Окись серебра

1394 год от Великого Затмения, последний день ноября Вечер перед боем выдался чудо каким хорошим: гас мягкий розовый закат, уступая место тёплой ночи, на небе зажигались бледные звёзды, постепенно появлялась тонкая полупрозрачная луна. Невиданное для последнего дня осени тепло окутало мир, хотя было понятно, что оно — лишь предвестник грядущего мороза. Да и на синее небо уже наползали небольшие тучки, поглощая звёзды и принося с собой скорый первый снегопад. Генрих приложил к щеке Хельмута вымоченную в ледяной воде тряпицу. — Больно? Хельмут кивнул. В его голубых глазах плескалась такая по-детски трогательная жалость к себе, что от неё даже защемило сердце. Впрочем, Генрих быстро взял себя в руки и не дал волю излишним чувствам. Они были в его походном шатре: на небольшом столике возле кровати стояла пара подсвечников, и пять почти догоревших свечей освещали шатёр по-особенному уютным оранжевым светом. Пахло яблоками, корицей и вином — а от самого Генриха, что как никогда близко сейчас находился к Хельмуту, мятой и какой-то неясной горечью. — Не делай вид, будто она тебе кулаком челюсть сломала, — сказал он назидательным тоном, — это всего лишь пощёчина. — Да она… она… — Хельмут дёрнулся от возмущения, и Генриху пришлось положить вторую руку ему на плечо, удерживая на месте. — Ты её видел вообще? Она в два раза ниже меня и, кажется, в два раза сильнее! — Хорошо, что ты это признал, — хмыкнул Генрих, чуть погладив щёку Хельмута холодной тряпицей. — Но вообще, с одной стороны, эта пощёчина меня порадовала, а с другой… — Порадовала? — взвился Хельмут, и удерживать его дальше было невозможно — он резко поднялся, тряхнул головой, заставив убрать от щеки тряпицу, и взглянул на Генриха с таким гневом, что тот поёжился, хотя за всю свою жизнь повидал немало взглядов и похуже. Но в тот миг Хельмут возвышался над ним, словно… словно древнее божество, непобедимый бог ослепительного солнечного света: золотая вышивка на его фиолетовой парадной стёганке мерцала в свете свечей, длинный плащ, скреплённый на груди золочёной фибулой, добавлял ему внушительности, а светлые волосы, заметно отросшие за последнее время, напоминали божественный нимб. Однако детская обида на его лице быстро развеяла иллюзию несокрушимого великана. — Послушай, меня очень беспокоило, что она терпит твои нападки, — отозвался Генрих, на всякий случай сделав шаг назад. С досадой увидел, что тряпица шлёпнулась на землю, прямо мимо ковра… — Я не хотел влезать в ваши распри, вы же взрослые люди и сами способны решить все недоразумения, ведь так? И, как мне кажется, своей пощёчиной она наконец дала понять, что думает о тебе и твоих обидных шутках в её сторону. Хельмут вздохнул и сел обратно, на мягкое зелёное покрывало лежанки. Приложил руку к всё ещё горящей щеке и наклонил голову, делая вид, что очень заинтересован носками своих чёрных начищенных сапог. На самом деле он ждал, что Генрих скажет ему что-то ещё: либо отругает, как нашалившего ребёнка, либо хоть как-то поддержит, признав, что его ненаглядная не так идеальна, как ему кажется… Но Генрих молчал, явно очень недовольный этой вспышкой гнева, и лишь в его зелёных глазах читался немой укор. Не хватало ещё так глупо поссориться перед опасной битвой… Ещё и из-за какой-то девчонки… — Прости, — наконец решился Хельмут, подняв глаза. — Не думай, что она услышит от меня это слово, по крайней мере, в ближайшее время, но ты прости. Я вижу, что она дорога тебе. А мне дорог ты, и я не хочу… — Делить меня с ней, — закончил за него Генрих, прекрасно понявший чувства друга ещё очень давно. — Но меня не надо ни с кем делить. Меня хватит на вас обоих. С этими словами он вновь приблизился к Хельмуту и осторожно коснулся пальцами его чуть спутанных светлых волос. Тот тут же перехватил его руку, наконец убрав ладонь от щеки, и чуть потянул на себя, призывая сесть рядом с ним, чему Генрих с радостью повиновался. Прямо как в прежние времена, когда их связывало нечто… большее, чем просто дружба. Даже внутри от этой внезапной близости стало как-то… горячо и щекотно, словно кровь закипела, как бурлящая вода в котле. — Ты ей это скажи, — невесело усмехнулся Хельмут. — Она-то, кажется, уже заявляет на тебя свои права. — Я этого не заметил, но… Она сегодня и впрямь какая-то немного другая, — признал Генрих. — Будто… будто заколдованная. Он не придумал сравнения лучше, хотя и понимал, что оно не совсем точно. Впрочем… вдруг во время переговоров Карпер и правда незаметно наложил на неё какое-то заклинание, заставившее её стать такой… яростной, боевой? Но ведь она всегда такой была, а сейчас, в преддверии битвы, эти её качества лишь обострились, усилились стократно, что вполне ожидаемо, ведь это её первая полноценная битва, первый подобного рода бой… И всё-таки Генриху и впрямь виделась тут некая магия. Может, не в прямом смысле, но магия. — Так расколдуй её. — Хельмут шутливо ткнул его локтем в бок, вырывая из плена размышлений. — Как в сказках, да? — Как? — уточнил Генрих, делая вид, что не понял намёка. — Как расколдовывают зачарованных девушек в сказках? — закатил глаза Хельмут и чуть сжал его плечо, отметив про себя мягкость шерсти серого камзола. — Поцелуем, дорогой друг. — Как резко ты поменял мнение насчёт наших с ней отношений, — заметил Генрих с усмешкой. Хотя этому было объяснение, довод посильнее той фразы, что Генриха хватит на них двоих. Хельмуту явно запала в душу молодая баронесса Даррендорф, и это они ещё обсудят, пожалуй, после битвы. Сейчас же речь шла о другой особе женского пола, и переводить тему не хотелось, тем более друг внезапно начал давать советы, как заправский любовник… Впрочем, таковым он и был, хотя прежде не позволял себе подобного рода наставлений — ведь и Генрих до поры до времени интереса к женщинам не проявлял, прослыв заядлым холостяком. — Я вижу, ты беспокоишься за её жизнь, а вот ей своей жизни не жалко, — продолжал Хельмут, уже откровенно веселясь. — Дай ей понять, что хотя бы одному человеку в мире — то есть тебе — она нужна живой, ибо, кажется, она в это не верит. Ей бы с самооценкой поработать… — покачал головой он, словно говорил о том, что ей не подходил какой-то наряд или украшение. — Я думаю, если ты её поцелуешь, она почувствует себя более нужной и найдёт больше причин пережить эту битву. Генрих не успел ответить — в шатёр влетел стражник с докладом, что на окраине лагеря поймали некоего подозрительного человека, кажется, шингстенского лазутчика, и надо бы его допросить… Разумеется, без главнокомандующего с такой ерундой не справится никто. Генрих вздохнул и встал, Хельмут — вслед за ним. Его щека уже не болела, ему стало весело и легко: сейчас друг пойдёт приводить в чувства свою зазнобу, а он сам, пожалуй, тоже займётся тем, что попробует разобраться в своих чувствах к девушке… Чем ещё заняться перед битвой, в которой легко погибнуть, в конце концов? — Давай, милорд, — напоследок приобнял Хельмут друга. — Поцелуй этого доброго человека, чтобы развеять чары. А Генрих, как-то хитро, по-кошачьи ухмыльнувшись, вдруг на миг прильнул губами к всё ещё краснеющей после пощёчины щеке Хельмута, буквально выбив у него почву из-под ног. И тут же ушёл вслед за стражником в тёплый сумрачный вечер.