Боги не ведают, каково мне

Редкие низкие облака порезами бороздили лазурное небо над Римом, скапливаясь в расплывчатое марево над горизонтом. Усталый Катон тер виски, надеясь избавиться от пульсирующей головной боли, накатывающей с особым рвением в такую погоду. Этот утренний разговор ему не нравился. – Семнадцать тысяч рупий, Советник, – неумолимо повторял, крепкий римлянин, покупавший и продававший рабов-иностранцев для боев в Колизее. – Нет, Гайус, этот раб не стоит так дорого, – Катон раздражался все сильнее. – Я же говорю Вам, этот чужеземец не так молод, но очень крепок. Он приносит в год до сотни тысяч рупий, не проиграл ни одного боя за этот год. Старик отошел на пару шагов и немного поразмыслил, прикрыв глаза и сжав пальцы на переносице. – Я дам тебе девять тысяч. Только по старой дружбе. – Он опытный воин, Советник. Мне не хочется отдавать такого умелого гладиатора, – хозяин рабов оставался непреклонен. – Да мне не нужен гладиатор! – выпалил старик. – Мне нужен раб! – Зачем же Вы тогда хотите купить его? – спросил Гайус, приподняв бровь. – На рынке полно рабов, уж мне это ведомо, Советник. – Мой сын… Он уперся. Малец ни в какую не хочет уступать. Я дам тебе двенадцать тысяч. Это мое последнее слово. – При всем уважении… – торговец склонил голову. – Да ты чертов жадюга, Гайус! Семнадцать тысяч рупий – это настоящий грабеж! Боги покарают тебя за твою ненасытность, знай это. «А Вас за скупость, Советник», – хотел бы произнести мужчина, но не стал, уперев взгляд в носки собственных сандалий. Катон давно предполагал такой исход дела, поэтому решил не говорить Криденсу о своем утреннем походе, и совсем не удивился, уйдя от Гайуса ни с чем. Уж что-что, а в людях старых советник Императора разбирался хорошо. Долгая служба, длинною в жизнь, закалила характер, постоянные политические дебаты давно подняли красноречие на самый высокий уровень, а запутанные интриги развили хитрость и проницательность, сделав Катона настоящим мудрецом. Даже на склоне лет старик, съедаемый подагрой, разумом был свеж, как немногие мужи Римской империи, даже приближенные правителя. Нерон был поражен гордыней, но не страдал глупостью, поэтому прекрасно знал, что такого ценного советника всегда можно удержать либо страхом, либо монетами и щедрыми дарами. Император выбрал второе. *** Персиваль сидел на соломенном настиле камеры, облокотившись спиной о холодную стену, и медленно пожевывал хлебную лепешку, припудренную зажаренной мукой и солью. Так, проводя бесконечно длинные вечера в сыром подземелье, он часами слушал истошные крики пленников, постепенно сходивших с ума от давящего полумрака и страха близкой смерти, однако сам Персиваль разумом оставался чист. Он устало провел рукой по привычно грязным волосам и слегка ощупал запекшуюся кровь на лбу у самой кромки волос. Порез совсем не болел, и это удивляло бывалого гладиатора. Должно быть, рана не так глубока, как показалось сначала. В следующий раз может не повезти. Вспомнив о вывихнутом плече, Персиваль выкинул левую руку вперед, подпирая ее коленом, и стал сжимать и разжимать кулак, чувствуя немного режущую боль выше локтя и в плечевом суставе. «Нужен щит поменьше», – прикинул гладиатор, трезво оценив свои возможности. В этот момент решетчатая дверь распахнулась и на пол камеры охранники вкинули мужчину, лицо которого распухло от ударов. Новый узник открыл глаза, затем опять наморщился и съежился на редкой напольной соломе. Персиваль мельком оглядел его скудное, перепачканное кровью и грязью одеяние, пальцами отломил добрый кусок лепешки и бросил ее. Незнакомец с жадностью вцепился в хлеб, подобрал ноги под себя, усаживаясь к противоположному краю стены, и Персиваль заметил, что у того к боку лица сильно оттопыривается распухшая верхняя губа так, что даже есть практически невозможно, однако он поднимал ее двумя пальцами и проталкивал в рот рваные кусочки скромной пищи. Закончив трапезу, мужчина почти под нос на своем языке буркнул: – Спасибо. И Персиваль изумился, узнав наречие одного из южных племен своей родины. Он приподнял широкие брови, потер переносицу и спросил на родном языке: – Ты бритт? – Мама была р’абыней… И я тоже р’аб, – запинаясь и совсем невнятно проговорил незнакомец. – Так ты не видел мою землю? – Я пр’ожил не больше девяти зим, как р’имский легион напал на мою валлийскую дер’евню. Отбились, но меня и мать успели забр’ать солдаты, – распухшая губа и прожитые годы вдали от дома мешали ему говорить. Персиваль и сам понимал, как беспощадно время клоками вырывает из памяти некогда ясные воспоминания о родной земле, оставляя только призраки запахов, домов, людей, поэтому не стал прерывать возникшую паузу, давая случайному собеседнику собраться с мыслями. И как сам гладиатор по рыжине в волосах сразу не понял, откуда этот изувеченный? – Десять лет я ср’ажался на ар’ене в Помпеях... – наконец, продолжил мужчина. – Сюда меня пр’инесли найти бр’ата, котор’ого, я слышал, пр’ижила мать на свободе с каким-то р’имлянином. У них богатая семья, они меня купят… – Как твое имя? – спросил Персиваль, усмехаясь какой-то детской надежде собеседника. – Здесь меня называют Гайпор’ом. Мать кликала меня Иоло. – Я Персиваль. Не откликаюсь на другие имена, поэтому хозяин арены и охрана привыкли звать меня так. – А ты кр’епкий ор’ешек, р’аз огр’ызаешься с хозяевами, – Гайпор со сдавленным хрипом засмеялся. – Ничего, это вр’еменно… Они всех ломают. – Они мне не хозяева, – отрезал Персиваль, чем вызвал еще один приступ задушенного смеха собеседника. – Ну, да, как же… Ты жр’ешь их еду, пьешь дур’илово вино и дер’ешься тогда, когда они скажут. Настоящий цепной пес. Ты – р’аб. Персиваль слегка подался вперед, угрожающе округлив глаза, которые поблескивали белками в полутьме камеры, и очень глухо, но четко сказал: – Что ты знаешь о моей жизни? А? Я кровью добываю каждый свой день, забирая чужие. И жрешь ты и пьешь, только если победил. А что лучше этого, по-твоему? А если по счастливой случайности тебя, проигравшего, оставили жить, то истекаешь кровью на этом самом полу несколько дней, страдая от жажды и голода такого, что готов жрать эту самую прелую солому под твоими ногами, – Персиваль подобрал с поля и сжал в руках редкие сухие стебли. – Лучше всего быть свободным… – Свободы нет, Иоло. Пленник убрал руку от своей распухшей губы, сочащейся скупой полупрозрачной кровью, и с непривычным ощущением принял свое первое имя из уст полудикого гладиатора. *** Его снова вели по узким затхлым коридорам подземного лабиринта, но на этот раз руки не были связаны тонкой веревкой, а снаряжение на него надели еще в камере. Узорчатые морды диких чудовищ буграми выступали на черных нагрудных латах и хвостами переходили через спину на широкие плечи. Персиваль никогда не видел, чтобы на него или на кого-то еще надевали подобные доспехи. «Что-то не так…» – завертелось в голове гладиатора. Он в последний раз глянул, как с потолка струится свет и песок, поднялся по каменному склону и встал у высоких деревянных ворот, прикрыв глаза, чтобы не обжечь их слишком ярким светом. Первое, что он увидел, выйдя на арену, – бездыханное тело гладиатора, ничком лежащее у самых ворот. Хотя окровавленное лицо упиралось в раскаленный песок, Персиваль практически сразу узнал воина, некогда пощадившего самого галла в давней схватке на колесницах. Мертвая рука была неестественно вывернута из-под тела, одна нога была полностью оторвана и лежала поодаль, ступня второй – свисала на тонкой полоске кожи и мяса. Рядом справа лежало еще одно тело, но разглядеть его гладиатор не успел. Страх ударил Персиваля под дых. Он обвел арену взглядом в поисках кого-то еще, и – о боги! – этот кто-то здесь был… Черноволосый мальчишка жался к высокой стене, отделяющей сражавшихся от зрителей, одной рукой держа копье, а второй – неуверенно зажимая рану на шее. Он испуганно таращил глаза то на Персиваля, то на другого воина, выходившего с противоположного конца арены, и почти беззвучно открывал и закрывал рот. «Неужели этот ребенок мог сделать подобное?» – мысленно спросил себя гладиатор, понимая всю невозможность ситуации. Персиваль обернулся на резкий урчащий звук и увидел истинную причину недавней смерти двух крепких гладиаторов. Зверь. Черное невиданное до этого чудовище кралось, сотрясая пространство утробным рыком. Оно прижимало уши к голове и обнажало острые белые зубы, переводя взгляд с Персиваля на мальчишку, затем в два прыжка преодолело огромное расстояние, вцепилось в горло и, как щенка, поволокло худое тело вдоль стены, удушая сильными челюстями. Убедившись, что смерть наступила, зверь мягко отпрянул, рыча и прижимая морду, с которой темными бурыми пятнами капала кровь, до самой земли. Не сводя глаз с животного, Персиваль медленно опустился, почти касаясь земли рукоятью взведенного меча, и сам зарычал в ответ, скаля зубы и широко раздувая ноздри. Черное создание било длинным хвостом, все сильнее вжимало грудину вниз и начало обходить гладиатора вокруг, медленно, но неумолимо приближаясь все ближе и ближе. Оно резко сорвалось с места, вскинув большие черные лапы, и сбило с ног кричащего Персиваля, стараясь добраться до шеи, но только клацало зубами о твердые борта деревянного щита. Его сил хватит совсем ненадолго, гладиатор понимал это: зверь весил гораздо больше, чем любая из его сегодняшних жертв, острые когти случайно задевали кожу, разрезая ее, точно лезвия ножей. В глазах начало темнеть. От монстра разило свежей кровью, и Персиваль свыкся с мыслью, что это последнее, что он почувствует в этой жизни… Кровь и песок. Но большое черное тело, пошатнувшись, рухнуло вбок. Персиваль лежал в луже собственной крови и упирал безумные, распахнутые глазища в небо. Полуденное солнце жгло арену, изредка скрываясь за скупыми перистыми облаками. Следующее, что почувствовал Персиваль, был резкий запах трав и ядов, ударивший в нос. Под прикрытыми веками его глаза различили дневной свет. Даже открыв глаза, он не сразу понял, где находится. Не смея пошевелить даже пальцами, он хотел что-то сказать, но вышел только задавленный стон. – У тебя разорвано плечо и сломана пара ребер, – на латинском произнес над самым ухом лекарь. – Не шевелись. Мужчина обильно наносил густую темно-зеленую мазь на раны плеча, и Персиваль почувствовал, как глухая боль пронизывает все руку и туловище. Он поморщился и сомкнул зубы плотнее, пытаясь заглушить неприятные ощущения, затем в полубессознательном состоянии спросил: – Как я выжил? – Второй гладиатор проткнул ребра зверю копьем. – Кто это был? – прохрипел раненый Персиваль, едва шевеля губами. Лекарь не совсем понял, кого именно тот имеет в виду, поэтому проигнорировал вопрос и продолжил врачевать распонаханные края раны. Персиваль снова провалился в бездонную тьму сна без сновидений.