Боги не ведают, каково мне

Совершенно бледный, Криденс стоял, подпирая стену. Он часто дышал и как-то затравленно поглядывал на Персиваля, который хотел бы подойти, обнять и утешить, усмирив частое биение ухающего сердца в грудной клетке, но все не решался, потому что решительно понимал, что сейчас произошло, но осознание еще не до конца навалилось сухим тяжелым грузом. – Криденс! Ты что… – только и услышал Персиваль, оборачиваясь на шум и лишь краем глаза замечая, как мимо пронесся рыжий человек, грубо задев раба плечом. – Как же долго я тебя не видел! – молодой мужчина крепко обнял юношу, но быстро отодвинулся и в приветствии пожал тому предплечье. – Нутос… Твой отец тоже здесь? – Да, – коротко ответил рыжий мужчина, широко улыбаясь довольно крупным ртом, – но он здесь по делу первой важности. – А Марк? – спросил юноша, выглядывая из-за спины собеседника. – А что Марк? Ты же знаешь: путь его неблизкий. О, Криденс, ты меня не на шутку напугал! Раба своего защищал? – Нутос быстро взглянул на Персиваля и, уже не глядя, указал рукой куда-то в его сторону. – Слава Юпитеру, все обошлось! Пойдем, мне нужно тебе о многом рассказать. Не мог написать, ты же знаешь. Когда шумный рыжий мужчина, держа за плечи, аккуратно повел Криденса вглубь внутренних помещений, гладиатор заметил, как у того усыпано лицо и руки частыми веснушками. Необычно для граждан Рима, а в том, что он гражданин, Персиваль не сомневался: светлые одежды и характерный латинский выговор выдавали в нем богатство и высокое положение. Странно, но такую же медь в волосах гладиатор видел лишь у других рабов. До глубокой ночи молодые люди хохотали, коротая время за увлеченной беседой и распивая вино. Персиваль переходил за ними следом из помещения в помещение, замечал, как чужая рука треплет и гладит Криденса по черным, словно вороново крыло, волосам. Он молча и увлеченно следил за тем, как успокоившийся хозяин медленно погружал в рот крупные виноградины, когда в комнату вошел высокий темноволосый мужчина в воинских доспехах, резко оттряхивающий полы дорожного плаща от пыли. – Ах ты, разбойник! – прокричал Нутос и кинулся на шею высокому и статному, но все же очень молодому мужчине, раздувая ноздри и глубоко вдыхая запах с длинных спутанных волос. Кожа незнакомца была столь же темна, как и у самого Персиваля – опалена солнцем, – на ногах белели несвежие крупные шрамы, дорогое снаряжение ярко поблескивало золочеными вставками, отражая пламя настенных факелов. Он, улыбаясь, направился к скамье, на которой располагался Криденс, и, привстав на одно колено, заглянул тому прямо в глаза. – Ты так изменился, друг мой. Уезжая, я застал тебя совсем ребенком, но сейчас на меня смотришь все тот же ты, но повзрослевший. В ответ Криденс кинул несмелый взгляд и опустил руку мужчине на лоб, сдвигая в сторону длинные пыльные волосы. – Ты ушел всего год назад, не говори так. Дай я тебя хорошенько рассмотрю, Марк! – произнес юноша, несмело улыбаясь. Молодой воин поднялся на ноги, отошел на пару шагов назад и, раскрыв светлый плащ сильнее, покрутился несколько раз вокруг себя. Он гордо вздернул характерный римский профиль с крупным горбатым носом и с жаром произнес: – Ну, такого красавца не то что моя когорта – весь легион не видывал! – Ты ни капли не изменился, – отозвался Нутос, все же с трудом утаивая восхищение в глазах. Криденс распорядился другим слугам истопить огромные медные котлы, нагревавшие воду для продолговатого, с выступами резервуара в полу купальни. Гладиатор слышал от других пленников Колизея, что такие маленькие озера были в публичных центрах некоторых полисов, а особо богатые граждане имели их прямо в своих домах, и вода там была горяча, как в свежесваренной похлебке, но не верил россказням и прежде никогда не видел, чтобы такое наполняли в этом доме. Негустой белый пар валил прозрачными клубами прямо от поверхности воды, и Персиваль, стоя у стены и вдыхая влажный воздух, долго слушал расслабленный разговор своего хозяина с гостями. Он, хоть и не понимал значения некоторых слов, но все же достаточно отчетливо разобрал рассказ высокого темноволосого римлянина о том, что тот с самого детства хотел служить военному делу Империи, командовал несколькими походами в захваченные провинции, даже участвуя в нескольких сражениях. – Война оказалась не так поэтична, как об этом писали в свитках твоей библиотеки, Криденс, – обреченно-серьезно произнес Марк, устало откидывая голову назад. – Некогда великие полисы бедны, обнищавшие люди, словно подвальные крысы, жмутся к привычным стенам, христиане поднимают постоянные восстания против армии Императора. Там бесчинствуют болезни и голод. – Марк… – сочувственно произнес Нутос, едва приоткрывая широкие пухлые губы. – Я ежечасно возносил хвалу Марсу, наверное, поэтому все еще жив… Не так я себе все это представлял, – в итоге выдохнул солдат. Тихий Криденс чуть погодя перевел взгляд от собеседника и уставился, не мигая, на ровную гладь воды. – Наш юный патриций намедни спас своего раба от побоев отца, представляешь? – вдруг весело произнес Нутос. – Поверить не могу! Ты так изменился… – обратился он уже к Криденсу. Марк тихо повел плечом и тут же посмотрел на Персиваля, покорно ждавшего, стоя у стены, и низким урчащим голосом произнес, глядя на мужчину, но обращаясь к Криденсу: – Твой новый раб необычайно хорош собой. Такой горячий и отчаянный. Твои перемены мне вполне понятны. Где ты его взял? Юноша немного замялся и метнул нечитаемый взгляд на Персиваля, замечая, как тот непокорно и спокойно смотрит в ответ, не опуская головы, как следовало бы. – Подойди, – спокойно приказал Марк, и Персиваль, повинуясь, приблизился к ровным краям резервуара. – Сядь. Молодой римский полководец похлопал чужого раба по мускулистым плечам и предплечьям, вытянул руку и огладил щеки, провел пальцем по сжатым губам. Криденс смотрел на это как-то чересчур отчаянно, напрягшись всем телом, но все также сидел по грудь в воде. – Не бойся, милый. Я не буду у тебя его забирать, – ласково произнес Марк, в последний раз бросая хищный взгляд на подтянутые икры и бедра мужчины. – Твой хозяин напряжен, подойди к нему. Персиваль спокойно зашагал в сторону Криденса, опустился сзади него на колени, обвел взглядом покрасневшие уши и осторожно начал разминать шею. Он мягко касался пальцами и горячими ладонями влажной белой кожи, как бы случайно изредка утыкаясь носом в волосы на макушке. Криденс прикрывал глаза и очень, очень шумно выдыхал. На минуту ему показалось, что вода стала еще горячей, и этот жар постепенно подкатывал к разминаемым плечам и опускался вниз, к самому паху, скручиваясь тугим узлом внизу живота. Нутос обменялся короткими взглядом с Марком, поднялся из воды и вышел из помещения, давая знак рабам, оборачивающим его мокрое тело в белые моты ткани, что они на сегодня могут быть свободны. Ни Персиваль, ни Криденс, казалось, не видели и не слышали движения вокруг них. Взгляд гладиатора помутнел, движения стали чуть более плавными. Грубые мозолистые руки легко водили вдоль плеч, постепенно спускаясь все ближе к груди, и Криденс коротко застонал, когда чужая рука обвела темный сосок. Персиваль уже практически перестал двигать руками, только прижимал расслабленное белое тело к себе, обнимая. – Пожалуйста… – выдохнул Криденс, поднимая голову и глядя на мужчину из-за плеча. Опустив руку под воду и огладив мерно вздымающийся живот, Персиваль спустился ниже и уверенно сжал член. Закрывая глаза и утыкаясь носом в шею своего раба, Криденс закинул руки за голову мужчине, что-то неразборчиво шептал, едва прикасаясь раскрасневшимися губами к нежной коже. Он громко охал и шипел каждый раз, когда рука проходилась вдоль ствола, вертелся и выгибался в воде. Наконец, Персиваль губами коснулся краешка уха юноши, прикусил мочку и совершенно откровенно провел языком вдоль всей раковины. Криденс всхлипнул, выгнулся дугой в руках мужчины, и тот рукой почувствовал пульсацию семяизвержения, жадно впитывая всем своим существом частые стоны. Вытащив юношу из воды, Персиваль тщательно обтер его тело, подхватил на руки и отнес в кровать, укрывая белой простыней до самого горла, а сам все так же устроился на полу, прихватив с собой кубок хозяина и почти до рассвета медленно потягивая водянистое вино. *** – Ты не понимаешь, Катон, эти фанатики хотят перевернуть Империю с ног на голову! – не сдерживаясь, произнес Артемис Фидо, главное доверенное лицо Советника. – Я прожил на свете не меньше тебя, друг, поэтому наперед знаю, кто и что замыслил. Пизон, грязный волк, стягивает своих собак ближе к себе, чтобы вцепиться в горло государю. – Имена, Советник! Нам нужны имена! Нерон линчует всех вокруг, случись что, и мы с тобой не будем исключением из правил. Если бы мы хотя бы знали: с какой стороны придется удар… – чуть тише и менее уверенно произнес Артемис, обводя рукой библиотечные стеллажи со свитками. Катон устало тер виски, он прекрасно знал, что идти к Императору, обосновывая свои страхи только интуицией, будет минимум неразумно, поэтому, еще раз обернувшись и убедившись, что разговор никто не подслушивает, продолжил: – Нерон ослеплен гордыней. И доверие его не бесконечно. Но это не важно, Артемис, совсем не важно… Главное то, насколько я и ты преданы Империи, – в конец уставший Советник выглядел до невозможности старым и почти безумным. Он взял со стола только что полученный документ и сжег его в пламени свечи. Только убедившись, что самые последние куски бумаги, побурев, превратились в черные хрупкие хлопья, поднял взгляд на собеседника и сказал: – Спасибо. Мне больше некому доверять. – Я не центурион, Катон. Я не предам тебя, ты же знаешь, – откровенно и как-то печально произнес Артемис Фидо. – Пора отдохнуть: тебе, как и мне, нужны силы. Мы не молоды, но, о боги, ради сыновей должны держать удар. Нутос так молод и неопытен, а Криденсу едва исполнилось восемнадцать. Вот то государство, которое мы защищаем. *** Проснувшись раньше обычного, Криденс все же удивился, не обнаружив Персиваля в своей комнате у кровати, поэтому, едва открыв глаза и оглядевшись, он позвал его по имени, но никто не отозвался. Во внутреннем дворе слышались тихие разговоры и звонкий смех нескольких человек, и, едва заслышав их, молодой господин двинулся к выходу, ведущему из пространства дома в небольшой сад, но внезапно остановился, припав к стене. Картина, открывшаяся его взору, была поистине удивительной: Персиваль, облаченный лишь в одну набедренную повязку, опрокидывал на себя огромный кувшин, наполненный водой. Мускулистое поджарое тело ловко подхватывало один, затем второй пузатый кувшин, струи воды вились перекатами по рельефным мышцам. Криденс, как в трансе, смотрел на блеск золотых от утреннего солнца капель, падающих с кончика носа и ладного подбородка; он впервые видел практически полностью обнаженного Персиваля, и от вида его загорелой кожи в перехватывало дыхание. Вокруг носились несколько рабов-мужчин дома Катона, также поглощенные омовением, женщины подавали им воду, звонким смехом разрезая утренний воздух над садом. То, насколько кардинально отличался этот процесс от того, к чему привык сам Криденс, что это все выглядело, будто легкое нереальное видение, посланное лукавыми богами. Персиваль поднимал голову навстречу широкой водной струе и закрывал глаза, прохладные брызги мелкими пылинками отскакивали от загорелых плеч и груди. Мужчина, почувствовав на себе тайный взгляд, посмотрел Криденсу прямо в глаза и усмехнулся краешком рта, стряхивая капли с волос одной рукой, и, натянув рабское короткое серое одеяние прямо на мокрое тело, направился к молодому хозяину. Дожидаясь возвращения Нутоса с его отцом, Криденс почти весь день сидел в библиотеке, без умолку рассказывая своему рабу о том, как проходила его жизнь в этом доме до появления Персиваля, как в детстве играл со старшими сестрами, которые теперь уже обе были замужем, как подслушивал, сидя под столом, разговоры отца о политике с важными гостями. Гладиатор часто смеялся, немного обнажая белые зубы, делился воспоминаниями о родной деревне, наблюдая, как юноша в изумлении приоткрывает рот в ответ на рассказ о редких белых хлопьях снега, падающих прямо с небес и превращающихся в капли воды, если поймать их на ладонь. – Один раз отец взял меня с собой в северную провинцию, – отозвался Криденс, – там не было снега, но я увидел, как белеют вдалеке макушки гор. И потом несколько раз я читал об этом. А хочешь… Хочешь, я научу тебя читать? – Не знаю… Не уверен. Послушай, я всего лишь твой раб, – ответил Персиваль, обводя теплым взглядом едва растрепавшиеся темные волосы парнишки. Криденс смело вскинул подбородок и потянулся рукой к лицу мужчины, огладил ладонью висок и ровную щеку с едва заметной щетиной. Он придвинулся всем телом еще ближе и оставил легкий поцелуй. – Пойдем, мне нужно тебе что-то показать… – выдохнул Криденс прямо в губы Персивалю и, схватив за руку, повел его за собой. В нижних комнатах располагались разные доспехи и оружие, а также наиболее ценные вещи, принадлежащие хозяину дома: золотые и серебряные кубки, украшения, личные императорские награды. Криденс, не спеша, подвел своего раба к алому раскату ткани, на котором рядами лежали медные монеты, и с загадочным блеском в глазах произнес: – Смотри! Это «Aes grave». Персиваль уставился на старую потемневшую монету, неровные края которой были изъедены временем. Он никогда бы не посмел даже прикоснуться к такому, но Криденс сам пальцем легко поддел ее, взяв в ладонь, но, ухмыльнувшись, положил обратно и сказал: – Ты такой же, как она… Мой дикий галл из другого мира. Мой любимый. Мой Graves. Не зная, что ответить, мужчина просто обнял Криденса, и они простояли так несколько безумно долгих, как показалось самому Персивалю, мгновений. – Когда я стану хозяином этого дома, я дам тебе вольную и эту монету. Пожалуйста, будь со мной все это время… И, если только захочешь, останься и дальше. Пройдя обратно в верхние палаты, Криденс обнаружил, что Нутос еще не вернулся, поэтому сел разбирать некоторые подаренные им свитки, но поняв, что засиделся до глубокой ночи, улыбаясь, потянул Персиваля в свои покои и, усадив его на свою кровать, стал нежно целовать. Воздух в комнате стал сгущаться, ласки становились все более откровенными, и Криденс постанывал, не разрывая поцелуй. Персиваль, понимая, что в любую минуту может сорваться, не выдержал и задал вопрос, который бередил его душу уже много дней: – Почему ты решил меня купить? – Мы – одно. Я это почувствовал, – ответил юноша, поглаживая лицо мужчины, проводя подушечкой большого пальца по густым бровям. – Ты сражаешься так же, как я живу. Без цели. – Криденс… – Колизей – место, которое впервые соединило нас. – Нет… Колизей – это место, которое проклято богами, – грустно заметил Персиваль, вспоминая прожитые годы в подвальных стенах. – Но сейчас, друг мой, все изменится, да? – спросил Криденс. – Мы уедем. О да… Мы уедем! К самым-самым дальним границам Империи. Я больше не смогу без тебя. Персиваль повалил мальчишку на кровать и горячими ладонями ласкал его живот, гладил вдоль часто вздымающихся ребер, вылизывал шею. Молодой хозяин заходился стонами и безумно шептал: – Ты будешь свободным, мой милый Graves. Ты будешь свободным… Криденс выгибался навстречу прикосновениям и подставлялся под столь желанные ласки так, что Персиваля просто вело от запаха, от нежности, от всей этой покорности. Он провел рукой вниз и с силой сжал ягодицы. Криденс чувствовал, как твердая плоть гладиатора упиралась в бедро, чувствовал возбуждение, чувствовал, что сам просто растворяется. Мужчина просунул руку под тогу хозяина и сжал рукой член, неспешно двигая вверх-вниз. Криденс заходился стонами и требовал большего, и, видят боги, Персиваль хотел бы сдержаться, но сам тонул в этом юноше, во всех своих чувствах, отчаянно падая в пропасть, откуда нет возврата. Он сплюнул на свою ладонь и увлажнил тугой вход, нежно поглаживая и растягивая своего любовника, и через несколько мгновений вошел в него. Гладиатор и сам скулил и закрывал глаза, раз за разом проникая в горячее тело, страстно целуя и шумно выдыхая на каждом новом толчке. Криденс был такой желанный, такой узкий, такой близкий, он принимал всего Персиваля, без остатка, без сожаления, вбирая в себя всю его животную дикость и откровенность, трепетал под ним с бойкостью молодого стрижа, так, что мужчина кончил первым и, рыча, излился в тело своего столь покорного хозяина, резко доведя его до финала рукой. Они так и остались спать, обнимаясь, не в силах оторваться друг от друга, целуясь до первых проблесков зари. И Персиваль долго-долго ласкал плечи и бедра юноши, баюкая его колыбельными своего народа, наблюдал, как он то проваливается на минуты в сон, то снова выныривает из полудремы. В один из таких моментов Криденс проснулся и сильно заплакал. Он все никак не хотел успокаиваться, поэтому Персиваль гладил его по мокрым щекам и тихо приговаривал: – Тише, тише, Криденс… Это всего лишь сон. Пожалуйста… успокойся. – Мне снилось, что я был где-то глубоко под землей… И я… я смотрел на тебя и не видел. Это был как будто вовсе не ты, Персиваль. От этого было так больно, что я рассыпался на части, был черным туманом – не больше. – Засыпай, прошу тебя. Успокойся. Да… Вот так, – усмирял гладиатор своего любовника, прижимая его сильнее, целуя вспотевшие виски, поглаживая по волосам. Когда Персиваль открыл глаза, утро уже полностью разыгралось и затопило светом комнату и кровать, в которой они спали вдвоем. Падая ясностью на лицо мальчишке, оно бликовало, путаясь в коротких черных волосах, освещало молодой профиль с точеным кончиком носа и легкой по-римски типичной горбинкой. Персиваль любовался своим личным солнечным богом, и ему казалось, что в этот момент утреннего откровения он впервые в жизни открыл глаза. Щеки Криденса разрумянились, искусанные вечером губы были еще красными и припухшими, и мужчина украл легкий поцелуй, едва прильнув своими губами, и, отстранившись, сам начал потихоньку засыпать. Их разбудили крики, доносившиеся из внутреннего двора.