Боги не ведают, каково мне

В узких промозглых коридорах воняло сыростью, гнилью и крысами. Вокруг лязгали цепями слабо бунтующие узники подземелья и диковинные звери, требуя еды, воды и естественного света, но солнце не смело добраться до этого богами забытого места. Только на темных стенах от постоянных сквозняков подрагивало пламя факелов. Два огромных вооруженных до зубов стража вели Персиваля через проходы, кверху сходившиеся в каменные арки, низко нависающие почти до самой макушки так, что изредка приходилось нагибаться. Даже в этих самых дальних закоулках подземного лабиринта слабым гулом слышался шум, исходивший от поверхности огромного стадиума. Персиваль шел смирно, прекрасно зная, что именно его ждет здесь – не в первый раз он брал оружие в руки, сражаясь не с равными воинами, а с почти калеками, животными, пленными, разделяющими и его судьбу. Веревка грубо врезалась в руки Персиваля, саднило место ушиба чуть выше большого пальца – это раздражало. Но его уже ничего не трогало, не волновало, по сути. Весь мир, меняясь, переворачивался. Совсем не важно, что Персиваль влачит свою жизнь в темной камере, что протыкает копьем горло мальчишки, еще не имеющего даже пушка над верхней губой, что в беспамятстве следит, как из грудины человека, с которым он утром делил трапезу в сыром подвале, струей вытекает кровь. Важно только то, что он берет в руки меч – и кем бы он ни был, как и кого бы он ни убивал, с какими бы ранами ни возвращался – ему, как победителю, дадут большую плошку еще дымящегося мяса, хлеба и вина. Персиваль существует здесь и сейчас. Один из сопровождающих охранников в кованом шлеме дернул Персиваля под локоть, и тот покорно свернул в подземном проходе, ведущем в отсек, где арки становились невообразимо высокими по сравнению с камерами, в которых жили пленники. Здесь через редкие потолочные щели падал песок, мешавшийся с прямыми лучами солнечного света. Персиваль задрал подбородок выше, чтобы посмотреть на это, но падавшие едкие песчинки щипали глаза, заставляя вновь опустить лицо. Рев и топот толпы здесь слышался сильнее всего, заглушая последние ясные мысли в голове. «Трибуны», – подумал Персиваль, прикинув, под каким именно наземным местом его сейчас вели. Персиваль хотел только одного – увидеть Солнце, свое древнее божество, которому возносили хвалы еще его отец, и отец его отца, и все предки, живущие на зеленых и скалистых склонах земель родного племени. Охранники остановились рядом с огромными деревянными воротами, и Персиваль почувствовал, как сзади развязывают веревку и тычут палкой в бок, требуя развести руки в стороны, чтобы можно было пристегнуть латное снаряжение. На него нацепили, не завязав, старый римский шлем, вложили в руку покоцанный меч, в другую – прямоугольный щит и отошли, опустив решетку и оставив стоять одного в ожидании. В такие моменты Персиваль медленно считал глухие удары своего сердца, едва шевеля пересохшими губами. Со стороны это могло выглядеть, будто он возносит молитву, но Персиваль прекрасно знал, что его богам не добраться до этого ужасного далекого места. Даже если Солнце и видит его в моменты боя, то оно все равно остается равнодушным к ходу всего, что творится в мире людей. Или нет? В любом случае, Персиваль не задавался вопросом, почему еще жив. Он просто тихо, одними губами, вторил счетом ударам сердца. Персиваль услышал скрип деревянных ворот о каменный пол и закрыл глаза, спасая их от белого света длинной арены. Постояв немного в тени ворот и привыкнув к яркости наземного мира, он сильнее сжал пальцы на прохладной рукояти меча, двинул рукой, разминая еще болевшее плечо, и двинулся навстречу оглушительному реву безликой толпы. До самых небес возвышались огромные трибуны, до половины заслоняя от взора синие небеса. Люда было настолько много, что почти невозможно разобрать ни лиц, ни одежд, даже с таким ястребиным зрением, как у него, хотя Персиваль прекрасно знал, где именно сидят римские богачи. Он обвел взглядом нижние ряды на противоположном конце, где в длинных белых одеждах располагались патриции и сам Император, окруженный войнами в красных плащах. Все равно, кто они, сколько золота в их кожаных мешках и где они сидят. Персивалю они не нужны. Они его не касаются. Персивалю одинаково чужды и свобода, и плен. Все так, как есть. Поэтому он прикрыл глаза и двинулся к центру этого маленького кровавого мира, где убийство – единственная возможность существовать. Все просто. Дойдя до середины арены, Персиваль нагнулся и зачерпнул ладонями обжигающе горячий песок, растирая между пальцев желтую пыль – меч не выскользнет из потных ладоней. Гладиатор. Повелитель меча. Персиваль поднял взгляд к небесам, откуда солнечный диск взирал на него в ответ. Равнодушно. Сам Персиваль был такой же. Он зажмурился, но все еще четко видел под собственными веками отпечаток антрацитово-черного круга. Та монета, которой ему вперед заплатили за сегодняшний бой. Крики вдруг стали громче, и Персиваль обернулся: из тех же самых ворот, только что им оставленных позади, вышел огромного роста человек, лицо которого от самого лысого лба и поперек пересекал глубокий шрам, заканчивающийся где-то над верхней губой. Курчавая черная борода была такой длинной, что почти доходила до голой груди. Большой. Персиваль прежде видел такую длинную растительность только у старцев, зачем она гладиатору – он не знал. Здоровяк вскинул руку, держащую изогнутый меч, похожий на топор, вверх, и толпа забила руками и затопала еще громче. Персиваль не двигался. Он наблюдал за тем, как в окружную обходит его соперник. Неповоротливый. Здоровяк что-то выкрикнул и сделал резкий выпад в сторону Персиваля, который, впрочем, даже не прилагая усилий, увернулся и побежал прямо на соперника, который тут же отпрянул в сторону. Персиваль резко затормозил сзади здоровяка и через разворот ударил его своим щитом по бритому затылку. Бородач опустил голову и захрипел. Затем он обернулся, где секунду назад был Персиваль, и махнул туда кривым мечом. Медленный. Своим маленьким круглым щитом он наотмашь ударил влево, задев больное плечо Персиваля, и тот замедлился и припал на одно колено. Здоровяк тут же схватил его за конский волос в шлеме, но Персиваль откинул свой щит, дернул конец кожаного шнура и откатился вбок, оставляя воина пялиться только на шлем в своей руке. Тупой. Воспользовавшись паузой, Персиваль снизу, по кромке самого поля, по воздуху провел свой меч и со свистом рубанул конкурента под колено, отчего тот взвыл и махнул мечом-полумесяцев в ответ, все же задев лоб. Персиваль знал, что соперник обездвижен, поэтому выпрямился в полный рост, сжимая одной рукой оружие, а второй – стирая струйку со лба и брови и тупо пялясь на до черноты темную в солнечном свете кровь. Он еще не знает, насколько серьезна рана и его ли это кровь вообще. Однако он обошел здоровяка сзади и плашмя стукнул своим мечом по руке, чтобы тот выронил свое топороподобное оружие, но тут же предусмотрительно отошел сзади на некоторое расстояние. Толпа ликует. Персиваль вскинул взгляд к небу, упираясь карими глазами в вечную синеву высокого неба и часто дыша. Он никогда не просит истины, не жаждет ответов, да и вообще вопроса не задает, он только чувствует, как в такие моменты по лицу и взмокшим волосам льется солнечный свет и тепло. И сейчас он знает, что он один такой на целой земле, и глаза слезятся от этого вечно сияния. Персиваль опустил взгляд на императорскую трибуну и увидел фигуру, держащую руку прямо перед собой. Поверженный гладиатор со смирением опустил голову и ждал вердикта, надеясь на лучший исход. Надежды не оправдались: как только Персиваль увидел опущенный вниз палец, он уперся ногой в спину соперника и резко рванул лысую голову вверх и в сторону, с хрустом ломая хребет. Еще какое-то время Персиваль постоял, слыша вместо рева толпы только звук переломанных костей, и, отбросив меч себе под ноги, двинулся к деревянным воротам, выпустившим его с поля боя обратно в темноту и вонь подземелья. – Отец, почему он его не пощадил? – спросил коротко стриженый паренек, сидевший на трибуне позади своего отца. – Повелитель приказал это сделать, ты же видел, Криденс, – седой старик при этих словах улыбнулся и слегка наклонил голову к Императору, возвышающемуся на неком подобии небольшого трона по левую руку от самого патриция. – Если бы он отказался, то должен был бы заплатить своей жизнью. – Купи мне его, отец, – Криденс практически кричал это в ухо советнику, пытаясь заглушить крики наблюдавших за поединком. – У нас и так предостаточно рабов, выбери любого из дома. – Но, отец… Сцевола уже стар, а своего у меня нет, – юноша все никак не унимался – Тебе давно пора иметь своего раба, – согласился Катон. – Но этот обойдется нам слишком дорого. Утром на торговых рядах ты можешь купить себе любого другого. – Пожалуйста, отец! Я прошу тебя! – Криденс не успокаивался. Старый Катон никак не ожидал такого рвения от обычно тихого, точно гладь озера, спокойного сына. Криденс родился, когда сам императорский советник был уже в преклонном возрасте, поэтому мальчик имел все шансы и возможности для того, чтобы быть самым избалованным ребенком Рима, но тот был кроток, ни о чем не просил, вечно жался к подолам одеяний своих уже взрослых сестер, либо, уже выросши, просиживал часами за свитками в домашней библиотеке. Поэтому старик никогда не отказывал даже в самой маленькой редкой просьбе сына, но покупка раба-гладиатора обошлась бы действительно дорого: на эти деньги можно было бы купить двадцать крепких мужчин-галлов. Да и зачем он? Советник Катон посмотрел на сына, вздохнул и отвернулся, поджав губы, а Криденс обреченно смотрел в спину удаляющемуся гладиатору. *** Утром старый Катон под охраной повел своего драгоценного единственного сына на огромную торговую площадь. Обычно он не брал Криденса с собой в столь небезопасные места, но тому уже давно пора по статусу иметь личного раба. Как бы хотел старик, чтобы его неловкий, тихий, но способный в учениях и искусствах сын подольше оставался маленьким, но Криденс с каждым днем становился все взрослее и взрослее, а здоровья у самого Катона не прибавлялось. Сын должен был впоследствии получить и богатство, и статус, ведь он единственный наследник рода. В конце концов, сам Катон в восемнадцатую весну кутил на пирах и обнимал женщин за сладкие, аппетитные пышности, а не засыпал ближе к полуночи щекой на разложенных свитках, но тогда и время ведь было другое. Даже редкие визиты в их дом Нутоса и Марка – друзей детства Криденса – радовали мальчишку больше всего, но не могли расшевелить его настолько, чтобы тот предпочел шумный пир тихому домашнему ужину и беседам. Отец надеялся, что со временем сын приобщится и к этому, вот и начал брать Криденса на публичные мероприятия, вроде театральных представлений и гладиаторских боев. Кто бы мог подумать, что Криденс, сначала почти скучающий на всех игрищах в Колизее, настолько проникнется зрелищем, что будет весь вечер и все сегодняшнее жаркое утро клянчить себе гладиатора. Он же и деревянный меч в детстве в руках не держал – все бегал за сестрами, – откуда такое рвение? – Нет, отец, прошу тебя! – не унимался Криденс, догоняя отца среди узких рядов с прилавками. – Он же воин, тебе не придется тратиться на мою охрану. – Черта с два я дам этому варвару меч! – Катон знал, что сын дело говорит, но все равно эта напористость уже выводила из себя. – Дикарь прирежет им тебя в первую очередь. В итоге, мальчишка упирался до последнего да так и не выбрал себе раба, хотя отец и предлагал ему купить совершенно любого, даже самого дорогого на этой площади. Они ходили меж тесных рядов и высоких помостов довольно долго, что и солнце поднималось все выше и выше. Не рискнув попасть в самое пекло, советник махнул рукой на не сумевшего определиться сына, кинул несколько монет торговцу тканями, приказал охране взять длинные суконные свертки, и увернул Криденса под локоть на нижний проулок, через который без труда под тенью оливковых деревьев можно было добраться домой до того, как полуденное солнце начнет жечь непреодолимым зноем. К моменту, когда они завершали свой медленный путь, солнце уже так начало раскалять светлые камни, вмощенные в городскую дорогу, что воздух подрагивал над самой землей, искажая дальние силуэты прохожих. Катон строго-настрого запретил сыну даже заикаться о покупке этого варвара с арены. И Криденс покорно молчал. Он молчал и день, и два, и месяц, без аппетита ковырялся в своей тарелке с едой, но, впрочем, своего неудовольствия больше никак не выказывал.