Окись серебра

1385 год от Великого Затмения, октябрь В тот день обычная, уже столь приевшаяся рутина Хельмута, состоящая лишь из тренировок, сна и приёма пищи, оказалась нарушена внеплановым военным советом — на нём, правда, особо ничего не решили, ибо свежих данных разведка не принесла. Но Хельмут обрадовался и решил закрепить эту радость, дабы не растерять её до конца дня, — и после совета напросился к Генриху в шатёр. Тот не возражал. Вечер уже гас на горизонте алой полосой, на небе загорались прозрачные звёзды, и Хельмут засмотрелся на них, стоя у входного полотнища. Он не разбирался в созвездиях, но сейчас вдруг стал замечать очертания каких-то фигур в скоплениях серебряных звёзд… Генрих в это время сам зажигал свечи в своём шатре. С трудом оторвавшись от созерцания звёзд, Хельмут наконец зашёл внутрь и заметил: — А вот был бы у тебя оруженосец — не пришлось бы самому… — Это не так сложно, — усмехнулся Генрих, дунув на тонкую лучину, когда зажёг последнюю свечу. — Лорд Джеймс всегда приучал меня к самостоятельности, особенно в военном походе. И вообще, у тебя ведь тоже оруженосца нет, так что кто бы говорил… Хельмут лишь закатил глаза. В шатре у Генриха стало довольно светло, мягкий свет свечей создавал здесь умиротворяющий, почти домашний уют, который не хотелось покидать. Впрочем, Хельмут и не собирался, найдя в себе достаточно наглости, чтобы решить остаться тут до утра. Он прошёл к лежанке, заметив, что постель заправлена не была, а тонкое смятое коричневое покрывало сиротливо лежало в изножье. А на небольшом прикроватном низком столике из ясеня уже появились скромные, но всё же аппетитные походные блюда и уже традиционный штоф вина. Видимо, Генрих тоже не собирался быстро отпускать друга. Улыбаясь, он скинул плащ, расстегнул чёрный камзол и присел на край лежанки, пару раз хлопнув рукой рядом с собой и тем самым приглашая Хельмута присоединиться. — Где тут у тебя можно плащ повесить? — уточнил тот, не желая разбрасываться верхней одеждой — плащ Генриха чудом удержался на спинке лежанки и в любой момент легко мог упасть наземь. Генрих кивнул на сундук возле входа, и Хельмут, осторожно свернув свой фиолетовый шерстяной плащ, уложил его поверх крышки. Не нашёл никакого подобия зеркала и поэтому вслепую поправил воротник дублета и шейный платок — на дворе стоял спалис, погода не отличалась ни ласковым теплом, ни ярким солнечным светом, а сейчас, поздним вечером, стало довольно прохладно, так что раздеваться до рубашки Хельмут не спешил. Он пригладил волосы и вдруг услышал позади голос Генриха: — Ох, у тебя, кажется, дыра на штанах… Хельмут оглянулся, наклонившись, но никакой дыры, конечно, не увидел. — Чёрт, это я так весь день ходил? — ужаснулся он, рассудив про себя, что порвать штаны мог лишь на утренней тренировке. — За плащом ничего не было видно, — отозвался Генрих и пожал плечами. — Иди сюда. Хельмут послушно приблизился, повернулся к другу спиной, и тот быстро пришёл к неутешительному выводу: — Да, порвалось неплохо… — Зачем-то он довольно ощутимо провёл пальцами сначала по пояснице, а затем по ягодице Хельмута, заставив его нервно сглотнуть. — Ничего страшного, — с наигранной беспечностью отмахнулся тот. — Жаль, сейчас никого не попросишь зашить, разве что какую-нибудь лекарку разбудить… «Только не Гвен, конечно», — едко добавил он уже про себя. Не то чтобы ему не хотелось поднимать её с постели в столь поздний час, просто Хельмут подумал, что доверить ей свои штаны — уже как-то слишком. Хотя… от похмелья она его тогда вылечила на совесть. — Не надо никого будить. — Генрих вдруг поднялся с места и бросился к тому самому сундуку, на котором лежал плащ Хельмута. Этот плащ тут же оказался на прикрытой походным ковром земле, а Генрих начал рыться в сундуке и сосредоточенно бормотать про себя: — Где же у меня были… чёрт, брал же… Хельмут наблюдал за ним округлившимся глазами, не очень понимая, что он ищет — неужели запасными штанами решил поделиться? Всё-таки они были почти одного роста, хотя у Генриха, кажется, бёдра пошире, но если его штаны Хельмуту окажутся велики, то это можно исправить ремнём… В конце концов Генрих достал из сундука вовсе не штаны. В его руках оказалась катушка чёрных ниток и вдетая в них иголка. Хельмут удивился ещё больше. — Ты умеешь шить? — пролепетал он, в то время как Генрих на ходу отмерил нужный размер нити и подозрительно легко вставил её в иглу. — В военном походе это необходимо, — пожал плечами он и уселся на лежанку. — Вот что бы ты без меня делал? Всю ночь искал бы хоть какую-то женщину, которая бы зашила твои штаны? Повернись, — велел он, и Хельмут вновь повернулся к нему спиной. — Да и в конце концов… Делать той же Гвен нечего, кроме как твоей светлости штаны зашивать, — усмехнулся Генрих. — Ручаюсь, что она сейчас не спит, а лечит кому-нибудь простуду или незажившую рану. Хельмут закатил глаза: почти каждый раз, когда они оставались наедине, речь так или иначе заходила о Гвен. Ну почему, почему она словно вклинилась между ними и так или иначе мешала им сблизиться? Причём была же вторая женщина, уже со стороны Хельмута — Кассия Кархаусен, явно неровно дышащая к нему, но о ней они даже не заикались… Какой-то абсурд. Генрих шил очень аккуратно, бережно, ни разу не уколов Хельмута иглой; стоило думать, что и шов получится маленьким и незаметным. В конце концов, Хельмут бы доверил своему другу собственную жизнь, что уж говорить о штопке штанов… И он уже не раз успел убедиться, что пальцы у Генриха порой бывали не менее нежными, чем женские, поэтому окончательно перестал опасаться и ждать грубости или неосторожности, что могли быть свойственны мужчинам при шитье. Иногда Генрих одной рукой касался бедра Хельмута и чуть поглаживал, словно пытался успокоить и дать понять, что у него всё под контролем и коварная игла не посмеет его уколоть. Это вызывало лёгкую улыбку и странную дрожь… И даже стало немного грустно, когда Генрих закончил. Он зубами оторвал нить и завязал аккуратный узелок — Хельмут не сомневался, что его почти не будет видно. Следом Генрих отбросил иглу прочь, прямо наземь, и резко встал. Он так и не убрал руку с бедра Хельмута, а второй рукой довольно жёстко сжал его плечо, не давая повернуться или отойти. Да и не хотелось ему отходить: близость пьянила, согревала изнутри и снаружи, погружала в какое-то приятное забытье, особенно когда губы Генриха оказались на его шее… — Ты… я мог бы просто снять штаны, — вдруг догадался Хельмут, прикрыв глаза от удовольствия. — Тебе бы так удобнее было шить… — Он простонал, когда Генрих чуть прикусил мочку его уха. — Нет, — тихо отозвался тот, обжигая дыханием кожу Хельмута. — Неудобно. Он чуть ослабил хватку, позволив ему наконец повернуться к себе лицом, и нагло воспользовался этим — вовлёк его в резкий, стремительный поцелуй, словно терпел несколько дней и наконец смог утолить свою жажду. — Я понял. — Хельмут отстранился, сначала взглянул на Генриха строго и выжидательно, но, поймав его взгляд, в котором были смешаны недоумение и испуг, не выдержал и расхохотался. — Ты просто хотел полапать меня за задницу.