подходя ближе к нему. — Как они нашли нас? Сперва Брэдфорд и сама задавалась этим вопросом. Она долго перебирала в голове все возможные пути их обнаружения — от перехвата сообщений до банальной слежки. И лишь, когда её взгляд остановился на стопке коробок в углу большого кабинета, она вдруг вспомнила. Память услужливо подбрасывала кадры из недавнего прошлого, что проносились в голове динамичным потоком: Шеврье, местная почта, странный мужчина в переулке, та пожилая женщина, что велела ей убираться. Всё это вдруг обрело совсем иной смысл. Впервые Ева корила себя, что не поверила собственной паранойе. Она ведь чувствовала, знала, что тот парень неспроста оказался там. Они выждали достаточно долго, чтобы развеять все подозрения, и вот эти люди нашли её. Вновь. Точь-в-точь, как тогда, в Альпах. Лишь на этот раз их главарь больше не с ними. Он гниёт в безымянной могиле, где-то на отшибе Женевы. — Не думаю, что это сейчас важно, — резко ответила Ева. — Нам нужно выбираться отсюда. — И как предлагаешь это сделать? Ева покосилась на свой Магнум, что убийственно сверкал дулом, отражая рассеянный свет фар. У них был лишь один путь наружу. — Убьем их, — изрекла Ева, снимая пистолет с предохранителя. — Их двое. Думаю, мы справимся. У тебя есть оружие? — Только это, — Марк откинул пиджак и обнажил небольшой карманный револьвер. — Лучше, чем ничего, — хмыкнула Ева. — Ладно, пошли. Будем двигаться к гаражу. У Евы пока не было представления о том, как они выберутся из этого места, но она знала — то, что было в Альпах, больше не повторится. Нет больше той назойливой музыки, нет Гасана и его шайки — остались лишь недобитые ублюдки, которым далеко до своего покойного предводителя. Держась впереди их импровизированного шествия, Ева шагала вдоль стен в намерении обойти открытый обзору второй этаж и спуститься по восточной лестнице, что примыкает к коридору, который сможет вывести их прямиком к гаражу. Путь был недолгий, но от этого не менее опасный. Они прятались в тени настенных ниш, стараясь не шуметь. Дауэл плёлся позади, а Ева то и дело бросала взгляды на гостиную, в которой вот-вот должны были оказаться их гости. Как только две мужские фигуры выплыли из тени холла, Ева замерла. Она прижала их с Дауэлом к стене, прячась позади какой-то фигурной инсталляции из тех, что больше напоминали спрессованный мусор, который нынче принято называть современным искусством. Мужчины внизу стали осматриваться. Они проходились вдоль стен, осматривая содержимое полок и перебрасываясь короткими фразами на арабском. — Она точно здесь? — спросил один из них — высокий брюнет с глубоким шрамом на щеке. — Других домов здесь нет, — ответил второй, отпрянув от барной стойки. На миг Ева онемела, глядя на лицо того мужчины. Это был тот самый араб, что караулил её у почты. Сомнений не было — она сама привела этих людей сюда. Внезапно ею овладела вспышка ослепляющей злости — не на головорезов и даже не на Асада, а на саму себя и собственную непросветную глупость. Из состояния исступления её вывел стоящий рядом Дауэл, который с силой сжал её свободную руку. — Стреляй, — прошептал одними губами Марк. Двое мужчин сейчас были в как никогда выгодном для неё положении — одни посреди открытой для обзора гостиной, которую поверху обрамлял сплошной открытый балкон, соединяющий комнаты второго этажа. Стрелять нужно было быстро — так, чтобы ни один, ни другой не успели опомниться. «Лучшее оружие в руках киллера — элемент неожиданности», — сказал однажды Моран. С тихим вздохом Ева взвела курок и, приметив одного из мужчин в своём прицеле, выстрелила. Пуля со свистом рассекла воздух и почти попала в цель — она застряла в плече мужчины, что теперь вовсю вопил от боли, истекая кровью на полу гостиной. Его спутник скрылся за колонной у входа в кухню, позабыв о раненом товарище. — Сука! — взревел подстреленный Евой мужчина и, подняв здоровой рукой пистолет, выстрелил в ту сторону, где в тени статуи прятались они с Дауэлом. Пуля попала в стену в футе от них. Ева дёрнула Дауэла в сторону, дабы тот не попал под обстрел, после чего вновь взвела курок и выстрелила. На этот раз она не промахнулась. Двенадцатимиллиметровая пуля рассекла голову мужчины, и тот повалился замертво на землю, испуская последний вздох. С чувством облегчения Ева уже готова была ринуться дальше, но звенящий свист пули, что едва не попала ей в лоб, остановил её. Второй мужчина выплыл из тени ниши и стал обстреливать их небольшое укрытие. У них было мало шансов на то, чтобы выбраться оттуда живыми — только если один из них ринется вперёд и совершит величайшую глупость, попытавшись пристрелить того ублюдка. В противном случае, их укрытие вскоре не выдержит, и они оба превратятся в живые мишени, которые будет слишком легко пристрелить. — Прикрой меня, — тихо шепнула Дауэлу Ева, и тот понял её без лишних пояснений. Он вытянул перед собой карманный револьвер и сделал несколько выстрелов в ответ, которые доносились до Евы лишь гулким эхо, пока она, пригнувшись, чтобы не выглядывать из тени массивных перил, мчалась в сторону лестницы. Шаг за шагом Ева приближалась к тому месту, где она, наконец, сможет прицелиться и сделать решающий выстрел. Грохот стрельбы позади неё постепенно усиливался, и Ева старалась не думать о прошлом, она всеми силами выталкивала воспоминания о доме Байеров и том ужасе, что произошёл там. Тогда, в той адской суматохе, по её вине погибло трое невинных людей, а сама она оказалась в цепких лапах самого опасного из людей Асада. А всё потому, что она в очередной раз облажалась. На этот раз у неё нет шанса на ошибку. Ступая на лестницу, Ева старалась быть тихой и не делать лишних движений. Она спешно спускалась, держась ближе к стене. Её мысли были сосредоточены на цели, а тело подчинялось инстинктам. В такие моменты Ева забывала о том, где находится. Окружающий мир превращался для неё в поле боя, а сама она становилась солдатом в этой войне — таким же, как и сотни тех, которых она координировала, будучи в MІ-6. Спустившись к подножью лестницы, Ева оставалась на расстоянии нескольких ярдов от стрелка. Их разделял небольшой кухонный стеллаж, на котором у Дауэла хранилась различная столовая утварь. Сквозь щели в нём Ева могла видеть мужчину, что вот-вот готов был вновь продолжить свою стрельбу по тому месту, где сейчас прятался Дауэл. Лучшего момента, чтобы выстрелить, у неё не будет. Ева выставила перед собой сверкающее дуло Магнума и взвела курок. Выстрелить она не успела. Стеллаж с фарфоровыми тарелками и подносами полетел в её сторону, и Ева резко отскочила, прижимаясь к стене. Изящный венецианский фарфор рассыпался на мириады мелких осколков у её ног, пока мужчина, что всё это время прятался за стеллажом, вышел из тени, направляя на неё дуло своего Глокка. Ева вмиг выпрямилась и выставила перед собой пистолет. Они оказались в ловушке друг друга — она и этот безумец, что пришёл её прикончить. — Ева Брэдфорд, — прохрипел своим низким басом мужчина. Шрам на лице изогнулся под его широким оскалом. Глядя на него, Ева могла думать лишь об одном: только бы Дауэлу хватило ума сбежать, пока они здесь. Она сделала осторожный шаг назад, но мужчина со шрамом успел заметить это и громко рыкнул, взводя курок: — Не рыпайся! — И что? Будем так до завтра стоять? — выплюнула с яростью Ева. — Опусти оружие, — приказал мужчина. Ева лишь крепче сжала рукоять Магнума. — Нет, — ответила она. Такой ответ явно пришелся её оппоненту не по вкусу. — Выстрелишь — и я прострелю тебе череп, — сказал он с издёвкой. — С меткостью у тебя плоховато. — Постараюсь попасть. Они стояли так, казалось бы, целую вечность, хотя, по правде говоря, прошло всего несколько минут, как вдруг позади мужчины с другой стороны лестницы донёсся тихий скрип. Мгновением позже раздался громкий выстрел — пуля прошла навылет, рассекая плечо мужчины и застряла в стене в паре дюймов от того места, где стояла Ева. Прежде, чем он успел опомниться, Брэдфорд сделала выпад вперёд и выстрелила точно в лоб. Её отпустило лишь в тот миг, когда она заметила упавшее к ногам тело. Ева отпрянула к стене и со вздохом опустила Магнум. Она взглянула на лестницу и увидела стоящего на ней Дауэла, что теперь пристально рассматривал её. — Почему ты не ушёл? — крикнула она ему первое, что промелькнуло в её мыслях. — Не за что, — с нескрываемым раздражением ответил Марк. Он спустился вниз и поспешно пересёк гостиную, подходя к Еве. Всё это время он смотрел на мёртвого головореза, что лежал на устланном фарфоровыми осколками полу, и казался поглощённым собственными домыслами. — Я все ещё не могу понять, как они нас нашли, — задумчиво изрёк Марк, поднимая с земли армейский Глокк. Еву словно передёрнуло от этих слов. Её разрывали противоречивые мысли — одна часть её готова была сказать правду, признать собственную ошибку и встретиться с неизбежной яростью Дауэла. Другая же твердила, что куда более рациональным решением будет промолчать. Это были торги с собственной совестью, от которых Еву начинало тошнить. — Пока не знаю, — сказала Брэдфорд, минуя Дауэла и шагая в сторону журнального столика. Она схватила увесистую коробку и, закинув в неё разбросанные по столу бумаги, направилась в сторону гаража. Марк последовал за ней. Ева знала — им придётся однажды поговорить о том, что произошло. Но не сейчас и уж точно не здесь — не в месте, где им только что пришлось убить двоих киллеров, присланных Асадом. Они взяли первую попавшуюся машину, которой оказалась неприметная белая Джетта. Ева забросила коробку на заднее сиденье и села за руль, ощущая, как от нахлынувшего адреналина кровь все ещё бешено пульсирует в её висках. До того, как покинуть пределы Шеврье, Марк осмотрительно написал Мориарти, стараясь избегать подробностей их недавнего приключения. Он всё ещё подозревал, что Асад отследил их по телефонному сигналу, а Ева не стала его разубеждать в этом. Ехать им было некуда — ближайшее поместье, которым владел Дауэл, находилось на юге Франции за четыреста миль от Шеврье. Поэтому оба — Ева и Марк — остановились на том, что будут двигаться на запад ещё хотя бы несколько часов, пока не доберутся до пригорода Дижона, где и переждут эту ночь, дожидаясь Мориарти. — А что дальше? — спросила Ева, сворачивая с основной трассы. — Куда нам ехать утром? — В Версаль, — ответил Марк так, словно говорил самую очевидную вещь в этом мире. Еве же на миг показалось, что она ослышалась. Брэдфорд мельком покосилась на Дауэла, что слегка позабавило его. — Я же говорил, — продолжил он, — единственный выход из всего этого — убить Асада. Дождёмся его там и прикончим. Заявления Дауэла вызвали у Евы нервную усмешку. Она покрепче сжала руль и тихо сказала: — Говоришь, словно это также просто, как сходить за продуктами. — Во всяком случае, проще, чем ты думаешь, — изрёк задумчиво Марк. Его загадочный тон не внушал Еве доверия. Марк, казалось бы, подпитывал своё самолюбие, не раскрывая все карты, и участвовать в этом Брэдфорд не хотелось. Однако им предстояла долгая дорога до Дижона, и Ева правда хотела узнать ответ на самый важный вопрос, который мучил её последние несколько часов: — У тебя есть план? Дауэл в ответ лишь усмехнулся и сказал: — В каком-то роде. На этом их разговор прекратился. Марк не был настроен на долгие расспросы, собственно, как и Ева. Они ехали в полной тишине аж до самого Доля, что находился в двадцати милях от заветного Дижона. На подъезде к небольшому посёлку Жанли Марку написал Джеймс. Он спросил их координаты и тот наспех отослал ему местоположение ближайшего придорожного отеля, в котором им предстояло остановиться. Заезжать в город никто не собирался — слишком уж опасно для них светиться даже в столь небольших местах, как Дижон. Если головорезы Асада нашли их в Шеврье, что уж говорить о многотысячном мегаполисе местного пошиба. Отель, в котором, в конечном итоге, они остановились, больше напоминал средневековый постоялый двор: это был крохотный дом, не идущий ни в какое сравнение с имениями Дауэла, в котором имелось, от силы, полсотни номеров-коробок с пыльной мебелью из ближайшей Икеи и застиранными простынями. Из аутентичных признаков местного стиля здесь можно было найти небольшой внутренний дворик-колодец, ресторан с локальной кухней и чрезмерно приветливым персоналом, который успел достать Дауэла ещё до того момента, как они поселились. Взяв два смежных номера, Ева и Марк разошлись по своим комнатам и попытались смыть с себя последствия этого длинного вечера. На ботинках Брэдфорд ещё остались красные потеки крови, а руки Дауэла пропахли армейским порохом. Всё это было лишь малым напоминанием того безумия, что постигло их в усадьбе. До приезда Мориарти оба — Марк и Ева — заняли один номер, предаваясь каждый своим делам. Дауэл решил скоротать время, сортируя бумаги из коробки, а его безвременная спутница с упоением смотрела международный канал новостей, где сейчас показывали долгий репортаж о 94-летии с момента подписания Версальского мирного договора, что знаменовал собой окончание одной мировой войны и послужил причиной последующей. На экране мелькали кадры королевского дворца, в котором тогда заседали люди, решившие судьбу всего человечества. «Двадцать восьмого июня 1919 года был подписан Версальский мирный договор, который положил конец состоянию войны между Германией и антигерманской коалицией. В самой Германии документ в то время прозвали «ударом ножом в спину» от продажных политиков и евреев…» — вещала женщина-диктор своим звонким голосом. В этот миг Еву словно осенило. Она вспомнила ту статью, что показывал ей Дауэл о закрытии Версаля на один день. Дата этого события затерялась в её памяти, а потому Ева решилась заговорить, убавив громкость телевизора: — Марк, — обратилась она к Дауэлу, отвлекая его от очередного инвойса, — ты не помнишь, когда именно они должны закрыть Версаль? Вопрос заставил Марка задуматься, после чего он произнёс: — Конец июня. С 28 на 29 число. — Чёрт… — выдохнула с досадой Ева. Её интуиция в который раз не подвела её, и от этого Еве было ничуть не легче. — Что? — с недоумением переспросил Дауэл. Ева вновь взглянула на экран телевизора, на котором теперь мелькали фото главных участников Версальской конференции: Ллойд Джордж и Витторио Орландо, обсуждающие какой-то подпункт в договоре, Жорж Клемансо и улыбающийся ему своим белозубым оскалом Вудро Вильсон — все эти люди однажды возложили на себя миссию обеспечить мир на этой земле. И сейчас, спустя почти сотню лет и одну мировую войну, их страдания могут обернуться прахом. И всё это благодаря Зейду Асаду. — О чём может говорить помешанный на войне террорист с главами европейского правительства в годовщину подписания Версальского мирного договора? — спросила тихим голосом Ева. Марк долго смотрел на неё, не произнося ни слова. Он понимал, к чему она клонит, и Ева это знала. Она видела это в его потемневших глазах, что сейчас были обращены к яркому экрану настенного телевизора. — Думаешь, речь зайдёт о войне? — спросил вдруг Дауэл. — Я думаю, что слухи о военном вторжении на Восток скоро перестанут быть слухами, — с грустью ответила Ева. Марк всё смотрел на сменяющиеся кадры Версальской конференции и, не отрывая взгляда от экрана, сказал: — Тогда нам точно стоит с ним покончить. Они просидели так ещё с час, прежде чем в коридоре послышались чьи-то шаги, и в дверь номера тихо постучались. Ева вскочила с места и предусмотрительно достала припрятанный в сумку пистолет. Марк первым подошёл к двери и громко спросил: — Кто это? — Это Джеймс, — послышался из-за двери до боли знакомый голос. Ева резко опустила пистолет и с улыбкой встретила стоящего на пороге Мориарти. Он был жив — этот невероятный человек умудрился выбраться от Клемана без единой царапины — целым и невредимым. Он выглядел взбудораженным — беседа с Филипом явно прибавила ему уверенности в их борьбе с Асадом. Ева ещё не знала, каким был исход их встречи и к чему они пришли, но внезапный энтузиазм со стороны Мориарти на какое-то время внушил ей, что всё в порядке. Их вечернее приключение почти было забыто — о нём напоминал лишь лежащий на столе пистолет, в котором почти закончились патроны. Появление Мориарти сделало напряженную обстановку в номере придорожной гостиницы терпимой. Ева ощущала, что их путешествие в никуда вдруг приобретает смысл, когда Джеймс достал из внутреннего кармана пальто флешку, что ему вручил Филип. Её содержимое пока оставалось для них загадкой — его видел лишь Джеймс, пока летел из Марселя. Но, судя по словам Мориарти, там было нечто поистине взрывоопасное для репутации Асада. И это нечто в ближайшем будущем станет достоянием общественности — осталось лишь выбрать нужное время и место. — Предлагаешь включить это на его ужине? — спросил Дауэл, поглядывая на флешку. — Лучшей возможности у нас уже не будет, — ответил Мориарти. План Мориарти звучал туманно и представлял собой одну большую неопределённость, но Ева знала — другого выхода у них нет. Если и убивать Асада — то не как главного двигателя европейских реформ и героя настоящего времени, нет, он должен умереть, сбросив с себя всё мнимое величие. Его биография, пропитанная смрадом гниющих останков и кровью сотен невинных жертв, должна стать тем, что его похоронит. Риск в этом случае оправдан, сколь бы большим он не казался. — Ты так и не сказал, что там? — спросил вдруг Марк. Мориарти на миг оторвался от той стопки документов из посылки Йозефа, которую он просматривал последние несколько минут, и взглянул на брата со странной смесью раздражённости и вселенской усталости. Это выражение было знакомо Еве — именно так реагировал Мориарти в моменты, когда она проявляла чрезмерное любопытство. Но, к своему огромному удивлению, Ева так и не услышала от Джеймса привычной тирады о лишних вопросах — взамен он лишь едва слышно вздохнул и ответил: — Последнее документальное подтверждение личности Зейда Асада. — Видео? — спросил растерянно Дауэл. — Да. — Покажешь? — вопрос был внезапным, но вполне привычным для Дауэла. Однажды Ева сказала Марку, что внутри него живёт самый капризный ребёнок, которого ей только доводилось встречать. Он не умел терпеть, не любил лишний раз размениваться на вежливость и ненавидел, когда ему говорили «нет». Дауэл на это лишь оскалился, утроив норму выработки для неё на тот день, и Ева с досадой признала, что была совершенно права, — он был чёртовым ребёнком. Однако, в этом мире всё же оказался человек, которому плевать на капризы Дауэла, и сейчас он сидел прямо напротив Евы, перелистывая очередную страницу договора о купле-продаже оружия. — Не думаю, что вам стоит это видеть, — ответил Джеймс, не отрывая взгляда от текста. — Да что там такого может быть? — не унимался Дауэл. Ева долго думала о той флешке и о словах Мориарти. Последнее упоминание Зейда Асада было достаточно давно. Из того, что она знала — оно было зафиксировано в Кабуле при крайне нелицеприятных обстоятельствах, что ещё долго разгуливали по первым полосам мировой прессы. Это было всего лишь её предположение, но Ева всем своим нутром ощущала, что должна спросить… — Это видео из американского посольства? Джеймс прекратил чтение. Он уставился на Еву своим пристальным взором, но Брэдфорд не чувствовала в этом жесте немой угрозы. Он размышлял. Мориарти думал, стоит ли ему отвечать на вопрос, или лучше позволить словам зависнуть в воздухе, растворяясь в вязком временном вакууме, в котором они все вдруг оказались, войдя в этот тесный номер. — Да, — ответил Мориарти. Дауэл наблюдал за этим коротким диалогом со смесью любопытства и искреннего негодования. Ему хотелось знать больше — Ева видела это по его дёрганым движениям, в опасном прищуре глаз и в сомкнутых на груди руках. Когда-то давно с таким лицом он проводил её допрос в глубинах подвалов британской разведки. От собственных мыслей Еву на миг передёрнуло. — Что было в посольстве? — спросил с напором Дауэл. Прежде чем заговорить, Ева бросила короткий взгляд на Мориарти. Она словно ждала от него какого-то сигнала — разрешения или запрета — чего угодно, что дало бы ей понять, как стоит поступить. Но Джим даже бровью не повёл, он лишь молча уставился на неё, не выражая ничего, кроме искреннего безразличия. — Я читала об этом, когда просматривала материалы по Эла-Илат, — пояснила Ева. — Последнее громкое дело Асада в Афганистане. Они расстреляли всю миротворческую делегацию прямо под стенами американского посольства в Кабуле в канун Рождества 1999 года. Там были члены ОБСЕ, пара делегатов из Европейского парламента и несколько руководителей местных волонтёрских движений. По сведениям ЦРУ, незадолго после этого Асада убили во время штурма их штаба. Больше о нем и его шайке не было слышно ничего. — Что ж, это звучит достаточно уничтожающе, — заключил задумчиво Дауэл. Они ещё какое-то время сидели в тишине, пока Мориарти вчитывался в документы из коробки и, время от времени, чему-то удовлетворённо улыбался. Они так и не успели толком обсудить то, что произошло этим вечером в усадьбе Дауэла. Еве в какой-то миг даже показалось, что все те события вдруг резко утратили вес, пока Джеймс не отложил последнюю стопку бумаг в коробку, а его взгляд, медленно блуждающий по номеру, не остановился на лежащем на столе пистолете. — Что за люди пришли за вами? — спросил внезапно Мориарти. — И как они вообще вас нашли? — Не знаю, — пожал плечами Дауэл. — Судя по выправке и специфическому говору — это были наёмники, предположительно из Сирии. Очевидно, какие-то люди из подчинения Асада. Ева наблюдала за их беседой и вновь ощущала то самое мерзкое чувство вины, что не отпускало её последние несколько часов. Она знала — не скажет сейчас, и будет уже поздно. Глядя на напряжённого Мориарти, который в срочном порядке пытался понять, как им удалось попасться Асаду, Ева не могла позволить себе молчать. Она должна была сказать правду, даже если после этого он не захочет с ней говорить. — Они пришли за мной, — тихо изрекла Брэдфорд. — Что? — переспросил Дауэл. — Эти люди пришли за мной, — повторила Ева. — Я видела одного из них в Шеврье возле почты, когда забирала посылку. Он ошивался рядом с моей машиной. Тогда я не придала этому внимание… — она вздохнула. — Хотя стоило. Марк смотрел на Еву своим пристальным взглядом, от которого её начинало буквально трясти. Она ощущала себя провинившимся пятилетним ребёнком, что теперь смиренно ожидает отцовской порки. Вот только ей уже давно не пять, и Марк имел мало общего с её папой, а потому вместо досадного отцовского вздоха Ева услышала ожидаемую поучительную тираду. — Так ты их всё-таки видела, — Дауэл хмыкнул. — И что мешало тебе предупредить меня до того, как те двое ворвались в мой дом? Или ты всё ещё не была уверена, что они опасны?! Ева смотрела в глаза чистой ярости, что наполняла Дауэла, и пыталась сдержаться. Внутри неё нарастала иррациональная злость, что была словно отражением того презрения, с которым на неё теперь смотрел Марк. Ева не хотела доводить всё до их привычной перепалки, но Дауэл в который раз не оставлял ей выбора. — И что бы ты сделал? — с возмущением бросила Ева. — Собрал бы вещи и удрал из-за одного моего подозрения? До того вечера ты предпочитал игнорировать моё существование. Дауэл в долгу не остался. Его собственная ярость была яркой, как сверкающий в лучах солнца бриллиант, ослепляя его самого своим ядовитым сиянием. — А ты не догадываешься, почему? — едко спросил Марк. — По твоей милости умер единственный стоящий человек в этом грёбанном мире. И теперь ты говоришь, что привела убийц в мой дом… — Марк на миг умолк, переводя дыхание. Он устало потёр лицо и бросил раздражённый взгляд на Еву. — Чёрт, что с тобой не так? Сколько раз ещё ты будешь подвергать других опасности? Отчего-то эти слова ранили Еву больнее чёртовой пули. Они полоснули по старым ранам, выпуская наружу все погребённые сожаления: Байеры, Риттер, Инас, Гасан, Себастьян… все они погибли по её вине. Кто-то из них этого заслуживал, а кто-то просто попал под раздачу этой убийственной машины — сейчас это было вовсе не важно. Ева вмиг ощутила тягость смерти всех этих людей, почувствовала, как лёгкие стягивают тугие тиски, а к горлу подбирается ком. Плакать не хотелось, нет. Она уже давно выплакала своё горе. Хотелось умереть вместе с каждым из этих людей — получить пулю за любого из них, лишь бы не чувствовать этой боли внутри. Ева взглянула на Дауэла, что продолжал сыпать обвинениями в её сторону, и молча покинула номер. Она не смогла больше оставаться в той комнате. Брэдфорд вбежала в свой пустой номер, что находился за дверь от комнаты Марка, и тут же ринулась в ванную. Став перед небольшой раковиной, Ева включила воду и судорожно умыла лицо. Легче не стало. Ей казалось, что больнее, чем в Женеве, уже не будет. Она думала, что ей удастся оставить свои страдания в прошлом, что боль пройдёт вместе с той убийственной весной. Но шёл первый месяц знойного лета, и Ева всё ещё, изо дня в день, продолжала думать о собственных ошибках. Умерших людей не воскресишь, а это значит, что её вине нет конца. По её щеке стекала одинокая слеза. Хотелось кричать, но стены здесь слишком тонкие, да и Ева не из тех людей, что выплёскивают свои эмоции. Она всё продолжала стоять, упершись руками в края небольшой раковины, и думала, как бы ей не свихнуться этой ночью. Двери позади тихо скрипнули, но Брэдфорд не придала этому внимания. Может, это всего лишь ветер, что гуляет этим старым домом, а, может, убийца, что пришёл покончить с ней. В любом случае, она не возражает. К большому счастью (или сожалению) Евы, позади оказался вовсе не очередной головорез. На пороге ванной стоял Мориарти, чья тёмная фигура совершенно не вписывалась в скудный интерьер её отельного номера. Ева наспех вытерла лицо и обернулась. — Что? — спросила она без лишних церемоний. Сколько бы ей не хотелось оставаться в компании Мориарти, сейчас Ева нуждалась в одиночестве, а потому стоило поскорее покончить с этой беседой. — Ты долго работала на моего брата, а потому должна знать: иногда он бывает излишне драматичным, особенно в вопросах собственной безопасности. Говоря это, Мориарти медленно приблизился к Еве и бесцеремонно уселся на бортик её старой ванной. Взглянув на него украдкой, Ева успела заметить лёгкие изменения — и дело даже не в отсутствующем пиджаке или слегка растрёпанных волосах. Нет, дело во взгляде — он был легче, смиреннее, что ли. Глядя в эти бездонные осколки ночи, Ева почти поверила, что всё в порядке. — Дело не в… — она вздохнула. — Проблема не в Марке, а в том, что он прав. Всё, что я делаю в последнее время, — это подвергаю окружающих опасности. Все те люди, которых убил Асад в погоне за мной… Байеры, Риттер, Себастьян — все они погибли из-за моих ошибок. Её голос слегка подрагивал, а лёгкая хрипота выдавала её волнение. Ева впервые решилась озвучить то, о чём размышляла последние несколько месяцев. Эти мысли преследовали её, они формировались в её сознании всякий раз, когда она оставалась наедине, и не отпускали, пока мозг не находил выход, фокусируясь на очередной бессмысленной работе. Озвучить их вслух оказалось легко, а вот жить с осознанием собственных слов — немного сложнее. Мориарти смотрел на неё с нечитаемым выражением. Впервые Ева не могла предположить, что на уме у этого человека и от этого ей почему-то становилось тревожно, а руки пробивал лёгкий тремор. Она думала — он сейчас уйдёт, ведь Джеймса Мориарти никогда не донимали чужие страдания. Он был не из тех, кто готов слушать долгие, душераздирающие исповеди. Нет, Джеймс Мориарти был человеком совсем другого толка. И всё же он остался. — Так дело в этом? — спросил Мориарти, пристально глядя на стоящую напротив него Брэдфорд. — Я не знаю, что творится в твоей голове, Ева, хотя, полагаю, что-то невообразимо глупое, раз тебя задели слова моего брата. Но в одном я уверен — винить себя в том, чего ты не совершала, — глупо даже для тебя. Все те люди мертвы, этого не изменить. Мёртвых не воскресишь. — Ну да… — вторила Ева, — не воскресишь. Его слова звучали, как старая мантра её начальства в MI-6. «Что сделано, то сделано», — таков был их девиз. Это была их философия, которую Ева никогда не разделяла. Бездушная фраза, что рушила всю иллюзию человечности, давая им не просто лицензию на убийство, как это было в том старом боевике про Бонда. Это была индульгенция, которой они прощали себе всё, включая загубленные жизни каждой жертвы их ошибок. — Хватит, — вдруг сказал Мориарти, хватая её за дрожащую ладонь и медленно разворачивая к себе. — Ты должна отпустить это всё. Мне нужна ты без всего этого багажа из вины и неизлеченных комплексов. Ева в ответ лишь безрадостно усмехнулась. — Нужна? — спросила она. — Но зачем? Джеймс, за последние несколько месяцев я создала больше проблем, чем любой из людей в твоём подчинении. Чем любой из людей в принципе. Мои инстинкты подводят меня. Я бесполезна в этой вашей войне с Асадом. Стоять напротив Мориарти было сложнее, чем противостоять головорезами Асада. Он смотрел на Еву так, словно мог слышать её мысли, словно уже знал, что именно она собиралась сказать. Она была для него открытой книгой, ну, а он для неё — вечной головоломкой, которую она все никак не могла разгадать. — Бесполезна… — хмыкнул Джеймс. — Если бы ты была бесполезна, я бы не искал тебя по всей Европе. Если бы ты была бесполезна, я бы не стал ехать к Асаду, чтобы узнать, жива ли ты вообще. Если ты была бы бесполезна, я бы не пытался вытащить тебя из той тюрьмы. И, в конце концов, если бы ты была бесполезна, Ева Брэдфорд, я бы ни за что не пришёл сюда посреди ночи. Поверь мне, Ева, ты куда более полезна, чем можешь представить. Его слова не звучали, как признание — это было больше похоже на сухую констатацию фактов, которая, в сущности, значило то же самое. Джеймс Мориарти никогда не обременял себя излишними сантиментами. Он не скажет «я люблю тебя» или «ты нужна мне», нет. Но он будет доказывать это всеми возможными способами, пока ты не уверуешь в это, как в непреложную истину. И сейчас Ева начинала верить. — Что это должно значить? — спросила она охрипшим голосом. — Тебе решать. Она не помнила, кто первый из них подался вперёд, но зато помнила то тепло, что разлилось в ней вместе с их поцелуем — долгим, тягучим, как горячая смола, и приятным как самое светлое воспоминание далёкого детства. Джеймс Мориарти не поддавался сантиментам, но он всё ещё не разучился чувствовать. И сейчас, в эти долгие мгновения, Ева могла ощутить все его погребённые под толстым слоем лжи и лицемерия чувства, что вырывались наружу с каждым новым движением. В нём была злость — злость на каждого, кто не исполнял свои обещания и убегал от проблем. Он вкладывал её в каждый лёгкий укус, который оставлял красные следы на её теле. Но была и страсть — страсть к опасности, к бесконечным погоням и запутанным загадкам. Он впечатывал её длинными глубокими поцелуями, что заставляли её ноги подкашиваться, а сердце ускорять свой ритм. В этой арабеске нашлось место агонии — боли, причиняемой собственными неудачами и потерями, которую он оставлял на её теле вместе со следами от крепких объятий. Там был и страх — ужас поражения, что касался её плеч его тёплым сбитым дыханием. В этой пёстрой мозаике скрывался истинный лик того, кого все зовут не иначе, как злодей-консультант, Джеймс Мориарти. И он был по-своему прекрасен. Ева видела его, она ощущала его с каждым новым поцелуем, с каждым толчком и тихим стоном. Хотелось бы ей предстать перед этим человеком чем-то большим, чем надтреснутое отражение собственных ошибок. Руки, ноги, спина — всё её тело было покрыто следами собственных неудач разной степени давности. Джеймс проходился по этим шрамам, словно изучая её витиеватую автобиографию. Он без отвращения касался едва заживших следов пыток Асада, оставляя после себя легкое приятное жжение, исходящее из глубины её подгнившей души. Он целовал белёсые линии старых ран, что остались после пыток в подвалах британской разведки. Мимо его взора не прошла даже царапина от гранатной шрапнели, что попала ей в бедро ещё в Афганистане. В номере становилось жарче. Возможно, старый кондиционер вновь барахлил, а, может, дело вовсе не в местной технике. Ева чувствовала капли пота, что стекали по её спине. Ей становилось теплее с каждым новым движением. Жар был вовсе не в воздухе — он разливался по телу, точно раскалённый воск, согревая её своим приятным теплом. Каждый миг она ощущала, как тело медленно плавится от нарастающего жара и в лёгких вдруг перестаёт хватать воздуха. С уст срываются короткие вздохи-стоны. Шуметь по-прежнему не хочется. В какой-то миг Ева сталкивается взглядом с Мориарти и на миг забывает о том, что умеет дышать. Лёгкая дрожь проходит телом от пристального взгляда этих глаз. Тепло усиливается. И вот она вновь ощущает каждую скрытую эмоцию, теперь уже сильнее, ярче. Внизу живота, где-то под старыми шрамами, приятно тянет, а жар становится почти невыносимым. Перед глазами мелькают яркие вспышки, что едва не заставляют её кричать. Ева сжимает в руках простынь и чувствует невероятную лёгкость. Приятное тепло отступает, оставляя их наедине с прохладной комнатой. Она помнит последний поцелуй — короткий, лёгкий, почти невесомый. У неё нет сил говорить или, уж тем более, предпринимать что-либо, а потому она устало валится на кровать и смыкает глаза, забывая, что в этом мире есть что-то важнее крепкого сна.

***

Вилла Ле Фой утопала во тьме безоблачной летней ночи. Филип Клеман стоял у окна своего пустынного кабинета и наблюдал за тем, как тройка работников из числа прислуги забрасывают последние коробки с вещами в грузовик, что был припаркован прямо перед парадным входом. Чуть поодаль его уже ждал серый Крайслер, который должен был доставить их с Лоренсом к частному аэродрому. Его телефон, который ещё час назад разрывался от звонков помощника Асада, покоился на дне мусорного бака вместе с тем мерзким семейным портретом. Филипу было спокойно. Единственное, что тревожило его, кроме сохранности собственных вещей во время переезда, — так это нервные припадки племянника, что вот уже несколько дней наотрез отказывался с ним говорить. Его гувернантка Лиза предположила, что парень скучает по своей частной швейцарской школе, из которой его пришлось вырвать прямо во время итоговых тестов. Но Филип слишком хорошо знал Лоренса, чтобы поверить, что мальчишке нравился тот элитный клоповник. Нет, дело было вовсе не в школе. С другой стороны, он так и не объяснил ему причины их переезда — просто приказал собрать всё необходимое и умудриться поместить это в один чемодан — и это вполне могло сойти за повод для обиды. В любом случае, у Филипа ещё будет время подумать о поведении Лоренса, а пока ему нужно поскорее покинуть этот опустевший дом. Часы пробили полночь, когда двери кабинета распахнулись. На пороге стоял начальник его охраны — Ксавье. Он был в полной боевой готовности — из-под пиджака выглядывала тёмная кобура, а на поясе висело несколько сменных магазинов с патронами. Ксавье выглядел напряжённым, но Филип к этому привык. — Мы готовы выезжать, — сказал он своим низким басом. — Хорошо, — кивнул Филип. — Позови Лоренса. Я скоро спущусь. Ксавье вышел, оставив Филипа наедине с собственными мыслями. В комнате вдруг стало одиноко — тёплый ветер из приоткрытого окна гулял от одного пустынного угла к другому, шурша разбросанными по полу бумагами. Филип в последний раз окинул взглядом столь знакомые стены и глубоко вздохнул. Он не жалел, что уезжает. В конце концов, это место никогда не казалось ему родным. Нет, это было от начала и до самого конца отцовское творение, которое должно было отойти Джулсу. Но ему досталась компания, а Филипу — менее верному и услужливому — этот монумент чужому тщеславию. Здесь прошло его детство — вплоть до того момента, когда отец окончательно разочаровался в нём и отправил в Штаты. Покидая кабинет, Филип едва ли не слышал детский смех — свой собственный смех, с которым он проносился мимо этой тёмной двери тридцать лет назад. Это было отрадное время. Мать ещё была жива, отец не выжил из ума на почве бесконечной жажды денег, а Джулс ещё не был так сильно на него похож. Где-то на том году и заканчиваются его хорошие воспоминания об этом месте. Затем умерла мать, и всё пошло под откос. Филип помнил, как её бездыханное тело выносили из отцовской спальни, прикрыв белой простынёй, словно это было чёртово средневековье. Он со слезами на глазах выглядывал из своей комнаты, которая располагалась всего через дверь от его нынешнего кабинета, наблюдая за тем, как пара гувернанток носится с окровавленными простынями, стараясь не попадаться на глаза разъярённому отцу. На похоронах было суматошно — туда пришли практически все отцовские партнёры, и каждый из них не приминал возможностью заговорить с ним или Джулсом ради соблюдения всех мерзких формальностей. Плакал в тот день лишь Филип, за что потом знатно получил от их гувернантки, которая сказала, что слёзы — это удел смазливых девчонок, а не наследников семьи Клеман. Знала бы она, что семьи-то у них тогда уже и не было. Она умерла вместе с матерью. Потом был школьный период, который прошёл для Филипа в разъездах, — из одного лицея в другой. Он делал всё, чтобы не вписаться в ту пижонскую среду, но всё же смог дойти до конца и даже поступил в какой-никакой колледж. Не Сорбонна, как у Джулса, но куда уж ему до него было. Отец продолжал копить злость, что вылилось в срочной ссылке за границу, — в Калифорнию, если быть до конца точным. Это были лучшие годы для Филипа Клемана, которые прошли в постоянном пьяном угаре с примесью лёгких наркотиков и беспечных отношений. Он уже и забыл об этой каменной тюрьме под названием Вилла Ле Фой с её угрожающим фасадом и ещё более угрожающими обитателями. Но отец умер, так и не дожив до своих семидесяти, а поэтому пришлось возвращаться и становиться вновь узником этой золотой клетки. Спускаясь по лестнице, Филип мельком заглядывал в пустынные коридоры, словно прощаясь с этим одиноким домом. У двери его ждал Лоренс, смиренно стоявший рядом с Ксавье. В руках он держал небольшой рюкзак, в который, наверняка, понапихал различных гаджетов, с которыми у них будут проблемы на таможне. Ругать его Филипу не хотелось, а потому тот натянул самую искреннюю улыбку и зашагал в сторону племянника. — Готов к путешествию? — спросил он, подходя к Лоренсу. — Зачем нам куда-то лететь? — спросил младший из Клеманов с долей обиды. «Чтобы выжить», — хотелось сказать Филипу, но Лоренс заслуживал куда более мягкой формулировки. — Сменим обстановку, — Филип положил ему на плечо руку и крепко сжал, предотвращая попытки отодвинуться. — Тебе разве не надоели эти однообразные виды? Не хочется увидеть что-то новое? Лоренс взглянул на него своими большими серыми глазами, и Филипа словно пронзило лёгким разрядом. Его взгляд был точь-в-точь, как у матери. На миг Клеману показалось, что из глубины этих серых глаз на него смотрит сама Луиза — Луиза, которую он собственноручно похоронил ещё полгода назад. — Очередной частный колледж для богатых придурков? — выплюнул со злостью Лоренс. Филип улыбнулся шире и ободряюще похлопал племянника по плечу. — Никакого колледжа, — пообещал он. — Найму тебе частного репетитора. Ну, или пойдёшь в государственную школу, будешь учиться, как все нормальные дети. Лоренса не впечатлили оба предложения, но рядом с Ксавье он был куда сдержаннее обычного, а потому молча зашагал в сторону выхода. Уже рядом с машиной Филипа остановил один из грузчиков, что сообщил о готовности груза к отправке. Они с Клеманом ещё обсудили детали отправки, пока Лоренс медленно шёл к машине. Всё это время парень то и дело поглядывал на свой новый Ролекс, который Филип подарил ему на прошедший день рождения. На миг Клеману даже показалось, что мальчишка чего-то ждёт, но тот вновь уткнулся в свой сотовый, и Филип вздохнул со спокойствием. Попрощавшись с рабочими, Клеман двинулся к машине, но уже на подходе заметил выходящего из неё Лоренса. Его остановил Ксавье, попросив вернуться в салон. — Я забыл кое-что в своей комнате, — возразил Лоренс. — Мне нужно в дом. — Что такого ты там забыл? — спросил Филип, открывая дверь машины. — Садись назад. Нам нужно успеть на аэродром к часу. — Это важно! Пустите меня, пожалуйста, — кричал Лоренс, переходя на истерику. Больше своего невыносимого семейства Филип не мог терпеть только одну вещь — чужие истерики. Он вдоволь наслушался их в юности, когда выслушивал нервные тирады отца по поводу собственной ущербности. С того самого времени истерики стали чем-то отвратительным, чем-то до такой степени мерзким, что Филип готов был отдать всё, лишь бы избежать их. Именно поэтому он вдруг вышел из машины и сказал, обращаясь к Ксавье: — Пусти его. Пусть идёт себе. Лоренсу не стоило повторять дважды. Он вырвался из крепкой хватки охранника и побежал в дом, едва не упав, поскользнувшись на лестнице. Филип смотрел ему вслед с тяжелыми мыслями. Им будет сложно ужиться вместе — ему и Лоренсу. Слишком уж сильно этот мальчишка похож на своих родителей и не похож на самого Филипа. Они были разными: он — жестокий и расчетливый и Лоренс — невинный, но дерзкий. Таким, как они, гораздо комфортнее по разные стороны земного шара, — именно так когда-то говорила его мать о нём и Джулсе. Но оставить Лоренса одного он не мог — слишком опасно для такого мальчишки быть поблизости монстра вроде Асада. Филип прождал у машины чуть больше десяти минут. Ещё немного — и он уже готов был потянуться за своим сотовым, как вдруг со стороны ворот раздался громкий гул мотора. К парадной одна за другой подъезжали громадные бронированные машины, и Филип на миг замер, наблюдая, как двор заполняется ярким светом фар дальнего видения. Ксавье приказал садиться в машину — и это было последним, что он смог сказать, прежде, чем на них посыпался град из пуль. Из бронированных внедорожников один за другим выходили люди с автоматами наперевес — облачённые с ног до головы в черную армейскую амуницию, с натянутыми на головы балаклавами и тяжелыми автоматами наперевес они напоминали каких-то уж больно карикатурных террористов. Однако у Филипа совершенно не было времени рассматривать тех, кто палит в его машину. У Крайслера хоть и имелась кое-какая защита от пуль, но долго она не продержится. Да и к тому же, где-то там, в доме, сейчас Лоренс, которого нужно вытаскивать. Филип присел на корточки, слезая с заднего сиденья машины. Он пригнул голову, уберегая себя от осколков стекла, что сыпались на него из разбитого окна, и молил все небесные силы, чтобы этот ужас прекратился. Ксавье и остальные его ребята отстреливались снаружи, но долго это не продлиться. Террористов куда больше, да и оружие у них получше, чем табельные пистолеты. С таким обмундированием они минут за пять здесь всё с землёй сравняют. Тем временем, над головой одна за другой проносились пули. Пара попала в обшивку переднего сиденья — прямо над головой Филипа. И в этот миг дверь машины распахнулась. Филип увидел присевшего напротив него Ксавье, что кричал ему сорвавшимся голосом: — Выходите, босс, живо! Но Клеман словно не слышал его. Слова, произносимые Ксавье, звучали будто за десятки миль от него, доносясь тихими отголосками фраз. Состояние исступления сделало Филипа беспомощным, а потому Ксавье пришлось схватить его за руку и вытащить из машины, что медленно стала наполняться дымом. Судя по всему, была пробита обшивка бампера. Пуля застряла где-то между механизмами и вызвала короткое замыкание. Машина была уже неисправной. Филип присел, упёршись в дверцу, и прикрывал нос лацканами пиджака, стараясь не дышать въедливым смрадом. Ксавье продолжал отстреливаться, прикрывая его, но Клеман словно ощущал, что вся эта суматоха вскоре закончится. — Держитесь, босс! — рыкнул ему Ксавье, прежде, чем его лоб рассекла пуля, и он повалился на пол, окропляя Филипа своей тёплой кровью. Только тогда Филип увидел, что земля вокруг них была усеяна трупами его людей — Долана, Макса, Марселя — всех тех, кто охранял его покой последние несколько лет. Они лежали замертво в луже из собственной крови, оставив его один на один со смертельной опасностью. Филип продолжал надеяться, что у его племянника хватило ума спрятаться, а лучше — сигануть прочь отсюда — так далеко, как только можно было представить. Сидеть долго на одном месте он больше не мог. Пули начали долетать до него сквозь корпус машины, и Филип стал медленно двигаться в сторону. Еще немного — и он достиг переднего бампера. В этот миг, по странному стечению обстоятельств, огонь прекратился. Люди, что обстреливали его, вдруг начали что-то громко обсуждать на неизвестном ему языке, после чего всё вновь утихло. Филип сделал ещё один шаг в сторону и мимолётно обернулся. Он украдкой взглянул на тех, кто стрелял в него, и понял, что это вовсе не безымянные террористы. Форма, символика, говор — всё это имело один общий знаменатель, и имя ему — Эла Илат. Первая пуля ранила его в плечо. Филип по собственной глупости сделал пару резких движений, возвращаясь в исходное положение, после чего раздался громкий хлопок — и тело в области ключицы пронзила острая боль. Пуля прошла навылет и, к большому счастью, не задела жизненно важных органов. Всего-то отняло руку — Филип ожидал худшего. Боль по-прежнему была невыносимой. Ему хотелось закричать, но он боялся, что его заметят и прикончат куда раньше положенного. Хотя те, кто стреляли, и без его знаков понимали, что вот он — лежит беспомощный, истекая от сквозной раны. Бери и стреляй. Но они чего-то ждали, и Филип всё никак не мог понять, чего. Спустя какое-то время, может, минуту, а, может, и больше, Клеман услышал хлопок машинной двери. Затем последовали поспешные шаги. Боль не позволяла Филипу сконцентрироваться, но он смог всё же расслышать что-то знакомое. Если он не бредил — то человек, что вышел из машины, мог оказаться его старым знакомым. Вскоре шаги стали громче, и Филип понял — к нему кто-то приближается. Он прижался к машине и стал медленно отползать в противоположную сторону. Умом он понимал, что уже не выберется из этого ада, но тело продолжало сопротивляться. Филип всё отползал дальше, пока из-за капота Крайслера он не увидел знакомую фигуру. Зейд Асад навис над ним своей большой грузной тенью. В руке у него был заряженный Браунинг, а на лице играла зловещая улыбка. — А я ведь предупреждал тебя, Филип, не стоит пытаться меня переиграть, — сказал он, делая шаг навстречу Клеману. — Все вы, глупые болваны, думаете, что умнее меня, что можете нагнуть меня своими дешёвыми фокусами, — он усмехнулся. — Но я — не ваши пижоны из Сити. Я родился и вырос на войне. Каждый ваш шаг мне заведомо известен. Все вы — жалкие перебежчики. Ты, Риттер — всё, что вы умеете, — это защищать свои собственные задницы. Филип смотрел на Асада с ненавистью. Он всё отодвигался дальше, пока не отполз так далеко, что корпус машины больше не прикрывал его, и Клеман мог видеть во всей красе Виллу Ле Фой. Асад продолжал наступать, но Филип не готов был сходиться с ним в схватке — ни в физической, ни в словесной. Он был слишком слаб и почти смирился со своей участью. Напоследок Клеман ещё раз бросил взгляд на окна собственного кабинета и едва не обомлел, увидев в них фигуру Лоренса, что завороженно наблюдал за всем тем ужасом, что творился внизу. Ему хотелось крикнуть, хотелось завопить «Беги!» этому глупому мальчишке, но у него больше не осталось времени… — Надеюсь, твой самолёт в Рио не будет тебя ждать, — сказал со звериным оскалом Асад, прежде, чем взвёл курок своего Браунинга. Последнее, что видел Филип, — глаза Зейда — бездушные и тёмные, как сама адская бездна. Громкий выстрел сотряс тишину марсельского пригорода. Тело Филипа Клемана с глухим ударом повалилось на бетонный бордюр, а мёртвый взгляд устремился в пустоту. Из глубины Виллы Ле Фой за этим всем наблюдали любопытные серые глаза молодого мальчишки, который больше не хотел бежать. Он смотрел на трупы всех тех, кто должны были стать его защитниками, и ощущал мгновенное поднесение. Зло победило над иным злом. Убийца его семьи мёртв. Теперь он один — последний из Клеманов.