Окись серебра

1399 год от Великого Затмения, сентябрь Панцербрехер пробил кольчугу, словно та была соткана из тончайшего шёлка, и легко впился в мягкую податливую плоть, с мерзким хлюпаньем пронзая внутренности… Густая кровь потекла по стальным кольцам, закапала на землю. Взгляд убитого сначала наполнился недоумением, неверием в происходящее, но затем потерял всякую осознанность, стал стеклянным, пустым. Тело с каким-то неестественным стуком рухнуло наземь. Кристина смотрела на него равнодушно, отстранённо, словно издалека, как зрительница, а не прямая участница этих событий. Раненая щека горела от боли, и собственная кровь, ещё не успевшая запечься, тонкой струйкой стекала на шею. Панцербрехер пропал из её рук, и вдруг Кристина обнаружила, что на ней не было доспехов и шлема, вместо них — бархатное красное платье, чья ткань приятно охлаждала тело, а длинный шлейф струился по земле, словно кровавый ручей. Она в ужасе оглянулась, ожидая увидеть вокруг себя жестокую битву, бойню, сражающихся рыцарей, ослепительный блеск стали и кровавые раны, горы трупов, пепел и сломанное оружие под ногами… Но вдруг оказалась в старой спальне своих родителей. Мама, леди Лилиан, сидела на низком диванчике в углу, выглядела она устало, даже измотанно: кожа бледная, волосы взлохмачены… Мелко дрожащие руки обнимают довольно объёмный живот, свидетельствующий о поздних сроках беременности. А возле неё стояла девочка лет шести-семи — плачущая, растерянная, трясущаяся, словно в приступе падучей… Кристина даже со спины узнала в этой девочке себя. Она легко вспомнила всё: и почему мать такая вымотанная, и почему девочка плачет… Причину их подавленного настроения она собственноручно убила несколько мгновений назад. Как оказалось, покрытый кровью панцербрехер Кристина до сих пор не выпустила из рук. Скованная первобытным ужасом, она взглянула на трёхгранный клинок, почувствовала, как задрожали пальцы, и выронила его… Оглушительно громкий звон панцербрехера, ударившегося о каменный пол, заглушил её полный отчаяния крик. …Кристина проснулась и тут же вцепилась в подлокотники старого глубокого кресла. Попыталась выровнять дыхание, успокоить разогнавшееся от страха сердце и вытравить из головы кровавые образы… Не получалось. И ладони как будто до сих пор чувствовали холод рукоятки панцербрехера и горячую липкую кровь с его клинка… — Всё в порядке? — послышался голос Хельмута. Немного придя в себя, Кристина посмотрела вперёд — туда, где стояла широкая кровать с балдахином. Лекарь советовал Хельмуту по-прежнему оставаться в постели, но тот не очень прислушивался к советам. Вот и сейчас он, откинув одеяло, резко встал, чуть покачнулся от головокружения, но устоял, опершись о столбик кровати. Кристина тоже порывисто вскочила, встревоженно бросилась к нему, готовая ловить, подставлять плечо для опоры, звать лекаря… Но обошлось, он устоял. И, как только Хельмут чуть вытянул руку, видимо, чтобы приобнять, она неосознанно отпрянула. Со дня битвы с Джойсом минуло чуть меньше седмицы, а у Кристины из головы так и не выходили воспоминания о последующей ночи, когда она зашла к Хельмуту навестить его и заодно дать понять, что жива и более-менее цела, что вновь одержала победу и вернула себе замок… Она не знала, каким словом описать то, что произошло между ними тогда. Блуд, прелюбодеяние? Боже упаси, они едва коснулись друг друга, даже желание поцеловать его Кристина в себе поборола… Что же тогда, влечение, желание, взаимная страсть? И ведь они, чёрт возьми, никуда не делись… Смотря на Хельмута, словно затравленный зверь на охотника, Кристина чуть попятилась. Поправила серебряный поясок, надетый поверх простого шёлкового синего платья с передней одинарной шнуровкой, отбросила на спину длинную каштановую косу. Невзирая на страх, что те неправильные, неуместные, греховные чувства к другу вновь возникнут в её душе и что она уже не сможет им противиться, Кристина продолжала навещать Хельмута, следила, чтобы он принимал целебные отвары и соблюдал предписания лекаря, помогала есть и в целом идти на поправку — а он уверял, что после её возвращения стал чувствовать себя намного лучше. Видит Бог, у неё как у правительницы Нолда и так было дел по горло после окончания очередной войны, но хотя бы на часок-другой в день Кристина всё равно заходила к Хельмуту. Из-за этого приходилось меньше отдыхать, уделять себе время и спать, вот, видимо, она и заснула в кресле в чужой спальне… Впрочем, про неё с бароном Штольцем уже наверняка весь Эори шепчется, что ей терять? Последние несколько лун они проводили вместе много времени, часто оставались наедине, в люди выходили тоже вдвоём… Как говорят крестьяне, сгорел сарай — гори и дом. Не глядя ему в глаза и всё никак не желая отпускать несчастный пояс, Кристина проговорила: — Мне лекарь после битвы даёт успокаивающие настойки, вот и клонит в сон не там, где нужно… — Она едва заметно усмехнулась — если бы дело было только в настойках! — И, видимо, побочные действия этих настоек — кошмарные сны, — добавила она со вздохом. Хельмут всё же коснулся её плеча — Кристина вздрогнула, подняла на него испуганный взгляд… Что же в их жизни пошло не так, если обычный дружеский жест поддержки вызвал у неё такую реакцию? — И что снилось? — спросил он. Кристина знала, что порой о своих страшных снах, кошмарах, болезненных воспоминаниях рассказывать просто необходимо, чтобы стало полегче, и иногда это даже помогает получше успокаивающих отваров и настоек. Но обычно она выговаривалась мужу… А сейчас неизвестно, жив ли он вообще. Не станет ли то, что она поделится своей болью с Хельмутом, ещё одной ступенью на пути к предательству? Пока она об этом размышляла, Хельмут вернулся к кровати — ясное дело, стоя выслушивать её он бы не смог, ибо ещё недостаточно окреп для этого; Кристина спохватилась и бросилась к нему, уже безо всяких страхов и сомнений поддержала под руку, помогая усесться на край кровати. Осторожно села рядом, так и не убрав пальцев с пояска, но Хельмут вдруг осторожно сжал её пальцы и отвёл руку. Он улыбался без привычного лукавства, вызова или самодовольства — казалось, у него просто не осталось сил на его обычные эмоции. А в белой, с распахнутым воротом и распущенной шнуровкой рубашке и наспех накинутом сверху сером халате он выглядел каким-то особенно уязвимым, беззащитным — и совершенно не способным хоть кого-то соблазнить на измену. — Не думаю, что тебе сейчас интересно меня выслушивать, — покачала головой Кристина, глядя на то, как Хельмут поглаживал её дрожащую от волнения руку. — Отчего же, — пожал плечами он. Она отвернулась. Дело было даже не в том, что ей казалось неправильным раскрывать перед Хельмутом душу настолько сильно, как никогда прежде. Просто… не хотелось вновь мысленно погружаться в те воспоминания, что с годами вроде бы стёрлись из её памяти, но вдруг вернулись вместе с этим проклятым сном. Не хотелось — но придётся, потому что иначе они сожрут её изнутри. Кристина сделала глубокий вдох, и слова полились из её уст неудержимым речным потоком: — Я говорила тебе, что не переживаю из-за убийства Джойса, но… Да, до сегодняшнего дня так и было. Но этот сон пробудил во мне чувство вины и муки совести… Или наоборот: скрытая в глубине души совесть наслала на меня этот сон. В любом случае, сначала мне снился момент его убийства, причём в таких подробностях… — Вспомнив яркий, оглушающий звук, с которым панцербрехер рвёт звенья кольчуги, входит в живую плоть и пронзает внутренности, с которым кровь хлюпает в ране и капает на землю, Кристина поёжилась. — Потом я вдруг вижу родительскую спальню, беременную маму — и себя семилетнюю. — Беременную? — осторожно прервал её Хельмут. — Но ведь ты единственный ребёнок, разве нет? — Остальные… умирали, — призналась Кристина. Ей было крайне неприятно об этом думать, в том числе и из-за чувства вины, и из-за мерзкой, ядовитой, бесчеловечной гордости за то, что она всё же осталась единственным ребёнком и унаследовала Нолд. — Я помню два раза по меньшей мере, когда мама была уже очень… сильно беременна, — невесело хмыкнула она, — а потом почему-то ребёнок не рождался. Полагаю, случались выкидыши или мертворождённые, а мне об этом не рассказывали, чтобы не пугать. Она не верила, что сказала это вслух. Не верила, что вообще вспомнила об этом, что вскрыла этот гнойник на своей памяти… Но, с другой стороны, это ведь было очевидно: лорд и леди, родив дочь, наверняка попытались бы произвести на свет хоть одного мальчика… По крайней мере, в Эори многие знали, что леди Лилиан была беременна не единожды. В том числе и Генрих, служивший оруженосцем у лорда Джеймса. Но с ним Кристина этого вслух не обсуждала, даже во время собственной беременности, когда делилась всеми своими страхами и опасениями… Старалась не вспоминать и наедине с собой, в те редкие моменты, когда она жалела, что у неё нет брата — с ним вынести все выпавшие на её долю войны и испытания, возможно, было бы легче. Не делалась с подругами, даже с Натали, с самым понимающим человеком из всех, что Кристина знала. А Хельмуту вот сказала. Чувство вины, и без того голодным зверем глодавшее её душу, в тот миг особенно неистово вонзило в неё свои отравленные клыки. Захотелось прижать ладонь к груди, чтобы унять эту боль, но Кристина понимала — это бесполезно, против такой боли не поможет ничто. — В общем, во сне я видела сцену, где мне семь лет, а мама, усталая и будто бы разозлённая, сидит передо мной, — продолжила она наконец севшим голосом. — Я до сих пор помню этот день, хотя и… стараюсь не вспоминать лишний раз. Там был какой-то торжественный приём в Эори, кажется, не помню, по какому поводу… Мама была месяце на восьмом и отвратительно себя чувствовала, но всё равно вызвалась присутствовать, поэтому я тоже должна была туда явиться, чтобы всей семьёй, ну, ты понимаешь. — Хельмут кивнул, едва заметно улыбнувшись — видимо, его позабавила сбивчивость и некоторая путаность её речи. Он слушал внимательно, вдумчиво, не сводя с Кристины пронзительного взгляда — под ним даже было чуть неуютно, и она старалась не смотреть ему в глаза. — Но я, вместо того чтобы собираться, пошла с Джойсом гулять по каким-то зарослям крапивы. Хельмут не перебивал, но его поистине изумлённый, полный недоумения и некого недоверия взгляд был красноречивее любых слов. Кристина даже нашла в себе силы ухмыльнуться, хотя в глазах уже стояли горячие слёзы, в горле будто бы застрял ком, а руки, несмотря на продолжающиеся мягкие поглаживания Хельмута, дрожали всё сильнее. — Он очень любил меня, когда я была маленькой, — сказала она с горечью. — Мы часто проводили время вместе, особенно когда родители были заняты. Правда, сейчас я понимаю, что те развлечения, которые предлагал дядя, маленькой леди не очень подходили, но, с другой стороны, не они ли сделали меня той, кем я являюсь сейчас? То есть не изнеженной девчонкой, что не способна за себя постоять, а сильной женщиной, умеющей защитить и себя, и своих близких. Впрочем, роль родителей Кристина тоже не преуменьшала: пробивной характер ей достался от матери, а отец нанял для неё лучших учителей фехтования и, несмотря на традиции и общественное давление, воспитал из неё, дочери, достойную наследницу. Но Джойс и правда, кажется, искренне любил свою маленькую племянницу, оттого Кристина так болезненно восприняла сначала его отъезд из Эори и, как выяснилось впоследствии, вообще из королевства, а потом и предательство — то, что он бросил её в беде в самый трудный момент, а затем явился на готовенькое. Отчего он так резко поменял своё отношение к ней? Хотя почему же резко… Наверняка дядя годами взращивал в своём сердце зависть и ненависть к Кристине, получившей всё, чем владел лорд Джеймс, и всё, чего Джойс как младший брат оказался лишён. А она, эдакая злодейка, ещё и делиться не захотела… — В общем, отцу пришлось проводить приём одному, — продолжила Кристина, — потому что мать разволновалась, плохо себя почувствовала, пока меня разыскивали… Когда Джойс меня привёл, я помню, она долго на него кричала, даже чем-то кидалась, помню осколки на полу… Я просто стояла в стороне и ждала своей участи. Потом Джойс ушёл, но мама мне ничего не сказала, просто села, спрятала лицо в ладони… Кристина в красках помнила, как осторожно подошла к леди Лилиан, сначала попыталась коснуться её, но так и не посмела, затем начала звать… Долгое время мама ничего не отвечала, Кристине даже показалось, что она плачет, но, когда она отняла руки от лица, слёз видно не было. Леди Лилиан окинула дочь взглядом строгим и разочарованным, глубоко вздохнула, чуть потрепала по взлохмаченным после прогулки волосам… Попросила больше так не делать и ушла. — После того случая я не видела маму несколько дней, а когда увидела, беременной она уже не была, — после долгой паузы выпалила Кристина и вновь замолчала, прикусив нижнюю губу, чтобы не разрыдаться, словно дитя. — Ты думаешь, твой поступок спровоцировал преждевременные роды? — осторожно предположил Хельмут, крепче сжав её руку. — Я не знаю, — честно ответила она. — Как я могу себя винить, мне же было всего семь, и я была под влиянием дяди… Тут уж скорее он виноват, но в то же время… Семь — не два года, не три, уже вполне осознанный возраст… Джеймсу сейчас четыре, и порой мне кажется, что он нарочно причиняет мне боль, намеренно меня расстраивает, будто я перед ним в чём-то виновата. Но я уж точно не хотела как-то навредить маме… Последние слова она выдавила из себя из последних сил — рыдания сковали её горло и помешали договорить, слёзы бесконтрольно полились по щекам, и захотелось упасть на пол, как ребёнок, свернуться клубочком… Но, слава Богу, рядом оказался Хельмут. Он выпустил её руку и тут же прижал Кристину к себе, заставив уткнуться лицом в плечо. Погладил ладонью её затылок и спину, чуть сжав пальцами ткань платья. Кажется, он что-то шептал, но Кристина ни слова нее расслышала из-за собственных рыданий, громких и отчаянных. Но поздно о чём-либо жалеть, ведь прошлого не вернёшь, ничего уже не исправишь. Не попросишь прощения у мамы вновь, не предотвратишь ни тот выкидыш, ни падение Джойса в бездну, из которой не выбраться… Да и как она, семилетняя девочка, могла это всё предотвратить? Что бы она сделала тогда, что должна была сказать, как поступить? Она была ребёнком и вела себя как ребёнок. Зачем сейчас себя винить, когда прошло больше двадцати лет? Немного успокоившись, Кристина нашла в себе силы отпрянуть от Хельмута, хотя ей было очень спокойно в его объятиях; ей нравилось ощущать щекой нежный лён его рубашки, а под ним — тепло его тела, слышать биение сердца и ровные тихие вдохи и выдохи. Хельмут, кажется, и впрямь чувствовал себя лучше, а вот Кристина, наоборот, что-то раскисла… Она отстранилась; его ладонь по-прежнему лежала на её спине, а смотрел он с сочувственной улыбкой. О ранах и неважном состоянии здоровья свидетельствовал лишь взгляд — как и прежде, усталый, болезненный, но при этом он всё-таки светился странной, необъяснимой нежностью. — Прости, — пролепетала Кристина всё ещё сиплым от слёз голосом, — не нужно было мне… — Наоборот, — возразил Хельмут, чуть надавив на её спину — заставив опять прижаться к нему, положить голову на плечо… Поймав её вопросительный взгляд, он пояснил: — Я наконец-то снова увидел в тебе человека, а не бесчувственную машину для убийств.