Окись серебра

1399 год от Великого Затмения, октябрь — Надо было плыть морем, — ворчал гвардеец Курт Больдт, пришпоривая свою гнедую лошадь. Чёрный худ на его голове сполз на затылок, а красный плащ с вышитыми серыми желудями — гербом дома Больдтов — уже промок до нитки, хотя дождь лишь недавно начал моросить и не успел перерасти в ливень. — Это дольше, — возразил Алек Рид, оруженосец Генриха. — А то не помнишь, как мы плыли в Фарелл, думаешь, обратно быстрее бы вышло? Этот мальчик, как успел заметить Генрих, любил поспорить, а так как главный его соперник за внимание лорда, Дикон Варден, остался в Фарелле, Алек переключился на Курта, самого молодого из всей гвардии Генриха, сопровождавшей его в этом посольстве. Но вообще-то Алек был прав. — Погода осенью переменчивая, — кивнул Генрих, поправляя капюшон своего подбитого мехом плаща. — На море поджидают шторма или штили, а сейчас нам грозит лишь раскисшая дорога или гроза, которую можно переждать. Приближался вечер, хотя из-за наплывших на небо туч и раскидистых еловых крон заката видно не было. По расчётам Генриха, часам к восьми пополудни на их пути должна была оказаться приграничная крепость Тоулл, где они и заночуют, а с утра отправятся к Эори. Его конный отряд был не столь большим, и если дожди прекратятся, особо не намесив грязи на дорогах, то они доберутся домой дней через пять… Если же нет, то им придётся ждать. Снова. С самой весны Генрих только и делал, что ждал. Думать о том, как скоро он оказался бы дома, если бы не это ожидание, было просто невыносимо. Вдруг горло словно чем-то царапнуло, лёгкие резко покинул весь воздух, и Генрих пару раз громко кашлянул. — Не стоило нам ехать, милорд, — подал голос Алек, подъезжая поближе. — Вы ещё не здоровы. Оставались бы в столице, фарелльские лекари — мастера своего дела… Генрих лишь покачал головой, кашлянув ещё раз в спешно извлечённый из поясной сумки носовой платок — он прихватил с собой отхаркивающие настойки, и они хорошо помогали. Ему не терпелось вернуться в Эори к Кристине и Джеймсу, и если бы у него была возможность покинуть Льорке в период обострения своей болезни, то он бы без раздумий встал с постели и поехал домой, невзирая на жар, лихорадку и непрекращающийся кашель. Теперь же он был близок к желанной цели и не собирался терять ни минуты. Если бы не клятый дождь. — Ничего, скоро доедем до Тоулла, там отдохнём, — отмахнулся Генрих, чувствуя на себе обеспокоенный взгляд оруженосца. Алек ни на шаг от него не отходил во время болезни, словно чувствовал личную ответственность за здоровье своего наставника, и теперь буквально вздрагивал при каждом его приступе кашля. Вскоре вдалеке показались огни приграничной крепости; дождь к этому времени усилился, а вдалеке зарокотал гром. Генрих велел ускоряться, коней погнали галопом, и через полчаса его отряд наконец-то оказался в сухости и тепле. На самом деле с Тоуллом его связывало множество воспоминаний, но всё время пути до этой крепости Генрих не давал им ходу, занятый другими заботами: кашлем, дождём, попыткой посчитать, который час, не видя ни звёзд, ни солнца… Но вот он оказался за мощной крепостной стеной напротив высокой обшарпанной башни, над которой то и дело вспыхивали молнии, на мгновение выхватывая из темноты развивающийся в вышине красно-жёлтый флаг, и позволил себе минутную слабость, вспомнив о том, как уже посещал это место много лет назад. Это был конец Фарелловской войны, и Генрих усмехнулся: что тогда, тринадцать лет назад, что теперь его пребывание в Тоулле сопровождалось заключением мира с Фареллом. Будь он глубоко верующим человеком, решил бы, что это божий знак. Тоуллом по-прежнему управляла госпожа Иделла, с которой Генрих познакомился на Фарелловской войне. Ни годы, ни пережитые беды — предыдущую войну с Шингстеном первым встретил именно Тоулл — не пощадили эту женщину, заставив её чуть сгорбиться, поседеть и осунуться, хотя в прошлый раз, когда они виделись, Генрих запомнил её полной сил и жизнелюбия. Одетая в чёрное мешковатое платье, что было ей явно велико, прикрывшая седые волосы шерстяным серым покрывалом, она всем своим видом вызывала жалость и сострадание. И ему хотелось как-то поддержать старую знакомую, как-то помочь ей, однако поначалу вышло наоборот: госпожа Тоулл, словно ожив, воспрянув, распорядилась расселить гостей, подготовить тёплые ванны и накрывать ужин. Тогда Генрих понял, что беспокоиться за неё не стоит — силы и жизнелюбие Иделла не растеряла. Да и не о ней по большей части он думал, шагая по узким коридорам и крутым лестницам Тоулла. Весь вечер над северным Нолдом громыхала нешуточная гроза, и порой казалось, что она способна разрушить эту крепость, разнести по камешку, сделав то, что не удалось ни фарелльцам четырнадцать лет назад, ни шингстенцам совсем недавно — оба раза Тоулл пришлось сдать врагу до того, как он сровнял его с землёй. Но, несмотря на гром, ветер и проливной дождь, внутри крепости было спокойно и даже уютно: хозяйка велела принести ужин в главный чертог, зажгла множество свечей и распалила огонь в очаге. Она без умолку о чём-то говорила, жалуясь лорду на свои трудности, рассказывая последние новости, прося передать свои просьбы леди Кристине, ибо знала — в Нолде, несмотря на замужество, правит она и только она. — У меня ведь наследников почти не осталось, — вздыхала госпожа Иделла, лично подливая Генриху не слишком вкусного вина из простого глиняного кувшина. — Младший сын от воспаления лёгких умер, помоги ему, Господь, на том свете… — Она приложила правую руку к груди и поклонилась на восток, а Генрих не сдержал усмешки — сам ведь недавно чуть не отдал Богу душу из-за этой же болезни. — Старшего шингстенцы убили пять лет назад, остались только дочери, но они-то замужем, в других семьях нынче, и что делать? — Я думаю, миледи сможет решить этот вопрос, — пожал плечами Генрих и прочистил горло: после недавнего приступа кашля его голос стал хриплым. — Она ведь очень умно распорядилась с землями Бейкеров с Серебряного залива, которых тоже подчистую уничтожили шингстенцы. Может, ваши земли получат младшие дети ваших дочерей… Мы что-нибудь придумаем, госпожа Иделла. Генрих осторожно накрыл своей ладонью её морщинистые пальцы, попытавшись успокоить её суетливость, и кивнул на соседний стул, намекая, что ей следует сесть. Госпожа Тоулл подчинилась, не своя с него поражённого взгляда. — Вам не хватает слуг? Она покачала головой. — Тогда отчего вы сами хлопочете за столом? — поинтересовался Генрих, более расслабленно усевшись на стуле и скрестив руки на груди. — Не могу доверить слугам столь дорогого гостя, — опустила взгляд явно смутившаяся госпожа Тоулл. Она робко потянулась к приборам, словно намекая, что и Генрих тоже может приступать к трапезе, и он охотно принялся за жаренного с грибами каплуна, за печёную картошку и чуть чёрствый, но вполне съедобный белый хлеб. Всё-таки в последний раз они со спутниками ели в полдень, и пища роскошью и обилием не блистала. А теперь даже дешёвое подкисшее вино казалось Генриху самым вкусным напитком на свете. Особенно если вспомнить вино фарелльское, даже при королевском дворе… — В слугах у меня недостатка нет, — продолжила госпожа Тоулл, через несколько минут опустошив свою тарелку. Генрих продолжал неспешно жевать каплуна, но слушал её внимательно, готовый передать Кристине любую просьбу этой женщины. — Живём мы скромно, просто, нам много челяди и не надо. Только вот лекарей вечно не хватает, толковых в нашу глушь не присылают, а потом у меня раз за разом весь гарнизон от ран да заразы вымирает после битв… — Так у вас же была… осталась тогда… Генрих быстро проглотил кусок мяса и запил его вином. Всё время нахождения в Тоулле он позволял себе вспоминать Фарелловскую войну, настоящий героизм госпожи Тоулл, времена своей молодости и жизнь в этой небольшой, но крайне важной для Нолда и всей Драффарии крепости, уже столько раз встретившей врага и попытавшейся не пропустить его дальше, пусть и безуспешно. Но кое-что Генрих усердно прятал в глубины разума, будто стыдясь или делая вид, что забыл. Точнее, кое-кого. Но как только госпожа Тоулл заговорила о лекаре, он не смог совладать с собой и позволил себе вспомнить её — девушку с большими серыми глазами и длинной тонкой чёрной косой, нолдийскую крестьянку, спасённую Хельмутом из разорённой фарелльцами деревни… Она ухаживала за боевой раной Генриха, а Хельмуту и вовсе спасла жизнь после тяжёлого ранения в голову. А потом, когда война закончилась, осталась в Тоулле, судя по всему, вполне довольная своими перспективами. И не сказать, что она ему даже нравилась как женщина, но одна фраза Хельмута: «Она влюблена в тебя» — что-то внутри у Генриха перевернула. Это для него та единственная близость оказалась лишь минутной слабостью, робкой попыткой отвлечься от ужасов войны, а она… Нет, вряд ли она могла позволить себе на что-то надеяться, но для неё это наверняка значило нечто большее, чем для Генриха. Что же с ней теперь? Она осталась в Тоулле, так где же она? — Гвен? — уточнила госпожа Тоулл с доброй и в то же время до боли печальной улыбкой. Она, видимо, была даже удивлена, что Генрих её помнит: даже для таких мелкопоместных дворян, как Тоуллы, жизнь простых людей значила мало, а тут лорд внезапно вспомнил какую-то безродную крестьянку… Генрих сам себе удивлялся, но память почему-то упорно не хотела выбрасывать из себя образ Гвен. — Так она… Ох, милорд, так её же убили пять лет назад… Генрих вздрогнул. Сначала ледяная, а потом горячая волна прошла по телу, словно его вновь охватило лихорадкой. И перед глазами стало темно, исчезло и скорбное лицо госпожи Тоулл, и бокал с вином, и подсвечник с почти догоревшими свечами… В груди снова что-то заболело, горло запершило, и он в который раз не сдержал кашля, едва успев приложить салфетку ко рту. — Простыли, видимо, с такой-то погодой? — сочувственно покачала головой госпожа Тоулл. — Погодите, сейчас я… Генри! Пойди сюда! Генрих вновь вздрогнул, услышав своё имя в нолдийском варианте, но быстро понял, что обращались на этот раз не к нему. Постепенно замутнённый взгляд его прояснился, и он обнаружил, что госпожа Тоулл выжидательно смотрит куда-то в сторону дверей. Тоже повернул туда голову и вскоре увидел там черноволосого мальчика в красно-жёлтом сюрко, вытянутого, словно струнка, готового внять любому приказу. — Пойди сделай питьё от кашля, как ты умеешь. — Госпожа Тоулл старалась говорить строго, даже с некоторым пренебрежением, но в её голосе была слышна поистине материнская нежность. Затем она обернулась к Генриху и с улыбкой пояснила: — Я говорила, что лекаря у нас нет, но этот мальчишка, видимо, в мать пошёл, кое-что умеет. Уж от кашля вам сделает, солодку, мать-и-мачеху с паслёном я и сама смешать да заварить смогу, но он-то порасторопнее, я-то стара стала, а Генри, как я уже сказала, весь в матушку свою одарённый… — Кто его мать? — прервал её Генрих, закусив нижнюю губу будто от боли. Ему и правда было не то чтобы больно, но довольно неприятно в груди, и очередной приступ кашля готовился вырваться наружу… Но последующие слова госпожи Тоулл заставили его забыть о кашле. — Так Гвен же, милорд, — протянула она с лёгким изумлением в голосе. Генрих невольно вновь обернулся к дверям — мальчика там, конечно, не было, и он усиленно начал воскрешать в памяти его облик… В голове воцарилась лишь одна мысль, бьющая по разуму не хуже плети: «Неужели мой?..» Да нет, они расстались с Гвен спустя много месяцев после той внезапной близости, он бы заметил… Но она назвала сына в его, Генриха, честь, в этом можно не сомневаться. И у мальчика чёрные волосы… Впрочем, и сама Гвен была черноволосой, да и цвета глаз её сына Генрих разглядеть не успел… Генри появился через несколько минут; в руках он держал деревянную кружку, обмотанную шерстяной тряпицей, чтобы сохранить тепло. Он как-то робко приблизился к столу и глубоко, но неловко поклонился; госпожа Тоулл, глядя на это, не скрывала улыбки. Потерявшая двух сыновей и расставшаяся с двумя дочерьми, она не могла относиться холодно к этому осиротевшему ребёнку. Генри осторожно поставил кружку на стол возле Генриха и, не разгибая спины, попятился к выходу. — Подожди, Генри, — тихо позвал его лорд Штейнберг. Мальчик даже невольно выпрямился и одарил его испуганным взглядом. Генрих присмотрелся — глаза у него были серые, как у Гвен. Хотя в цвете глаз ли дело? Она бы не смогла скрыть свою беременность, если бы забеременела от него тогда. И Генри — не его. Иначе и быть не может. — Госпожа Иделла говорит, ты в зельях разбираешься? — Немного, млорд, — пропищал Генри — его голос ещё не сломался, хотя ему было лет двенадцать. — Милорд, Генри, — строго поправила его госпожа Тоулл. — Неужели забыл, как я тебя учила? — Это неважно, — улыбнулся Генрих и вновь обратился к мальчику. — Может, ты хочешь поехать со мной в Эори, в Нижний город? Мог бы поступить на обучение к опытному аптекарю или даже образованному лекарю, чтобы как следует развить свой талант. Генри округлившимися от изумления и страха глазами взглянул на госпожу Тоулл — та тоже заметно напряглась, улыбка на её морщинистом лице погасла, пальцы нервно сжали край бордовой скатерти. — Думаю, ему ещё рано… — осторожно, тщательно подбирая каждое слово заговорила женщина. — Хотя он способный, схватывает на лету, но… — Пусть он сам решит, — прервал её Генрих холодным голосом. Госпожа Тоулл склонила голову, безмолвно извиняясь, а Генри продолжал недвижимо стоять у стола, глядя то на свою хозяйку, то на лорда Штейнберга и не зная, что сказать. — Ты подумай, — продолжил Генрих мягче и наклонил голову, словно желал получше разглядеть черты мальчика в тусклом свете догоравших свечей. — А как обучишься — вернёшься сюда и станешь служить здесь лекарем, как твоя мать. Генри вздрогнул и словно ожил, оттаял — принялся вдруг почёсывать левой рукой правое запястье, закусил губу и отвёл взгляд… — Позвольте идти, милорд, госпожа, — буквально взмолился он, а в его глазах вдруг сверкнули слёзы. Словно он так и не смирился со своим сиротством. Госпожа Тоулл кивнула, и Генри едва ли не бегом покинул чертог. Генрих наконец отпил горячего травяного чая от кашля и взглянул на хозяйку вопросительно. Та вздохнула, в её голосе зазвучал лёгкий укор: — Он не любит, когда ему напоминают о родителях, особенно о матери. Считает себя виноватым в её смерти. Мы тогда от шингстенцев прятались, а он маленький был, несмышлёный, убежал из подвала, к отцу на стену хотел… Его отец у нас гвардейцем был, — пояснила она, опережая вопрос Генриха, — Аланом звали. Гвен кинулась его искать, и где-то там её и убили… Не знаем, кто и за что, леди Карпер тогда почти всех наших женщин пощадила, в том числе и меня, а Гвен… Может, и не она вовсе её убила, а муж её, кто ж знает, — пожала плечами госпожа Тоулл. — А где… где она похоронена… — проговорил Генрих тихо, обхватив деревянную кружку обеими ладонями и невидящим взглядом рассматривая тёмное питьё, от которого исходил лёгкий пар. — В общей могиле в лесу, наверное, я не знаю, — нехотя отозвалась госпожа Тоулл. — Мне тогда захватчики не дали ни с кем проститься, где-то всех в яму скинули и… даже сына… — Она прижала руку к лицу, с трудом сдерживая всхлипы. — Простите, милорд… Оторвавшись от чая, Генрих вновь взял её за руку, ощущая, как жалость к этой женщине разрывает душу наряду с чувством вины за то, что он невольно разбередил её рану. Не только потерявшая сына, но даже не знающая, где он похоронен, даже не попрощавшаяся с ним… И продолжавшая жить несмотря ни на что, быть хозяйкой в своём замке, сохранять внутреннюю силу и стойкость, Иделла не могла не вызывать в нём восхищение наряду с сочувствием и желанием помочь. — Спасибо за кров и ужин, — подал голос Генрих после долгого тяжёлого молчания, которое изредка прерывали сдержанные всхлипы и вздохи госпожи Тоулл. — Переночую и завтра поеду дальше. — Куда же вы поедете, а если гроза не уймётся? — Она убрала руку от лица и посмотрела на него с тревогой. Генрих невесело усмехнулся. — Да что-то я здесь только и делаю, что всех расстраиваю. — И расстраивается сам. — Не буду у вас мальчика забирать, — решил он. — Попрошу жену, она пришлёт вам хорошего лекаря, может, из монастыря выпишут, или в Нижнем городе найдём… Пусть тут, на месте, мальчишку и обучит. Раз уж Гвен не успела, — добавил он тише, словно не желая, чтобы госпожа Тоулл его услышала. Та заметно расслабилась, успокоилась, как будто речь шла о её родном сыне, а не о мальчике-слуге. — Спасибо, милорд, — дрогнувшим голосом поблагодарила она. …Из-за грозы Генрих со своим отрядом и правда был вынужден задержаться в Тоулле ещё на день. Надо сказать, что сделанный Генри напиток помог — кашель почти полностью унялся, а если и изредка давал о себе знать, то сильно не мучил и боль в груди не вызывал. Весь этот день Генрих всё порывался написать Кристине, чтобы та подготовилась к его приезду, но постоянно отвлекался и в итоге письма не отправил. А когда ливень и гроза успокоились, он покинул Тоулл и с тех пор Генри больше не видел.